*** Рихард Вагнер Торжественная мистерия
Рядом с ним - два они расположились с ним под одним деревом. раздаются торжественные звуки тромбонов и труб,
Голос из вышины (альт) Хор: рыцари Грааля, юноши и мальчики, девушки-цветы. Акт I (Оба пажа вскакивают на ноги и, пристыженные, Слышите зов? – своим избранникам (Он тоже опускается на колени рядом с ними; Когда звуки тромбонов и труб умолкают, Ну вот, – и к делу! Час настаёт! Пора царя встречать в купальне... (он смотрит налево.) Должно быть, уж несут его: вот два гонца спешат вперёд... (Со стороны замка входят два рыцаря.) Мир вам! Ну, как сегодня царь? Чуть свет – он к озеру стремится... Но травы, что Гаван отважной хитростью добыл, – надеюсь, помогли ему?
Надежды брось, – ты ведь знаешь всё... Лишь с новой силой вернулась вскоре злая боль; всю ночь страдал он тяжко, и вот спешит теперь к воде.
(печально поникнув головой ) Тщетно всё! Леченье там бессильно, где только милость лечит! – Ищите травы и напитки вдаль летя, по всей земле: спасёт одно лишь, – нет, один лишь!
Но кто же он?
К делу теперь!
(повернувшись вместе со вторым пажом к заднему плану Смотри! Дикарка мчится к нам!
Ха! Летает по ветру грива лошадки!
А! Кундри там?
Наверно, с важной вестью...
А конь задохся!
Мчался в облаках!
Ползёт по земле теперь!
Подметает гривой мох! (Все с живостью смотрят направо)
Вот спрыгнула Кундри с коня! (Кундри торопливо устремляется на сцену, почти шатаясь. тёмный, медно-красный цвет лица, по временам дико сверкающий, пристальный Она подбегает к Гурнеманцу
На! Возьми же! Зелье...
Из каких оно стран?
Тех стран далёких не знаешь ты... Это редкий сок – в Аравии всей сильнее нет уж ничего... Брось вопросы! – Я устала... (Она бросается на землю) (Шествие пажей и рыцарей, несущих и сопровождающих носилки, оставив Кундри, тотчас же оборачивается лицом к прибывшим.)
(в то время, как шествие входит на сцену) Вот он, они его приносят... Увы! В расцвете полном гордой мощи, прославленных героев царь – своих страданий слабый раб! (пажам) Ах, тише! Царь... сейчас стонал... (Пажи останавливаются и ставят носилки на землю.)
(немного приподнимаясь) Вот так! – Благодарю! – Мы отдохнём... Мучений ночь ушла, – в лучах проснулся лес! В святых струях и я найду отраду: затихнет боль, недуга мрак прояснит... Гаван!
Царь, Гаван ждать не стал: целебной силой трав, с таким трудом добытых, он не помог тебе – и полетел искать бальзамов новых.
Самовольно? – Пострадать он может, так мало чтя завет святой! – Беда таким отважно-дерзким: их тайно ждёт Клингзора сеть! – Вы мне покоя не тревожьте! Я жду того, кто мне обещан! «Любовью мудрый» – так иль нет?
Да, так ты нам сказал...
– «простец святой»... и он, быть может, близко... Как знать, – не смерть ли это?..
Но сейчас – ещё испробуй средство... (Он подаёт царю флакон
(рассматривая флакон) Какой таинственный флакон!
Он для тебя в Аравии найден был.
А кем он найден?
Зверьком, что там лежит. – Эй, Кундри, встань! (Кундри отказывается подняться.)
Ты, Кундри? – Тебе я вновь обязан, прилежный наш гонец? Ну что ж, – бальзам твой испытаем мы; спасибо, друг, за труд и верность.
(беспокойно ворочаясь на спине) За что? – Ха, ха! Бальзам бессилен! Ступай! Прочь, прочь! Туда! ( По знаку Амфортаса шествие трогается с места и удаляется в глубину заднего плана. На сцене остаются Гурнеманц, уныло смотрящий в след ушедшим, и Кундри, продолжающая лежать на земле. – Пажи то уходят, то вновь приходят.)
(юноша) Эй! Слышишь, ты! Чего лежишь там, как дикий зверь?
Ведь звери здесь священны?
Да! Но священна ль ты, вот это ещё вопрос!
(тоже юноша) Её волшебный яд, пожалуй, сгубить вконец властителя может...
Гм! Разве она так зла? Как трудно нам порой воителю-брату в далёкий край посланье Грааля доставить, не зная притом, где он! Кто тогда, упреждая нас всех, вдаль летит и мчится назад, удачно, верно исполнив всё? – Кормить её не надо вам, нет от неё вам забот, но грянет беда, – и в помощь вам она стрелой готова лететь, – и никаких не ждёт наград. Быть может, Кундри злобна, но вам-то она полезна!
Не верю ей... Смотри, как зло она глядит на нас!
Язычница, волшебница...
Да, верно, с проклятием на душе... Вновь, быть может, она живёт, чтоб был прощён из жизни прежней ей страшный грех ... Если она свой путь спасенья в беззаветной службе братству ищет, – благ этот путь, и Кундри права: нам служа, – спасёт себя!
А разве невинна она в том, что беда постигла нас?
(подумав) Да, если долго с нами нет её, всегда несчастье нам грозит... Давно знаком я с ней, Но Титурель её знает дольше. как труп холодный Вот так и я нашёл дикарку, когда постигла нас беда, что тот лихой злодей за горами позорно так на нас навлёк. (обращаясь к Кундри) Эй, ты! Слушай, скажи, когда злой враг копьё унёс? Кундри мрачно молчит Ты помочь бы могла тогда!
Мне... всё равно...
Ты слышишь сам!
Она верна, она храбра, – так пусть отыщет нам копьё!
(угрюмо) Ей не под силу... Слабы мы тут все... (сильно волнуясь) О, чудотворное, святое копьё! Ты мне сверкнуло в отверженной руке! – (погружаясь в воспоминания) С таким копьём, Амфортас слишком смелый, ты был злодею страшен, – он весь в твоей был власти!.. Вблизи дворца – царь вдруг исчез из глаз: к красотке жгучей в сеть попал герой, в её объятьях он забылся... Копьё из рук упало... Смертельный крик!.. Бегу скорей: смеясь, стоял волшебник там, схватил копьё и с ним пропал. –
был он тяжко ранен, – и раны кровь унять нельзя!.. (Первый и второй пажи возвращаются со стороны озера.)
Ты видел Клингзора?
(возвратившимся пажам) Царю не легче?
В воде он бодр.
От зелья стихла боль.
(про себя) Нет, эту кровь унять ничем нельзя!..
Скажи нам, отец, поведай всё: ты знал Клингзора, встречался с ним? (Третий и четвёртый пажи ещё раньше уселись у ног Гурнеманца; теперь к ним присоединяются и первые два.)
Титурель, святой герой, – тот знал его... В те дни, когда неверных злая мощь христианской церкви тьмой грозила, он избран был, – к нему в святую ночь с небес спустились ангелы Божьи... Они несли вечери тайной чашу, – святейший Грааль, Куда с креста стекала кровь Его, – Страстей, что кровь пролило... эти, память высших тайн, царю... Святыням он построил храм святой. Вам, посвящённым, ведь известно, лишь чистый сердцем чудесной силой наделённый. пытался к нам примкнуть. Внизу, в долине, как отшельник жил он; а там вблизи цветёт неверных край... Как там он жил, не знаю, к святым стремился! пыл страстей в душе смирить молитвой, он сам плоть умертвил себе, мечтая так к святым пройти, – но с ужасом наш царь отверг его. Тогда безумец в ярости решил служить отныне силе злой, добыть чародейством власть и мощь: ад внял ему... Пустыня стала вдруг цветущим садом, теплицей дьявольских красавиц; там он героям Грааля сети ставит, маня усладой злой и грешной: кто соблазнён, тот не вернётся! Уж многих он у нас похитил! – Царь Титурель, преклонных лет достигнув, вручил державу сыну; и вот Амфортас порешил, борьбу начав, зло чар пресечь... Но дальше вам известно всё: копьё теперь в руках врага! Самих избранников он может ранить и Граалю даже дерзко угрожает! (Во время того рассказа Кундри часто,
Наш первый долг – копьё вернуть назад!
Ха! Кто вернёт, тому хвала и честь!
(после некоторого молчания) Пред одинокой чашей в мольбе горячей пал и Божья слова ждал тоскливо... дивным Мерцаньем и вот бесплотный дух начертал,чудесно как знаменье «Любовью мудрый простец святой: он избран Мной...» (Четыре пажа, глубоко взволнованные, повторяют изречение.) (Со стороны озера внезапно доносятся крики и призывы.)
Ах! – К нам! – Сюда! Эй! – Где святотатец? (Гурнеманц и четыре пажа вскакивают с места – Дикий лебедь усталым полётом он ранен,в воздухе с трудом держится умирая. –
Что там? Пажи Вот! – Здесь! – Летит! То дикий лебедь! – Стрелой он ранен!
(прибегая с озера) О, горе! Горе!
Кем он убит?
(подходя) Приметой доброй он царю казался, кружась так плавно над водой, – и вдруг стрела...
(приводя Парсифаля) Вот он! Вот он! Вот оружье!
(вынимая стрелу из груди лебедя и указывая на него) И стрела, как у него!
(Парсифалю) Скажи, – лебедь убит тобою?
Ну да! Всех птиц с налёту я бью!
Шутя убил? И нет раскаянья в тебе?
Как ты решился, – здесь, в святой дубраве, Ведь звери леса мирно шли к тебе! Ты у них ласку нашёл! Что пропели тебе наши птички? Подругу искал он, летать над озером вместе в круги, крыльями нашу воду святить... Где же сердце твоё? Иль любишь ты по-детски только стрелы пускать? – Нам он дорог был, – а что он тебе? Вот, взгляни, – здесь ранен он, и жизни уж нет: видишь их взор? (Парсифаль слушал его с возрастающим волнением; Постиг ли ты свой грех тяжёлый? (Парсифаль проводит рукой по глазам) Мой сын! Сознал ли ты свою вину? Как мог ты так согрешить?
Не знал я ничего...
Кто ты такой?
Не знаю...
Но кто отец твой?
Не знаю...
Сюда кто тебя направил?
Не знаю...
Как имя твоё?
Их было много, но я теперь уж все забыл...
Не знаешь ничего? (про себя) Такую глупость я видел у Кундри лишь! (Он обращается к пажам, которые собрались в большом числе.) Пора! К царю спешите, на озеро! – Ну! (Пажи благоговейно кладут мёртвого лебедя В конце концов остаются только Гурнеманц, Парсифаль
(снова обращаясь к Парсифалю) На всё ты мне ответил незнаньем; так сам говори, – ну что помнишьтыи знаешь ?
Родимую мать помню, звать Горюшей её; в лесу и в степи пустынной жили мы с ней.
Где взял ты лук и стрелы?
Я сам сделал их, чтоб из лесу орлов гонять могучих.
По виду ты и сам орёл высокой крови, зачем же мать не дала сыночку оружья получше? (Парсифаль молчит)
(по-прежнему лежащая в стороне под деревьями и устремившая острый взгляд на Парсифаля, теперь грубым голосом отвечает за него) Сынок по смерти отца родился, когда в бою сражён был Гамурет; и мать, спасая сына от судьбы такой же, вдали от битв, в пустыне его глупцом растила, простушка! (Она смеётся)
(прислушивавшийся с живым вниманием) Да! И раз в долине мимо меня на чудных животных едут два блестящих мужа; я хотел быть таким же, – со смехом умчались они. Я вслед бежал, но так и не мог догнать их. Пустыней горной шёл я – то вверх, то вниз; то ночь была, то снова день; мой лук меня охранял против больших людей и зверей...
\ Да! Все великаны дрожали пред ним! Отважный ребёнок хищникам страшен!
(удивлённо) Кому я страшен? Скажи!
Злодеям!
Кто угрожал мне, тот, значит, зол? (Гурнеманц смеётся) Кто же добр?
(снова серьёзно) Мать припомни; она тоскует и слёзы льёт.
Уже не льёт: ведь она умерла.
(в крайнем ужасе) Как? – Невозможно! – Ты лжёшь!
Ну да, при мне она скончалась, глупцу привет посылая. (Парсифаль в бешенстве бросается на Кундри
(удерживая его) Безумный мальчик! Насилье опять? (После того, как Гурнеманц освободил Кундри, Парсифаль долгое время стоит словно в оцепенении.)
На что ты сердит? Она не лжёт, притом всё знает; мы верим ей. (На Парсифаля нападает сильная дрожь)
Я... слабею!.. (Кундри тем временем бросилась к лесному источнику теперь рог с водой;
Вот так! Так по завету Грааля: чтоб зло смирить, злу воздайте добром!
(печально отворачиваясь) Добра я не знаю, – хочу покоя... (Пока Гурнеманц отечески ухаживает за Парсифалем,
Покоя мне, усталой!.. Заснуть!.. Будить никто не должен!.. (пугливо вздрагивая) Нет! Ужасно!.. Сна не надо! (Она глухо вскрикивает и начинает сильно дрожать; Сил больше нет! Пора пришла... Надо... надо.. заснуть! (Она опускается, как подкошенная, на заднем плане видны рыцари и пажи,
Уже несут царя назад; высоко солнце; пойдём со мной к смиренной трапезе братской: кто сердцем чист, тех Грааль святой и поит, и кормит. (Мягким движением он закидывает руку Парсифаля себе за голову,
Что значит Грааль?
Сказать нельзя; но если ты его избранник, – ты эту тайну сам узнаешь. Ну вот! – Теперь я вижу, что ты чист: к нему ведь нет совсем пути, и только тот проникнет к Граалю, кого он сам к себе направит...
Далеко мы, – а я едва иду...
О да, мой сын; в пространстве время здесь!.. (Гурнеманц и Парсифаль как-будто идут, лес исчезает, замыкающие в себе обоих путников; затем последние снова показываются в восходящих галереях и словно проходят их. – Раздаются тромбонов; Наконец путники приходят высокими сводами купола, пропадающего в вышине; через этот купол. несётся возрастающий перезвон.)
(обращаясь к Парсифалю, который стоит как очарованный) Теперь внимай! Мне надо знать, ты сердцем чист и прост, но мудростью какой ты наделён? (На обеих сторонах заднего плана открываются большие двери. входят рыцари Грааля за двумя длинными накрытыми столами, и перпендикулярно заднему плану, На столах нет никаких блюд, – поставлены только кубки. – Рыцари Грааля К последнему причастью Кто в сердце нёс любовь, – к бессмертью приобщён, (Через противоположную дверь пажи и братья-служители ему предшествуют четыре мальчика, несущие ковчег, Эта процессия направляется к середине заднего плана, стоит ложе, на которое и опускают Амфортаса. стол, подобный алтарю;
(доносятся со средней высоты зала) в венце терновом, Мир грешный спасая, с весельем Он смертью крестной смерть попрал
(с предельной высоты купола) Здесь Веры Храм! Здесь голубь к вам, посол Христа, слетает! Здесь всем дано святое вино, здесь Жизни хлеб всех питает! (Когда все рыцари заняли свои места за столами, и пение кончилось, наступает полная и продолжительная тишина. Из сводчатой ниши в самой глубине заднего плана, раздаётся, словно из могилы, голос старого Титуреля. )
Мой сын, Амфортас! Готов ли ты? (Молчание.) Мне суждено ли видеть Грааль ещё раз? (Молчание.) Смерть приму ли, не лицезрев святыни?
(в порыве мучительного отчаяния приподнимаясь на ложе) Горе! Мукам нет границ! – Отец мой! Ах, ещё раз ты сам сверши обряд! Жив будь, жив, а мне дай скончаться!
В гробнице жив я милосердием Христа, но слаб я для служенья Граалю. Ты службой грех свой искупи! – Снимите покров!
(запрещая мальчикам открыть ковчег) Нет! – Нет, не в силах я! О, страданье! Кто измерит бездну мук, что мне приносит вид, отрадный вам? Что значит рана, что её огонь против тоски и пытки злой – пред алтарём мой долг вершить! Тяжко наследье, что мне досталось! Я, только я один греховен, и мой удел – служить святыне, безгрешных питать великой благодатью! Спаситель, мною оскорблённый, меня карает страшной карой! – К Нему, в его утехе кроткой в тоске душа стремится: из мрачной тьмы, где сердце стонет, Его достичь я должен! – Вот час настал, – И луч нисходит на святыню святынь... Покров упал... (устремив неподвижный взгляд в пространство) Небесный дар, И болью сладостной охвачен я: источник святейшей крови вливает мне в сердце благодать... Но вот греховная кровь моя безумной волною течёт тогда обратно, – в этот грешный мир страстей, – гонима ужасом диким... И снова мчится она, плотину свою прервав, – здесь изливаясь – из раны Его, тем самым копьём нанесённой мне! Из этой раны Спаситель наш за всех людей страдая, кровавые слёзы спасенья лил в томленьи святом сострадая... Из неё теперь, в священнейшем храме, у стража крови Господней, у вождя дружины Христовой – горячая кровь греха бежит вечным потоком порочной страсти, – и нет преграды для неё! – Помилуй! Помилуй! Милосердный боже! Для смерти блаженной (Он падает в полном изнеможении)
(со средней высоты) «Любовью мудрый простец святой: жди его, – он избран Мной...»
(тихо) Он был тебе обещан... С верою жди и долг исполни свой!
Снимите покров! (Амфортас снова молча приподнимается, медленно и с трудом.
(с высоты) «Вот тело Моё, вот кровь Моя! Завет любви примите!» (Амфортас благоговейно, творя молитву, склоняется над чашей. темнота, постепенно сгущается
(с высоты) «Вот кровь Моя, вот тело Моё! Здесь с вами Я всегда!» ( Ослепительный луч света на хрустальную чашу: пламенеть сияющим пурпуром, Амфортас, с просветлённым лицом, высоко подымает Грааль благословляя хлеб и вино на алтаре.
О, светлая радость! Как милостив ныне Господь! ( Амфортас опускает Грааль, как тьма в зале рассеивается Тогда мальчики снова убирают чашу в ковчег и накрывают Во время последующего четыре мальчика, наделяют всех хлебом и разливают вино в кубки. в том числе и Гурнеманц, который оставил рядом с собою Антифоны (попеременное пение во время трапезы) Голоса мальчиков (с предельной высоты) Хлеб, что мы тогда вкусили, и вино, что мы испили, состраданье и любовь претворили в плоть и кровь. Голоса юношей (со средней высоты) Кровь и плоть, небес даренье, дивной силою креста Дух святой внов
(первая половина) Хлеб вкусив, вновь для труда окрепнет наше тело. Дух обновив, бодро всегда вершайте Спасителя дело! (вторая половина) Это вино новым огнём в крови борцов разольётся, даст нам оно силу с врагом во Имя Христово бороться! ( Они поднимаются с мест с обеих сторон, идут друг другу навстречу и торжественно обнимаются.)
В братской любви блаженство! – Верь и надейся!
(со средней высоты) Верь и надейся!
(с предельной высоты) Верь и надейся! (Во время трапезы, в которой Амфортас не принимал участие,
Ты что же стоишь? Понял, или нет? (Парсифаль вновь судорожно хватается за сердце и слегка качает головой.)
(очень сердито ) Да ты, я вижу, только глуп! (Он отворяет узкую боковую дверь. ) Вон ступай! Уходи скорей! – Но слушай мой совет: впредь лебедей ты в покое оставь! Ищи-ка, гусёнок, гусей! (Он в сердцах выталкивает Парсифаля, с силой захлопывает за ним дверь и уходит вслед за рыцарями. )
(с высоты) «Любовью мудрый простец святой...»
(с предельной и средней высоты) Верь и надейся! (Колокола на сцене) (Занавес задвигается) Акт II (Волшебный замок Клингзора. Подземелье в башне, сверху открытой. Каменные ступени ведут к зубчатой вершине башенной стены. Полом является стенной выступ, нисходящий к глубине сцены; там – бездна, окутанная мраком. Магические орудия и некромантические приборы. Клингзор сидит в стороне, на стенном выступе, перед металлическим зеркалом.)
Теперь пора... Уже влечёт глупца мой замок, – беспечно в сети сам стремится он... Недвижна Кундри – сон сковал её: смирён заклятьем буйный бред. – К делу! Начнём! (Он идёт на середину сцены, спускается несколько глубже и там зажигает фимиам, который тотчас наполняет часть заднего плана синеватым дымом. Затем волшебник садится на прежнее место и с таинственными жестами взывает по направлению к бездне:) Ко мне! Ко мне! Сюда! Восстань от сна; – ты, цвет соблазна! Дочь дьявола! Роза ада! Иродиадой была ты, – кем ещё? Гундрижиа там, – Кундри здесь! Ко мне! Вставай же! Кундри! Раба моя! Явись! (В синеватом свете встаёт образ Кундри. Она неподвижна и кажется спящей; затем начинает шевелиться и вдруг издаёт ужасный крик, как сомнамбула, испугом пробужденная от глубочайшего сна.)
Проснулась? Ха! Ты сегодня снова покорна мне в опасный час! (Раздаётся бурно-жалобный вопль Кундри, постепенно утихающий до робкого визга.) Скажи, где ты пропадала опять? Тьфу! – Там, у презренных святош, где помыкают тобою все? Ужель у меня не лучше? – Ведь мне их царь тобою был пойман, – ха-ха, – безгрешный Грааля хранитель! Зачем же сама к ним бежишь?
(сурово и отрывисто, словно пытаясь овладеть своей речью) А... ах!.. Ночи мрак... Безумье.. О! – Гнев! Ах! Горе!.. Сон... сон... Мёртвый сон... Смерть...
Теперь твой сон развеян, а?
{(всё также) А... проклятьем... О!.. Жажду!.. Жажду!..}
Ха-ха! Ты этих иноков жаждешь?
Там... там... служу я!..
Да, да! Ты зло загладить хочешь, что им причинила сама? Надежду оставь! Святость продажна, – всех их легко купить: любой должен пасть, ласки Кундри изведав, и стать вассалом копья, что я сумел отнять у царя! – Но враг опаснейший к нам нынче идёт: его наивность хранит!
Не... хочу я! – О... – О!
Захочешь! Ты должна!
Мне... воли... ты... не свяжешь...
Но я заставлю!
Ты?
Я царь твой!
Ты чем силён?
Тем, что чары твои превозмог – я один!
(резко смеясь) Ха-ха! Ты святой?
(в бешенстве) Молчи, змея! Исчадье зла! (он погружается в мрачные раздумья) Страшная скорбь! Так дразнит меня сатана за то, что я святыню искал! Страшная скорбь! Непокорных желаний пыл, мук сладострастья адский гнёт – я сам в себе убил навсегда... О, проклятье! Теперь надо мной хохочет ад! Бойся же! Тяжким позором тот поплатится, кто гордо, сильный святостью, тогда отверг меня: в моей он власти! Страж святой в безнадёжном томленьи тоскует, и вскоре, быть может, Грааль буду я хранить! – Ха-ха! Тебе он был люб, Амфортас герой? С ним для блаженства я свёл тебя!..
О, ужас, ужас! Слаб и он! Все – слабы, всех проклятье губит вместе со мною! – О, если б заснуть вечности сном! В нём, в нём лишь спасенье!
Да! Строптивый царь пал к твоим ногам, ребёнка теперь покори!
Ах, не надо...
(поспешно поднявшись на башенную стену) Вот он взбирается к нам!
О, горе, горе! Зачем я проснулась! Надо ли?.. О!
(смотря вниз) Ха! Как красив мальчишка!
О! – О! – Горе мне!
(трубит в рог) Эй, герои! Вы, стражи! Встаньте! Эй! Враг идёт! (Снаружи доносится возрастающий гул. Лязг оружия.) Ха! Как поспешно вассалы толпою бегут к стене на защиту своих прелестниц! – Так! – Смело! Смело! Ха-ха! – А тот не труслив: вот он у Ферриса отнял оружие и храбро сам первый в драку идёт! (Кундри начинает смеяться ужасным истерическим смехом, переходящим в судорожное стенание.) Несчастным безумцам и доблесть не впрок! Он машет мечём, – колет и рубит! (крик Кундри) Ха-ха! Смятенье – и бегство! Победитель всем раны нанёс! Мне это отрадно! О, если б так отважно рыцари все сами друг друга губили! – Ха! Как гордо стоит он на стенке! А розы щёк его нежно играют... По-детски дивясь, он в безмолвие сада глядит... Ну, Кундри! – (Он оглядывается. Кундри исчезла. Голубоватый свет потух: полный мрак в глубине; над стеною яркая синева неба.) Как, – ты уже там? Да, да! Я знал заклятья мощь, что крепко со мной связала тебя! – (снова глядя наружу) Эй, ты, храбрый щенок! Я прорицаний не страшусь! Так юн и глуп, ты в сеть мою попадёшь, невинность сердца сгибнет, – и мне ты будешь отдан! (Он быстро погружается в землю со всей башней. Вместо неё тотчас же подымается волшебный сад, заполняя всю сцену. Тропическая растительность; пышное великолепие цветов. Задний план ограничен зубцами замковой стены, к которой сбоку примыкают выступы и террасы самого замка (в роскошном арабском стиле). На стене стоит Парсифаль и с удивлением глядит вниз, в сад. – Со всех сторон, – из сада и из дворца – в беспорядке устремляются на сцену прекрасные девушки, сначала порознь, затем всё в большем и большем числе. Видимо, только что вспугнутые ото сна, они облачены в наскоро накинутые лёгкие одеяния нежных цветов.
Здесь! Здесь были крики! Стоны! Звон оружия! Горе! Кто к нам ворвался? Где этот дерзкий? Смерть злодею! (порознь и вместе) Мой возлюбленный ранен! – Где мой, я не знаю! – Я проснулась без друга! – Ах, где же мой милый? – Куда вы скрылись?! О, горе, горе! Где милые наши? – В зале столпились! Мы видели кровь и раны! – Скорей к ним на помощь! – Но кто же наш враг? (Они замечают Парсифаля и указывают на него.) Вот, вот он! Вот стоит! Друга Ферриса меч в его руке! Друга кровь на нём я узнаю! – Ну да! На приступ он шёл! – Властителя рог звучал! – Да, мы слышали зов! – Мой герой прибежал, Сбежались все на врага! Но всех он один отразил! – Ах, беда! Мщенье злому врагу! – Он милого ранил! Он друга сразил! – И меч окровавлен! О, жестокий враг! Ты там, ты там! Зачем ты нам столько горя принёс? Клянём, клянём мы тебя! (Парсифаль начинает спускаться в сад) Ах, дерзкий! Смеешь спускаться! (Они быстро отступают перед ним) Зачем ты побил наших милых?
(останавливаясь в полном изумлении) Прекрасные дети! Мог ли я не драться? Ведь к вам, чудесным, они закрыли мне путь!
Ты шёл разве к нам? Ты видел уж нас?
Таких, как вы, я вижу в первый раз: вы хороши – прав я, иль нет?
(переходя от удивления к весёлости) Ты, значит, бить нас не станешь?
Да вовсе нет!
Но зло большое ты нам сделал: конец теперь нашим играм. С кем теперь будем играть?
Да вот со мной! Девушки заливаются весёлым смехом. – Парсифаль всё ближе и ближе подходит к возбуждённым группам; тем временем некоторые из девушек незаметно удаляются за цветочные кустарники, чтобы закончить свой цветочный наряд.
(улыбаясь) О, если так, – останься здесь! И если ты нас полюбишь, мы тем же тебе отплатим: не надо золота нам – мы будем играть на любовь! Хочешь нашей услады, – её добывай игрою! (Удалявшиеся девушки возвращаются в законченных цветочных одеяниях, сами похожие на цветы, и тотчас же устремляются к Парсифалю.
Что вы пристали? – Этот мальчик мой! – Нет! – Нет! – Нет! – Мой!
Ах, плутовки! Украсились тайно! (Пока возвратившиеся девушки теснятся к Парсифалю, остальные девушки, в свою очередь, поспешно покидают сцену и, нарядившись таким же образом, вскоре возвращаются.
(чередующимися хороводами кружась вокруг Парсифаля, как бы в грациозной детской игре, и нежно гладя ему щёки и подбородок) Милый! Милый! Чудесный мальчик! Я твой цветочек! В лепестках моих изведай любовные ласки!
(стоит весёлый и спокойный среди них) Как сладок запах ваш! – Значит, вы цветочки?
(порознь и вместе) Мы сада краса, мы духи ароматов, живой букет властелина! Растём мы здесь, на солнце весеннем, – тебе расцвет наш готовим! Будь же ты другом нам, – любви для цветов не жалей! Если ты нас не полюбишь, – цветочки завянут, погибнут!
К груди меня ты прижми!
Чело твоё я обвею!
Позволь к щеке прикоснуться!
В уста дай мне лобзанье!
Нет, мне! Я всех прекрасней!
Нет, я ароматней!
Нет, я! – Я! – Я! – Да, я!
(мягко отстраняясь от их прелестной навязчивости) Меня вы совсем затеснили! Как играть мне с вами? Пустите, раздвиньтесь!
Что ты ворчишь?
У вас все споры!
Мы спорим о тебе!
Довольно!
(другой) Оставь его: он ждёт меня!
Неправда! – Меня! – Он хочет лишь меня! (Парсифалю) Тебе я не нужна? – Ты гонишь меня? – Иль боишься ты женщин? – Нам не доверяешь? – Какой ты холодный и робкий! Как жаль! Как жаль! Цветам остаётся ласкать мотылёчка!
В нём нет огня! Глупца мы покинем! Такой нам не пригоден!
Тогда он наш избранник!
(наперебой) Нет, наш! – Нет, мой! – Он только мой! И мой! – И мой! – И мой!
(полусердито отгоняя их и приготовляясь бежать) Нет сил! – Бегу от вас! (Вдруг в стороне, из цветочного кустарника, раздаётся голос
Парсифаль! – Слушай! (Девушки, услышав голос Кундри, пугаются и тотчас же оставляют Парсифаля, который тоже останавливается, поражённый).
«Парсифаль»? Однажды мать так меня назвала...
(постепенно появляясь) Здесь – счастье! Парсифаль! Тебе блаженство шлёт привет! – Подруги – цветочки, прочь от него! Вы вянете рано, – не вам он для забавы рождён... Мужей раненых хольте: вас одиноко ждут они...
(робко и неохотно отходя от Парсифаля) Удалиться? – С ним расстаться? Ох, как грустно! – О, горе, тоска! Мы рады всех других покинуть, чтоб быть с тобой, с тобой! Прощай, прощай! Красавец милый, зачем ты ... так прост?.. (Тихонько смеясь, они возвращаются во дворец.)
Всё это видел я во сне? Он боязливо оглядывается в ту сторону, откуда звучал таинственный голос. Там, в раскрывшемся кустарнике, видна теперь юная женщина необычной красоты. Это Кундри, совершенно изменившая свой облик. Она покоится на цветочном ложе; фантастическое полупрозрачное одеяние, приблизительно арабского стиля, слегка прикрывает её тело.
(всё ещё стоя в ожидании) Ты зовёшь меня по имени?
О, светлый, чистый сердцем, «Фальпарси»! О, сердцем чистый, «Парсифаль»! В тот день, когда в Аравии умирал отец твой, Гамурет, могучий вождь, тебе, зачатому во чреве, он это имя дал пред смертью. С такою вестью я ждала тебя; за этим ты и сам пришёл сюда...
Не знал я, – не снилось мне таких чудес, что здесь красой меня страшат... Цветёшь и ты в этой цветочной роще?
Нет, Парсифаль, ребёнок милый! Я здесь совсем чужая... Из стран далёких пришла я для тебя; мне много, много привелось узнать... Я помню мать с ребёнком на руках, малютка что-то нежно лепетал... С тоскою в сердце смеялась невольно бедняжка: очей услада, – ты утешал её страданье! Устлав постельку мягким мохом, тебя баюкала родная; томясь заботой, хранила она твой сон спокойный, а утром будила росою тёмных слёз горючих... Она рыдала дни и ночи, – с тех пор, как твой отец погиб, но твёрдо в сердце порешила тебя сберечь от злых мечей. Вдали от них, вдали от споров бранных мать в тишине сыночка укрывала: дрожала тайно и боялась, чтоб вести света к тебе не проникли... Помнишь её беспокойный зов, когда ты вдаль убегал? Ах, как ликовала, смеялась она, наконец тебя находя! И как лобзала жадно тебя! Ты был ли смущён от ласк таких?.. Ты не ведал тоски её, не слышал жалоб горьких, но вот однажды ты ушёл и не вернулся больше... Бежали дни за днями, – и ждать она устала... От муки сердце разбилось, в груди прервался стон: Горюше жизнь постыла, и... мир дала ей – смерть... (Лицо Парсифаля всё более и более омрачалось. В сильном потрясении он падает теперь к ногам Кундри, сражённый горем).
Горе! Горе! Что я сделал? Где был я? Мама! Мама! Милая мама! Твой сын, твой сын – свёл тебя в могилу? Глупец! Слабый, жалкий глупец! По свету блуждая, мать забывая, – долг свой, долг забывая! Горе! Бедная мама! (Всё ещё лежа, Кундри наклоняется к голове Парсифаля, нежно касается его чела и задушевно обнимает его шею своей рукою).
Ты ещё не страдал, – чужда и сладость утешения тебе. Теперь, познав тоску, – забвенье горя и мук в любви ты найдёшь!
(безутешно) Родная! Родная! Как я не вспомнил? Ах, да я обо всём позабыл! Но что запомнить мог бы я? В тупом безумстве дни текли!.. (Он ещё ниже опускает голову.) Сознанье вину с тебя снимает, познанье безумья тьму разгоняет... Любви познай усладу, как Гамурет познал, – когда жену он нежно и страстно целовал! Любовь сильнее жизни и смерти, – любовью ты на свет рождён... Прими же привет твоей родимой, дар прощальный, – и первый дар – любви!.. (Она совершенно наклонила свою голову к голове Парсифаля и теперь запечатлевает на его устах долгий поцелуй. Парсифаль внезапно вскакивает с жестами величайшего ужаса. Вся фигура его выражает страшную душевную перемену. Он с силою прижимает руки к сердцу, словно унимая нестерпимую боль. Наконец он вскрикивает).
Амфортас! Он ранен! – Я понял! – Меня жжёт эта рана! О, слёзы, слёзы! Жалобным воплем из глуби сердца рвутся они! – О! – О! Страдалец! Царь несчастный! Я видел эту рану... Вот ранен я и сам! Здесь... Здесь! (Кундри глядит на него с изумлением и страхом, а он продолжает в совершенном экстазе.) Нет, нет! Я не в тело ранен! Алым потоком кровь не бежит! Здесь! Здесь – в сердце огонь! Томленьем, ужасным томленьем я весь схвачен и скован весь! О! – Мука страсти! Как всё трепещет и дрожит в греховном вожделеньи!.. (вполголоса, содрогаясь) В тоске глядит он на святой сосуд... Зарделась кровь Христа... Спасенья вестник, кроткий луч всех умиленьем наполняет... Лишь здесь, – лишь в сердце, не стихает пламя!.. И вот Христа я слышу голос... Скорбит Он, ах! Скорбит Он, что осквернён алтарь его: «избави, спаси Меня из рук порочных, грешных!» Слёзы Христа стенаньем громким в душу проникли... А я, глупец презренный, – к забавам детским, буйным я бежал! (Охваченный отчаяньем, он падает на колени.) Спаситель! Боже! Бог Милосердья! Чем искуплю я грех такой? (Изумленье Кундри переходит в страстное восхищение, и она робко пытается приблизить к себе Парсифаля).
Мечтатель мой! Беги от грёз! Взгляни – и лаской встреть любовь! (Парсифаль, всё ещё в согбенной позе, пристально смотрит на Кундри. Она снова наклоняется к нему и делает те ласкательные движения, которые передаёт словами).
Да, этот голос! Так звал он его; и этот взор – я узнаю теперь: так томно ему смеялись очи, улыбка так манила его: так ласково склонялось к нему её чело, так пряди кудрей развевались, так шею обвила рука, так щеки их вдруг коснулась... В союзе тесном с болью жгучей, души спасенье сгубили вмиг уста! – Ах, этот поцелуй! (При последних словах он мало-помалу приподымается, теперь он окончательно вскакивает на ноги и отталкивает от себя Кундри.) Преступница! Прочь от меня! Дальше, дальше, – навек!
(в порыве бурной страсти) Жестокий! Когда к страданьям чужим ты чуток, – имей и ко мне сожаленье! Ты искупитель, – Зачем же злобно меня отрады ты лишаешь? Тебя веками я ожидала... Спаситель, ах! – Ты был... однажды мной осмеян!.. О, если бы ты знал, как я с тех пор терзаюсь во тьме и свете, в жизни и смерти, для новых мук рождаясь вновь в вечном бытии моём! – Предстал мне... Он!.. А я... смеялась!.. Он кротко взглянул... И вот везде я ищу Его, – и жажду новой встречи... И в страшный час мне чудятся очи Его... Вот Он уже глядит... Но снова я смеюсь проклятым смехом: вновь кто-то пал в мои объятья! – Смеюсь я страшно, – сил нет плакать, – кричу лишь дико в буйной злобе, – и вновь нисходит безумная ночь, чтоб искупленья мне дать!.. Стремлюсь к тебе в смертельной жажде! Осмеян ты, но признан мною! Припав к груди твоей, рыдая, на час единый хочу забвенья! И пусть Господь мне кару шлёт: ты сам простишь меня и спасёшь!
Навеки нас с тобой осудит Бог, когда на час лишь забуду моё призванье в твоих объятьях знойных! – Но будешь спасена и ты, если осилишь страсть свою. Отрады и конца страданью не даст тебе родник страстей, блаженства ты снискать не можешь, пока ты пьёшь источник злой! – Другой родник, – другую страсть и жажду счастья видел я... Вот братья там, смиряя тело, себя терзают, умерщвляют... Но кто же знает, – где течёт единой правды чистый ключ?.. О, гибель всех надежд людских! О, тьма тщеты всемирной! Все ищут страстно счастья путь, – и все греховной страсти жаждут!
(в диком экстазе) Так мой поцелуй тебя всевидящим сделал? Упав в мои объятья, ты власти Божьей достигнешь! Твоё призванье – спасти весь мир: со мной ты богом станешь, – а я в вечный мрак уйду потом: пусть вечно я страдаю!
Спасенье, грешница, я дам и тебе!
(исступлённо) Дай мне упиться любовью! Спасенье мне даст любовь твоя!
Любовь и спасенье ты познаешь, если путь в царство Грааля укажешь мне!
(в порыве ярости) Нет, его не найдёшь ты! Обречённый пускай погибнет! Презренный он раб похоти! Над ним смеюсь я! Жалкий! Жалкий! Ха-ха! Своим же копьём он сражён!
Кто рану нанёс ему оружьем святым?
Он... он, меня проклявший за смех, но ад – ха! – даёт мне мощь! Против тебя направлю копьё, если ты грешника будешь жалеть! Ха!.. Безумье! – (умоляюще) Сжалься! Молю тебя! Один лишь час мне дай, один лишь час возьми, – и желанный путь я укажу тебе!] (Она хочет его обнять. Он с силой отталкивает её от себя).
Пусти, несчастная жена!
(в отчаянии ударяет себя в грудь и зовёт в диком бешенстве) На помощь! На помощь! Ко мне! Держите пришельца! Скорей! Он ускользает! Путь заграждайте! – Ну что-ж, – беги отсюда прочь, блуждай дорогой любой, Но путь, что ты ищешь, – тот путь найти ты не сможешь: стезю святую, где тебя я теряю, скроет проклятье моё! Демон! Демон! Ты верил мне! Дерзкого сам проводи! (На стене замка появляется Клингзор. Девушки тоже выбежали из дворца и спешат к Кундри).
(потрясая копьём) Стой же! С тобою справлюсь я легко! Тебя сразит копьё твоего царя! (Он бросает в Парсифаля копьё, но оно повисает в воздухе над головой последнего).
(хватая копьё с выражением высшего восторга) Священный знак сражает злые чары! Ты копьём этим ранил, но копьё, врачуя, во мрак ниспровергнет лживый, обманчивый блеск! (Размахивая копьём, он делает им в воздухе знак креста. Словно от землетрясения проваливается замок. Сад засыхает и обращается в пустыню. Девушки лежат на земле, как завялые цветы, разбросанные всюду. – Кундри с криком упала наземь. С высоты стенной развалины к ней ещё раз обращается поспешно удаляющийся
Прощай! Ты знаешь, где найти меня! (Он исчезает. Кундри немного приподнимается и смотрит ему вслед). Занавес быстро задвигается Акт III (В области Грааля. Привольный, прелестный весенний пейзаж. Цветочный луг, отлого поднимающийся к заднему плану. Авансцену окаймляет опушка леса, который простирается вправо на скалистой почве, идущей в гору. На переднем плане, в стороне леса, – родник; на противоположной стороне, несколько ближе к заднему плану, – простая хижина отшельника, прислонившаяся к скале. Раннее утро. – Гурнеманц, достигший глубокой старости и живущий отшельником, бедно одетый только в хитон рыцарей Грааля, выходит из хижины и прислушивается).
В кустах там кто-то стонет... Так жалобно не плачет зверь, – да ещё в такой святой и великий день... (Раздаётся глухой стон женщины, словно в глубоком сне мучимой бредом.) Ну да, – я знаю этот скорбный вопль... (Гурнеманц решительно идёт в сторону густой, непроницаемой заросли терновника и с силой раздвигает кусты. Внезапно он останавливается).
Ха! Ты снова здесь! Терновник от суровой зимы спрятал тебя, – давно ли? Встань! – Кундри! – Встань! Зимы уж нет, – весна пришла! Проснись же! С весной очнись! – Словно труп... Право, на этот раз она мертва... Но не её ли я слышал стон? (Он извлекает из кустарника совсем застывшую и безжизненную Кундри, относит её на ближайший дерновый холм, сильно растирает ей руки и виски, отогревает своим дыханием, – всеми способами стараясь вывести её из окоченелого состояния. Наконец жизнь к ней, видимо, возвращается. Открыв глаза, она испускает крик. – Её внешность почти та же, что в первом действии; она в суровой покаянной одежде посланницы Грааля, только цвет лица её стал бледнее, а из выражения этого лица, равно как из всей фигуры Кундри, исчезла дикость. Она долго и пристально глядит на Гурнеманца. Затем встаёт на ноги, приводит в порядок свою одежду и волосы и тотчас же принимает вид служанки, готовой работать.
Что-ж ты молчишь? Скажи хоть слово мне! Иль ты не рада, что от смерти я пробудил ещё раз тебя?
(медленно наклоняет голову; затем произносит сурово и отрывисто) Мчаться... Мчаться! -
(печально покачав головой) Куда помчишься ты? Гонцов не шлём уж мы давно! Коренья и травы сами мы ищем себе, как дикие звери, в лесу... (Кундри тем временем огляделась, увидела хижину и уходит в неё. Гурнеманц с удивлением смотрит ей в след.
Спокойней выглядит она... Это благодать святого дня... О, день великий милосердья! Конечно, ей во спасенье мне удалось сегодня жизнь вернуть бедняжке... (Кундри снова появляется; она выходит из хижины с кувшином в руках и идёт к источнику. Пока кувшин наполняется водой, она глядит в лес и замечает вдали приближающегося человека; она оборачивается к Гурнеманцу, указывая ему на пришельца).
(смотря в лес и стараясь разглядеть) Кто там идёт к святым струям? В доспехах чёрных рыцарь? Он не из наших братьев... (Кундри с наполненным кувшином медленно удаляется в хижину, где она находит себе работу. Гурнеманц отходит несколько в сторону, наблюдая за пришельцем. Из леса выходит Парсифаль. Он весь в чёрных рыцарских доспехах; забрало его шлема закрыто, копьё опущено к земле; склонив голову и мечтательно задерживая свой шаг, он медленно приближается и садится на дерновый холмик у источника. Гурнеманц долго с удивлением всматривается в него, затем подходит ближе).
Здравствуй, мой гость! С пути ты сбился? – Я бы мог направить... (Парсифаль тихо качает головой.) Не отвечаешь на привет? (Парсифаль склоняет голову.)
(недовольным тоном) Вот как! Ты небу дал, может быть, обет молчанья? Но знай, что мой обет тебя наставить мне велит. – Здесь мир святой царит кругом: напрасно ты копьё и щит сюда приносишь, шлем закрыв! И в день такой! Иль ты забыл, какой сегодня день? (Парсифаль качает головой.) Ха! Откуда ты пришёл? В какой языческой стране ты мог забыть, что нынче Страстная Пятница, день пресвятой? (Парсифаль ещё ниже склоняет голову.) Сложи оружье! Не гневи Того, Кто ныне тяжко страдал и, безоружный, кровь проливал за грешный мир! Парсифаль встаёт, по-прежнему молча, втыкает копьё перед собой в землю, рядом кладёт щит и меч, открывает шлем, снимает его с головы и кладёт вместе с остальным оружием; затем он в немой молитве склоняется перед копьём на колени. Гурнеманц глядит на него с удивлением и умилением. Он знаком подзывает Кундри,, только что снова вышедшую из хижины. Пламенно молясь, Парсифаль возносит теперь свой взор к острию копья.
(тихо Кундри) Узнаёшь его? – мальчик, убивший лебедя!.. (Кундри подтверждает это кивком головы.) Ну да, это он, – простец, я в сердцах изгнал его... (Кундри пристально, но спокойно глядит на Парсифаля.) Ха! Он с пути не сбился! Копьё... знакомо мне! (в большом волнении) О, благостный день, отверзший ныне очи мне! (Кундри отвернула лицо. Парсифаль, окончив молитву, медленно встаёт, спокойно оглядывается, узнаёт Гурнеманца и приветствует его, ласково подавая ему руку.
Здравствуй! Вновь тебя рад я видеть.
Так помнишь ты меня? Узнал ты старца, хотя тоскою он согбен? – Как ты пришёл сюда?
Блуждая и терпя страданья, шёл я; теперь, быть может, я от них избавлен, – с тех пор, как слышу вновь дубравы этой шелест и снова вижу друга-старца... Или я ошибся?.. Как будто всё не то уж...
Скажи, кого найти ты хочешь?
Того, чей стон глубокий однажды в сердце мне проник... Его теперь избавить от страшной муки избран я. Но, ах! – не мог найти я путь спасенья: проклятием ужасным был он долго скрыт от меня! Грозные беды, битвы, сраженья гнали меня далеко, если я путь находил... И я уже терял надежду... Храня оружие – святыню, его скрывая, сберегая, – в сраженьях я был ранен не раз; ведь им самим я не боролся с врагами! Незапятнанным оно осталось и чистым в храм вернётся! Ты видишь этот дивный блеск – то Грааля святое копьё!
(в порыве высшего восторга) О, милость! Дар небес! О, чудо! Милосердья чудо! – (немного овладев собой) Герой! Та сила чар, что от тебя скрывала путь, – поверь, теперь смирилась! Да, рыцарь, область Грааля здесь! Здесь братство наше ждёт тебя! Ах, все мы ждём спасенья, – ты властен нас спасти! – Безотрадно наши дни текут... Страданье, что ты видел сам, и горе – страшно возросли!.. Амфортас, вне себя от раны, от душевной боли жгучей, – во тьме отчаянья дерзко смерть зовёт! Мольбы и слёзы приближённых не в силах побудить его к служенью... Давно в ковчеге остаётся Грааль, – так повелел его хранитель: он умереть не может, видя дивный свет, – но смерть он вызвать хочет, чтоб принесла она конец мученью... Святой трапезы братство лишено: мирская пища нас питает, и мощь героев вянет с каждым днём... Уж к нам гонцов не шлют, и рыцарей на бой святой не кличут... Все, как тени, без надежд, вождя и дух утратив, бродим мы... Я здесь укрылся, в уголке лесном, и тихо жду кончины, с тех пор, как мой великий вождь в гробу; да, Титурель, святой герой, дышал лишь светом Грааля животворным: теперь, как все, он умер!
(вскакивая с места в порыве великой скорби) И я, – лишь я принёс вам столько бед! Ах! Значит, много преступлений тяжких во главе глупца от века в век скопилось, – когда ни подвиг, ни молитва очей мне не открыли! Вас всех спасти я призван небом, но дикой тьмой окутан последний верный путь спасенья! (Он готов упасть без чувств. Гурнеманц поддерживает его и усаживает на дерновый холм. Кундри поспешно уходит и тотчас же возвращается с кружкой воды, чтобы окропить Парсифаля.
(мягко отстраняя руку Кундри) О, нет! – Пусть сам святой родник прохладу пилигриму даст! Поверь, – ещё сегодня совершит он подвиг, исполнит высший долг служенья. Он должен чистым быть, и долгих странствий пыль нам надо смыть теперь с него... (Оба осторожно поворачивают Парсифаля к самому краю источника. В то время, как Кундри развязывает ему поножи, а Гурнеманц снимает с него панцирь, Парсифаль обращается к ним:
Но... мне... путь к страдальцу... вы укажите...
(продолжая разоблачать его) Конечно, – светлый замок ждёт уж нас: обряд печальный похорон вождя зовёт меня туда... Открыть ещё раз нам сиянье Грааля, свой долг, давно забытый, в последний раз исполнить, молиться за отца святого, его убив своим грехом, и этот грех свой замолить Амфортас клятву дал. (Кундри смиренно и усердно омывает Парсифалю ноги. Он глядит на неё с кротким удивлением.
Омыла ты мне ноги, – пусть окропит мне друг главу!
(черпая рукой в источнике и окропляя голову Парсифаля) Господь с тобой! Будь чистым, сердцем чистый! От всех грехов людских свободен ныне ты! (Пока Гурнеманц торжественно совершает обряд окропления, Кундри достаёт с груди своей маленький золотой флакон и выливает его содержимое на ноги Парсифаля; затем, быстро распустив свои волосы, она утирает ими его ноги).
(ласково взяв у Кундри флакон и передавая его Гурнеманцу) Умастила ты мне ноги, а старец умастит мою голову, и ныне же Царём я буду вашим! (Гурнеманц выливает весь оставшийся во флаконе елей на голову Парсифаля, мягко умащивает её и затем складывает над нею свои руки.
День, нам обетованный! – Помазанник небес, ты царь наш волей божьей! О, чистый! Жалостью страждущий, всё сердцем знающий! Ты, претерпев Спасителя страданья, последний грех сними с главы Его! (Парсифаль незаметно черпает воду из родника, наклоняется к Кундри, всё ещё стоящей перед ним на коленях, и окропляет ей голову.
Мой первый долг свершаю так: крестись, жена, и веруй в сына Божия! (Кундри склоняет голову низко к земле и, по-видимому, плачет навзрыд. – Парсифаль оборачивается и с восторженностью глядит на лес и луг, которые теперь ярко озарены утренним солнцем, близящимся к полудню.
Как поле нынче ласково цветёт! – Я помню сад иных цветов, – они ко мне гурьбою льнули страстной... Но здесь полны нежнейших чар все листья, стебли и цветочки! Всё дышит детской чистотой, – со мной так кротко говорит...
То Пятницы Страстной волшебство, царь!
О, горе! Великой скорби день! Ужель сегодня мир цветов, животных – всех, в ком жизнь дрожит, не стонет и не плачет?..
О, нет! Ты видишь сам! – Святые слёзы покаянья божественной росой упали на луга: вот чем жива природа! Цветочек, радуясь в тиши явленью светлому Христа, Ему молиться хочет... Но сам Спаситель для него невидим, – и на людей спасённых он глядит, а человек безгрешным стал и светлым: любовь Христа от тьмы его спасла... И вот цветочки в поле замечают, что ныне их никто не мнёт ногой: как сам Господь с терпеньем неземным людей жалел, страдал за них, – так нынче человек, любя, жалеет и цветы... И счастьем дышат луг и лес, – всё, что недолго так цветёт: весь искуплённый мир в день Всепрощенья гимн поёт! (Кундри снова медленно поднимает голову и влажными глазами глядит на Парсифаля, выражая серьёзную и спокойную мольбу.
Я видел осень цветов веселья: не ждут ли и они расцвета?.. – И ты слезами освятила землю: смотри же, – вот, весь луг смеётся! (Он нежно целует её в лоб. – Издали доносится перезвон колоколов, усиливающийся в большой постепенности).
Полдень, – как и тогда. Теперь, мой царь, твой слуга путь укажет! (Гурнеманц приносит свою мантию Граальского рыцаря и вместе с Кундри надевает эту мантию на Парсифаля. Парсифаль торжественно берёт в руку копьё; затем он и Кундри следуют за Гурнеманцем, который медленно ведёт их. Местность начинает весьма постепенно изменяться, как в первом действии, только движение декораций происходит справа налево. Некоторое время все трое видны зрителю; затем они исчезают с его глаз, – когда вместо леса, мало-помалу пропавшего, на первый план выдвигаются скалистые своды. – В сводчатых галереях слышится всё возрастающий перезвон. – Наконец, стены утёсов раздвигаются, и открывается большой зал в замке Грааля, – тот же, что и в первом действии, только без столов. Посреди сцены поставлен катафалк. По-прежнему отворяются двери. С одной стороны входят рыцари, несущие и сопровождающие гроб с телом Титуреля. Через другую дверь вносят Амфортаса на одре болезни; перед ним несут ковчег с Граалем, накрытым покровом. Пение Рыцарей во время входа обеих процессий).
(с Граалем и Амфортасом) В ковчеге скрыт священный сосуд, – алтарь его ожидает, но кто в гробу зловещем скрыт, кого несёте вы в нём?
(с гробом Титуреля) Вождя-героя скрывает гроб и несравненную мощь, – Господь наш сам доверился ей! Титурель смертью почил.
Но Богом хранимый, кем он сражён, сам Бога хранивший?
Лишь бременем лет он был побеждён, созерцанья Грааля лишённый.
Но кто мог лишить его благодати?
Сам грешный хранитель, – его вы несёте.
Да, он должен быть здесь: он нам поклялся в последний раз долг свой исполнить.
(обращаясь к Амфортасу) Горе! Хранитель и страж! Ах, в последний раз ты исполни свой долг! В последний раз! (Гроб ставят на катафалк, Амфортаса кладут на ложе позади алтаря.
(с трудом немного приподнимаясь) Да, – горе, горе! Стыд и тоска! Так плачу с вами и я!.. Лучше уж убейте вы меня: мне смерть – легчайшая кара! (Гроб открывают. При виде мёртвого Титуреля невольный стон вырывается у всех присутствующих.
(высоко выпрямляясь на своём ложе и обращаясь к мертвецу) Отец мой! Чистый, светлый цвет героев! Избранник, внимавший ангелам Божиим! Я смерти своей искал, но – смерть дал тебе! О, ты теперь в раю предстоишь пред лицом самого Христа! Молись же за нас: если дивную кровь мы ещё раз ныне узрим, – пусть братья в ней обрящут источник новой жизни, а сын твой – забвенье и смерть! Смерть! – Забвенье! Умоляю! В зияющей ране замри, отрава! Пусть этот яд мне сердце убьёт! Отец мой! О, сжалься! Помолись так Ему: «Спаситель, сыну покой пошли!»
(теснясь к Амфортасу) Снимите покров! – Откройте ковчег! – Долг свой исполни! – Отец твой внимает: мы ждём, мы ждём!
(в бешеном отчаяньи вскакивая с ложа и бросаясь на рыцарей, которые невольно отступают перед ним) Нет! – О, нет! – Как? Я чувствую смерти объятья, и я должен к жизни вернуться опять? Где разум ваш? Кто угрожает мне смертью? Я жду её, как спасенья! (он разрывает на себе одежду) Вот здесь я! – Зияет рана вам! Я весь отравлен кровью моей! Мечи извлеките! Глубже вонзите мне в грудь, по рукоять! – Что-ж, герои?.. Грешным страданьям пошлите смерть, – и Грааль начнёт тогда сам сиять!.. Все боязливо отступили перед ним. Амфортас, в экстазе, стоит одиноко. – Парсифаль, в сопровождении Гурнеманца и Кундри незаметно появившийся посреди рыцарей, теперь выступает вперёд и, протянув копьё, касается его остриём бедра Амфортаса.
В одно оружье верь: ты ранен им, – оно лишь и спасёт! (Лицо Амфортаса просветляется священным восторгом; сильно потрясённый, он готов упасть. Гурнеманц поддерживает его.
Будь здрав, безгрешен и прощён! Знай, – я храню отныне Грааль! Блаженство то страданье, что робкому глупцу дало познанья свет и состраданья мощь! – (Он выступает на середину сцены, высоко поднимая копьё.) Копьё Страстей Я вам принёс назад! – (С выражением высшего восторга все смотрят на поднятое копьё. Сам Парсифаль, устремив взор на остриё копья, вдохновенно продолжает: О, благодатный, чудный вид! Копьё закрыло злую рану, – и каплет кровь с него святая, в томлении стремясь к ключу родному, что там струится в волнах Грааля! Пусть он сияет вам всегда! Снимите покров! Откройте ковчег! (Парсифаль поднимается по ступеням алтаря. Мальчики открывают ковчег. Парсифаль вынимает из него Грааль и погружается в его созерцание, преклонив колена и творя немую молитву. Мягкое сияние Грааля, постепенно увеличивающееся. – Сгущающийся мрак в глубине при возрастающем свете сверху.
(вместе с голосами со средней и предельной высот, чуть слышно) Тайны высшей чудо! Спаситель, днесь спасённый! Луч света: ярчайшее сиянье Грааля. (Занавес медленно задвигается). Конец.
© Copyright: Тома Мин, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
