от прежнего сердца остались одни лоскуточки.
врач в сторону смотрит, не в силах хоть чем то помочь.
она же у Господа просит всего лишь отсрочки,
ведь если - Отец Он, то, значит, она - Его дочь.
уже не хватает терпения, сил и отваги
на кардиограммы, УЗИ и такую же муть.
всего то нужны - авторучка, да листик бумаги,
да два-три часа без огня, проскользнувшего в грудь.
ей так надоели полжизни в стерильных палатах,
анализы, снова анализы, шёпот сестёр...
ей в детстве казалось, что так, в белоснежных халатах,
являются Ангелы к тем, кто несчастен и хвор.
но жизнь всё уверенней ставила жирные точки
в местах, где для знака вопроса хватало причин,
и нет уже рядом того, кто мог сшить лоскуточки,
чтоб сердце стучало ещё, хоть денёчек один.
главврач, нетерпимый к брожению и беспорядку,
с утра, на обходе, оставил на койке пакет.
в него положил он простой карандаш и тетрадку,
и этим продлил ей с рождения данный билет.
затравленно мечутся чувства на мятой странице.
всё легче дышать по ночам и трудней по утрам.
но души не лечатся даже в ТОЙ САМОЙ больнице -
для этого нужен, хотя бы малюсенький, Храм...
веснушки
Чума Чедчий
мой взводный, вечно хмурый, словно чёрт,
вдруг ухмыльнулся и сказал устало:
«сегодня ночью делаем проход
на минном поле, чтоб оно пропало.
пойдём: я, ты и тот рябой боец,
что к нам из окруженья вышел с боем.
гутарят – он по этой части спец,
ну, а покуда – отдыхать обоим».
ночь задалась – ни месяца, ни звёзд,
на радость всем троим, как по заказу,
и этот, что прорвался, – вот прохвост! –
на первую из мин наткнулся сразу.
он разобрался с нею в чёрной мгле
как ювелир, вооружённый лупой,
и поползли мы дальше, по Земле,
не веря в то, что смерть бывает глупой.
работа как работа... тут, браток,
знай не зевай, но делай всё без спешки,
иначе, стоит дёрнуться чуток,
достанется всем сразу «на орешки».
уж сколько я «перепахал» полей,
напичканных довольно разной дрянью,
но этот, что стал третьим, дуралей,
похоже – к нам прибился по призванью.
ночь на исходе... вроде всё «зер гуд»,
и взводный сделал знак: «идём обратно».
ну что же, поживём ещё... и тут
тот, незнакомый, прохрипел: «ребята...
ещё одна... придётся попотеть...
здесь механизм... мне не понятный что- то...
вы возвращайтесь... скоро буду, ведь
фартовый я... шуруй домой, пехота».
и мы «ушли», утюжа мокрый снег
озябшими от сырости телами.
там, позади, обычный человек,
скорей всего, уже простился с нами.
он просто ждал, когда мы уползём
подальше от проклятой этой мины,
а мы с тоскою думали о нём –
о прикрывавшем грудью наши спины.
как ни смотри – всё просто на войне:
любой из нас готов к смертельной сечи.
раздался взрыв и в мрачной вышине
вдруг загорелись звёзды, словно свечи.
и через час, голодный и сырой,
цедя холодный спирт из мятой кружки,
подумал я о том, что звёздный рой
не что иное, как его веснушки.
кошка
Чума Чедчий
целый день у моих дверей
чья-то кошка мяучит грустно...
я не злее и не добрей
всех других, чтоб ей было пусто!
вынес блюдечко молока,
положил, измельчив, колбаски,
но она, закусив слегка,
не ушла - ей хотелось ласки.
извини, говорю, меня.
я - один, я - всегда в дороге.
по четыре, и больше, дня
не дают мне покоя ноги.
за верстою - ещё верста,
за селеньем - опять селенья...
ты нашла бы себе кота,
а со мною - одни мученья.
жить с бродягой - всё время ждать
под верандой с облезлой краской.
я ведь тоже, годков так дцать,
обделён этой самой лаской.
мне ведь тоже в чужую дверь
иногда постучать охота.
да пойми ты - ведь я не зверь!
уходи... мне пора... работа...
бело-рыже-коричневый ком
колтунами торчащей шерсти
повернулся ко мне бочком,
словно понял тирады эти.
и пошла она, не спеша,
прочь куда-то, где все - не звери...
а моя, заскулив, душа
заскреблась, но в другие двери.
Молоко. Блокадный сон
Марина Царь Волкова
Ей снилась бабушка… Она
В руках своих держала крынку,
А крынка – до верху полна!
В горошек белая косынка
ЧуднОю птицей на ветру
Над головой седой парила…
Но сон развеялся к утру.
И встать теперь – найдутся ль силы?
Так зябко – стынет в жилах кровь
(уснула прямо у порога).
Над Ленинградом вновь и вновь
Гудит воздушная тревога,
А на душе темным- темно…
Зачем в убежище? Не надо.
Уже не страшно – всё равно.
Души, не города – блокада.
А год назад она цвела,
Хотя от голода шаталась:
В апреле дочку родила,
Любви негаданную завязь -
Весной блокадною, не в срок.
Смотрели люди без участья
На горький материнский рок,
На это трепетное счастье.
Она сияла – все три дня.
К груди малышку прижимая,
Достала дров – зажечь огня,
Шептала: «доживём до мая».
Казалась веточкой – рука,
Тряпьё затёртое – парчою…
Не прибывало молока,
И дочь истаяла – свечою
Едва затеплившейся, но…
Не вспоминай, довольно ада.
Уже не страшно – всё равно.
Души, не города – блокада.
Война велит: «Забудь и брось!»
Не мёртвым, а живым – угроза.
Ведь скольких хоронить пришлось!
Уже давно иссохли слёзы,
Погиб супруг, два брата, мать…
Семья за год вся поредела.
А ей младенца вспоминать
Приспичило вдруг под обстрелом.
«Не вниз, в подвал, а в небо путь –
Пришла пора уйти за ними,
Глаза усталые сомкнуть…» -
Решила так. Вдруг слышит имя
Своё. А голос так знаком,
И между трав бежит тропинка -
Туда, где детства сад и дом.
И бабушка даёт ей крынку,
А в ней – парное молоко!
Хлебнула, словно захмелела.
И стало вдруг легко-легко!..
И снова вдруг потяжелело –
Пронзило грудь, как будто ток
Прошёл – аж вскрикнула от страха.
И с болью вдруг набух сосок,
И стала влажною рубаха…
Она проснулась в тот же миг,
Сжимая грудь что было силы.
За дверью – громкий детский крик!
Едва поднявшись, поспешила –
А там… Соседка. Умерла.
Так на ступенях и осталась.
Она вчера лишь родила
(под осень с мужем повидалась).
Любовь – она и на войне
Всё побеждает, вы поверьте.
И на войне сильней вдвойне,
Как жизнь – всегда сильнее смерти.
Комочек маленький – в тряпьё
Закутан бережно. Схватила
И шепчет: «Чудо ты моё!».
И словно это уже было –
Весна холодная, апрель,
Бомбёжка, снежное ненастье.
Но через снег звенит капель,
А на руках – живое Счастье.
Окно под крышей, высоко,
А в нём - горит луны лампадка.
Течёт грудное молоко,
Малыш, причмокивая сладко,
Сопит тихонько на груди.
«Спи! После будешь непоседа».
Всё впереди. Всё впереди:
И Жизнь, и Радость, и Победа!
Ей снилась бабушка. Она
В руках своих держала крынку:
«Пей вдоволь, внученька! Весна
Одела в белые косынки
Все вишни в дедовом саду.
Ну, вот и май, и скоро – лето.
Коль пережили ТУ беду,
Так знай, переживём и эту.
Жизнь – радость, а не только бой.
Почувствуй: от корней до кроны
Весь Род стеною за тобой
Стоит и держит оборону.
Уходят души далеко,
Плоть всходит по весне травою.
Течёт грудное молоко
И Млечный Путь над головою».
САНОЧКИ ЛЕНИНГРАДА
Михаил Харитонов 2
– Саночки?
– Точно! Подходят и взрослым,
сбоку подкрасить – и с горок,
и так…
Не сомневайтесь, я бабушкой
послан…
– На, карамельку, не бойся, чудак…
– Дедушка с мамой... недолго болели,
Разные ростом, пришлось удлинять,
Следом и крёстная, ту – еле-еле,
Больно высокая, вышла не в мать.
Сколько, не горя, упрёка мелькало
В детских глазюках:
а вдруг не найму?
– Мне бы мучицы с кулёчек, не сала…
Вы же не с фронта,
Видать, ко всему
Тоже привычны,
А мёртвым годятся,
Только уже леденец не отдам.
Бабушку жаль, отморозила пальцы,
Этой зимою кусачей вода…
– Саночки?
– Точно!
– Садись…
Не садится,
Вижу – насупился, выйдет конфуз…
Отдал, что было,
взметнулись ресницы:
– Я не пугливый, нечасто боюсь,
Дяденька, где Вы живёте,
во сколько –
Только скажите, я мигом свезу…
Радость безумная…
– Как тебя?
– Колькой… нет, Николаем…
И левой слезу,
Правая книзу.
– С рождения сохнет…
– Как же одной-то?
– Привык, ерунда.
Троньте здоровую, я же не дохлик?
То-то же!
Завтра? И будет... еда??
Чижик
Михаил Харитонов 2
Медсестричка шутливо:
– Чижик, – обзывала его,
А до
Был во взводе такой же
Рыжий,
"Духи" срезали…
– Я бегом,
До ручья с парой фляг –
Всего-то сотня метров туда,–
Налью? –
Только двое с десанта роты, –
…Калашом поддержи, –
В строю
Оставалось на караване,
Может,
Стингера нет и в нём.
Самому бы к воде?!
Подранен...
Подкрепления снизу ждём.
Размозжило стопу,
Жарища.
Пулемёт остудить бы.
Эх,
Что же он,
Где прохладней ищет?
Говорили же, с неумех...
Весь рожок принимайте,
Твари!
Не зигзагами – по прямой,
Припадая,
Неужто ранен?
Доползи, донеси...
Живой!!
– Дай глотнуть.
Остальное – в кожух.
Ты не Чижик, орёл с Твери!
Что ты??
Саашкааа!!
Тебе положен
Век любви с медсестрой.
– Не ври,
Не живёт столько птичка, взводный, –
Улыбнулся, – пришёл ей срок…
До сих, будто в душу воткнут
Рыжий Чижик и тот глоток.
На поле детства, росами во ржи,
Где василька волнующая роскошь,
С плеча осот, репейники наотмашь
Стегаю, помня, зорко сторожит
Ромашково-берёзовый конвой
Застенчивые хлебные ресницы,
Где синевы охапка золотится
Соцветием сурепки полевой,
И жаворонки празднуют зарю,
Волшебный сон удерживаю,
Снова,
Надеясь, мама явится здоровой
И ласково шепнёт: «Благодарю…»
Кто-то придумал - слоны толстокожи...
Михаил Харитонов 2
Кто-то придумал – слоны толстокожи,
Походя так, обронивши небрежно
Лживое прозвище – бремя вельможи,
Чей эпителий особенно нежный.
Знает погонщик, заботливый рикша,
Каждый туземец, живущий в саванне:
Людям животные посланы свыше,
Кожа слона – это чистый пергамент.
В белых одеждах особенно ярко
Виден сафьян у любимца индусов…
Хоботом, словно чураясь подарка,
Лечит себя от жары и укусов,
Чтобы не слыть на юру альбиносом,
Просит водой обливать, но не слишком –
Скромность всегда украшает колосса
В пику тому, кто ущербен умишком.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
