Напротив егерской сторожки,
Где в выселках съезжают в лес,
В песок с асфальтовой дорожки,
Мой дед соорудил навес.
Затем из досок сладил стены,
А чтобы не было темно,
С той стороны, где сохнет сено,
Слепое вырезал окно.
И этот домик, где так сладко
Вести отсчёт июльским дням,
Мой дед, любя, назвал Палаткой
И подарил её всем нам.
Направлю в детство яркий лучик.
Как эта память дорога…
Я еду на плечах могучих
Через приокские луга.
И я – счастливейший на свете,
И всем чего-то говорю.
Сначала мчался на Ракете,
Теперь по воздуху парю.
А дед, держа меня за пятки,
Не меньше счастлив был и сам.
И приносил меня к Палатке
И Алешунинским лесам,
Где всех лечил сосновый воздух
И с ним соперничали днём
Неописуемые розы,
Что у колодца, за плетнём.
Давно соседского порядка
Не нарушают в летний зной
Ни почерневшая Палатка,
Ни рукомойник под сосной.
Но здесь, на памятной опушке,
Где мы вставали на постой,
Я напитал живую душу
Такою щедрой теплотой,
Что вновь и вновь скрипит мой почерк
О том, как радостны они –
И Алешунинские ночи,
И Алешунинские дни.
Косы
Пыхтит, как старый паровоз.
Себя клянёт, что он – растяпа.
Но заплести ребёнку кос
Никак не может бедный папа.
Рискуя всюду опоздать,
Начальства вызвать осужденье,
Отец не в силах обуздать
Волос дочуркиных сплетенье.
Вот только было разложил
Волну на три потока разных,
Туда-сюда переложил…
Но вновь усилия напрасны.
У дочки слёзы на глазах,
Но с пониманьем терпит крошка
Мученье в папиных руках.
«Ну, потерпи ещё немножко…»
Но вот звучит победный глас!
Готовы дочкины косицы.
И оторвать не может глаз
Отец довольный от девицы.
И пусть на косы не вполне
Моё творение похоже,
Однако, думается мне,
Так мама ни за что не сможет.
Есть ли жизнь на Марсе?
Илья Данилов 2
Шёл первый урок – Окружающий мир.
Учитель по карте указкой водил.
На карте места, где никто из нас не был.
Знакомились мы с картой звёздного неба.
Венера, Сатурн и оранжевый Марс.
Романтика звёзд захватила всех нас.
Созвездья, Галактики, Чёрные дыры,
Орбиты, Ракеты и их командиры.
И каждый из нас отправлялся в полёт.
Я к Марсу уверенно вёл звездолёт.
Парил между звёзд в безвоздушном пространстве
Когда нам сказали: «Нет жизни на Марсе!»
Урок завершился, раздался звонок,
А я всё сидел, и поверить не мог
В слова, прозвучавшие только что в классе.
Да может ли быть, что нет жизни на Марсе?!
Я думал об этом весь день и всю ночь.
Я папу просил разобраться помочь.
И я догадался! Меня осенило!
Пожалуй, я знаю, как всё это было!
На Марсе, естественно, кто-то живёт,
Сажают картошку и варят компот.
Там дети идут в марсианскую школу.
Проводится чемпионат по футболу.
И там, как и здесь, для мальчишки футбол
Дороже, чем сотня противнейших школ.
Но неумолима суровая мама,
И мальчик играет тоскливые гаммы.
А бабушка любит, как пляшет внучок,
И мальчик спешит в танцевальный кружок.
А в школе искусств проходили портреты
И мальчик рисует. А жизни-то н-е-т-у!
Он спорил и плакал, но понял уж сам,
Что Марс почему-то не верит слезам.
А мама вращается в сферах небесных.
Она астроном всенародно известный.
Исследует жизнь на планете Земля,
Летает по космосу на кораблях,
И, может не в среду, но в пятницу – факт,
Она установит с Землёю контакт.
А в пятницу мальчик на пару минут
Зашёл к своей маме в большой институт.
(Такое бывает, вы даже не спорьте.
Вы что, не бывали у мам на работе?)
Прошёл коридором, вошёл в кабинет,
Сказал озабоченной маме: «Привет!»
И вдруг телефонный звонок раздаётся,
И мама к начальнику бодро несётся.
Представьте, всего лишь на пару минут
Серьёзная мама оставила пульт,
И тут межпланетный контакт состоялся!
На Марсе в динамиках голос раздался:
«Ответьте Земле, если слышите нас!»
И мальчик ответил: «Да, да, это Марс!»
«Так есть жизнь на Марсе? Нам нужен ответ!»
И мальчик вздохнул: «Разумеется, нет…»
«Что, что?! Повторите! Вы слышите?! Кто ВЫ?!» -
Сквозь космос доносится снова и снова.
Но мальчик случайно на что-то нажал,
С Землёю навек поломался канал.
Конечно же маму ужасно ругали,
А мальчика долго гулять не пускали.
Конечно поверить ему не могли,
Когда он сказал, что звонили с Земли.
Смешное с великим соседствуют рядом,
А нас разделяют светил мириады.
Ребёнок на Марсе прочтёт в букваре:
«Пока не доказана жизнь на Земле».
А здесь, на Земле, несмышлёные дети
Читают: «Нет жизни на красной планете».
И только один марсианский чудак
Вам скажет, что это, возможно, не так.
Он стал музыкантом, а может быть где-то
Пейзажи рисует, а может, портреты.
Я даже могу допустить, что в футбол
Играет он где-то, скрываясь от школ.
При взгляде на небо, ему не до смеха,
Доносится голос взволнованным эхом.
Однажды, на той ли, на этой планете,
Я верю, мы встретимся с мальчиком этим!
Сыну
С тобой случилась неудача
И ты обижен на весь свет?
Твоя первейшая задача –
Перед собой держать ответ!
Когда в сердцах готов ты бросить
Кому-то ближнему упрёк,
Себя к стене прижми вопросом:
«А сам я сделал всё, что мог?»
И пусть к борьбе с собой готовясь,
До слёз, до крика, до соплей
Скулит разбуженная совесть –
Её ни капли не жалей!
А заставляй её трудиться,
Не зная устали и сна.
Из той работы может свиться
Твоя главнейшая струна.
С ней будешь гнили не подвержен.
А если вдруг начнут ломать,
Она, как непреклонный стержень,
Тебе позволит устоять.
Пусть испытаний будет много.
И пусть терниста и трудна
По жизни честная дорога –
Тебя не подведёт струна.
Её упрямое звучанье
Наполнит мускулы свинцом.
И доброй силой засияет
Твоё открытое лицо.
Поверь, дружок, такая сила,
Неколебима и прочна,
Твоей измученной России
Нужна в любые времена!
Мой Муром
Прости, что искренней строкою
Тебя я прежде обходил -
Я навсегда пленён тобою,
Старинный город над Окою.
Меня ты строго не суди…
С тобою я роднился с детства.
Родную красоту твою
Я, как от всех напастей средство
И как бесценное наследство,
Своим детишкам отдаю.
Неумолимо дни несутся,
Но здесь, на Окском берегу,
Ещё бревенчатою Русью,
Как в заповедном захолустье,
Я надышаться не могу.
Среди твоих тенистых улиц,
Хранимый силою икон,
Я зачарованно любуюсь
И вновь восторженно волнуюсь,
Заслышав колокольный звон.
Традиций древних воплощенье -
Мой Муром в куполах церквей.
Моё высокое почтенье
За это сладкое волненье
Под сенью святости твоей.
Zащитнику Отечества
Березовой рощи дневная прохлада.
Излучина речки. Гнездо в камышах.
Мамаша с сынишкой у детского сада.
Студенты, что вечно куда-то спешат.
Как мило все это! Как ласкова эта,
Привычная с детства, Земли благодать!
Но, как беззащитна бывает планета, –
Об этом не вправе никто забывать.
Когда затуманенный злобою разум
Готовит погибель родимым лугам,
Отважный и верный отцовским наказам,
Защитник выходит навстречу врагам!
И кто бы ты ни был – мальчишка обычный
Иль воин, привыкший к прикладу в руках,
Собою добро от беды заслонивший,
Защитник Отечества, славься в веках!
Чума Чедчий
порыв души
по самой главной улице судьбы
уже хожу и медленней, и реже.
здесь узы пережитого слабы,
но чувства и эмоции всё те же.
вдруг в сердце закрадётся грусть-тоска
по временам, приснившимся как будто,
и сразу станет ясно, как близка
последняя минута.
моя Отчизна, та, что за окном,
тень той, что возвышается над МКАДом,
уже давно объята полусном,
навеянным пургой и листопадом.
вдали от политических интриг,
торжественных приёмов и обеден,
её, хранимый Богом, светлый лик,
увы, всё чаще бледен.
но что с того? к ней не было и нет
людской любви ни края, ни предела.
в сумятице лихих и славных лет
она, святая, столько претерпела,
что хочется, почувствовав и свой
порыв души в стремлении едином,
быть для неё не гостем, не судьёй,
а благодарным сыном.
Родине
Чума Чедчий
там, где виды твои унылы
и меж нами всё тоньше нить,
дай мне, Боже, душевной силы,
как и прежде, тебя любить
черствоватым порою сердцем,
неокрепшим подчас умом
в дни, когда никуда не деться
от сомнений в себе самом.
ходит-бродит вокруг измена,
рыщут-свищут беда и смерть,
только вера твоя нетленна
в то, что это не грех - терпеть.
и она исцеляет раны,
окрыляет в нелёгкий час
тех, чьи взгляды на жизнь туманны,
кто в трясине невзгод увяз.
притязанья к тебе нелепы,
а врагов всё сильней страшат
те духовные наши скрепы,
что толкают твоих солдат
сделать шаг к амбразуре дота,
умереть, но не сдаться в плен
и не ждать, что одарит кто-то
хлипким миром войны взамен.
то смеёшься, сползая в бездну,
то рыдаешь, завидя свет,
а захочешь - и я исчезну
и уж больше не вспомнишь, нет.
но чем горше несчастья наши,
чем бледнее твои черты,
тем вернее, что нет ни краше,
ни родней для меня, чем ты!
моя Россия
Чума Чедчий
моя Россия, ты опять в опале,
а значит - и с тобою вместе я.
там, где недавно ангелы витали,
сегодня спасу нет от воронья.
и вот уже вчерашние подруги
и сёстры не таят не добрый взгляд
на груди, что по-прежнему упруги,
и поступь, для которой нет преград.
не надо ей завидовать, не надо -
не лёгок у неё нательный крест.
он вылит в дни блокады Ленинграда
из пуль, что первым встретил город Брест.
он выкован в сраженьях под Москвою,
в боях за Киев, Минск и за Берлин
и у России право быть живою
окроплено всей кровью тех годин.
что нужно вам, скажите сёстры, братья
и бывшие друзья моей страны?
вам застят глаз просторов наших платья?
вас злит, что родники у нас полны?
что мы всегда готовы поделиться
и сердцем, и умом и всем, что есть?
поймите, что Россия - не Царица,
а Женщина, имеющая честь.
веснушки
Чума Чедчий
мой взводный, вечно хмурый, словно чёрт,
вдруг ухмыльнулся и сказал устало:
«сегодня ночью делаем проход
на минном поле, чтоб оно пропало.
пойдём: я, ты и тот рябой боец,
что к нам из окруженья вышел с боем.
гутарят – он по этой части спец,
ну, а покуда – отдыхать обоим».
ночь задалась – ни месяца, ни звёзд,
на радость всем троим, как по заказу,
и этот, что прорвался, – вот прохвост! –
на первую из мин наткнулся сразу.
он разобрался с нею в чёрной мгле
как ювелир, вооружённый лупой,
и поползли мы дальше, по Земле,
не веря в то, что смерть бывает глупой.
работа как работа... тут, браток,
знай не зевай, но делай всё без спешки,
иначе, стоит дёрнуться чуток,
достанется всем сразу «на орешки».
уж сколько я «перепахал» полей,
напичканных довольно разной дрянью,
но этот, что стал третьим, дуралей,
похоже – к нам прибился по призванью.
ночь на исходе... вроде всё «зер гуд»,
и взводный сделал знак: «идём обратно».
ну что же, поживём ещё... и тут
тот, незнакомый, прохрипел: «ребята...
ещё одна... придётся попотеть...
здесь механизм... мне не понятный что- то...
вы возвращайтесь... скоро буду, ведь
фартовый я... шуруй домой, пехота».
и мы «ушли», утюжа мокрый снег
озябшими от сырости телами.
там, позади, обычный человек,
скорей всего, уже простился с нами.
он просто ждал, когда мы уползём
подальше от проклятой этой мины,
а мы с тоскою думали о нём –
о прикрывавшем грудью наши спины.
как ни смотри – всё просто на войне:
любой из нас готов к смертельной сечи.
раздался взрыв и в мрачной вышине
вдруг загорелись звёзды, словно свечи.
и через час, голодный и сырой,
цедя холодный спирт из мятой кружки,
подумал я о том, что звёздный рой
не что иное, как его веснушки.
сети Победы
ежедневно сердце Валентину
тормошит и гонит в дальний путь.
дождь ли на излёте хлещет в спину,
ветер ли с размаху лупит в грудь;
гололёд ли, снег ли, или слякоть
затрудняют каждый Валин шаг -
сердце ей твердит: "не вздумай плакать!
в этой жизни всё не просто так!"
пальцы вновь и вновь вплетают ленты
в лёгкий, прочно связанный, каркас.
шепчет Валя: "я не знаю, где ты,
мой сыночек... может, в этот час
с боевыми верными друзьями
рядышком идёшь в огонь и дым,
но пообещай хотя бы маме,
что вернёшься жив и невредим!"
вы её худым словцом не троньте
за суровый взгляд и строгий вид.
сын её громит врага на фронте,
а она в тылу врага крушит!
и когда плетут Победы сети
женщины, уставшие слегка,
сам Господь целует руки эти
в комнатушке сельского ДэКа.
как там, на войне...
Чума Чедчий
всякое, братишки,
было на Руси...
после передышки,
поднабравшись сил,
всё-таки намедни
Смерть своё взяла:
бывший наш священник
помер с похмела.
до чего же больно
сердцу за него:
он же добровольно
нёс на СВО
мир и свет, при этом
лез в огонь и дым.
уходил брюнетом,
а пришёл седым.
про войну ни слова
он не произнёс.
накупил спиртного
и пустил в разнос
душу, что болела
с каждым днём сильней,
а потом и тело
за компашку с ней.
вскоре, что не странно,
за дела свои,
он лишился сана,
паствы и семьи,
и в пустой квартире,
спившийся уже,
распахнул пошире
двери для бомжей.
видно, было тяжко
грешнику с утра,
но, подняв рюмашку,
он решил: "пора..."
и, привстав немного,
крикнул в потолок:
"нету! нету Бога!"
и навек замолк.
я (спаси мя, Боже!)
не судья ему,
потому-что тоже
падал в эту тьму,
а хулить совместно -
пакостно вдвойне,
да и неизвестно,
как там, на войне..
мой родной!
Чума Чедчий
моему деду, Куксину Николаю Петровичу, и всем Героям ВОВ, посвящается...
вот скажи мне, дед, какой ты дед?
я не о родстве, я о другом:
мне сейчас гораздо больше лет,
чем тебе, убитому врагом
в кровью захлебнувшемся бою
в самом, что ни есть, расцвете сил
за простую преданность твою
Родине, которую любил.
всем смертям и недругам назло,
в те года, что были так страшны,
бабушке и маме повезло
не сгореть в пожарищах войны,
потому что память о тебе,
жданном и любимом, всякий раз
укрепляла веру их в мольбе
и дарила силы в трудный час.
знаю, что незримо, сквозь года,
ты шагаешь рядышком со мной.
я ведь это чувствую всегда,
мой не постаревший, мой родной!
и когда душа покинет плоть
я ей улыбнусь смиренно вслед,
потому что там, где сам Господь
нам готовит встречу - мёртвых нет!
Место Силы
Чума Чедчий
Наталье Аловой, Леониду Зябкину и всем карельским волонтёрам посвящается...
наконец-то, день и ночь упрямо
преодолевая трудный путь,
мы остановились возле Храма -
разгрузить УАЗ и отдохнуть.
за оградой горбятся могилы,
бьют поклоны древние кресты...
"эта церковь - Место Нашей Силы!" -
говорит "Якут" - наводчик "Мсты".
словно пребывающий в нирване,
вырвавшись на миг из царства зла,
после чистоты походной бани
и её целебного тепла,
он стоит в исподнем возле входа,
не стесняясь вида своего -
представитель малого народа
на такой огромной СВО.
батюшка, седой и угловатый,
улыбнулся нам беззубым ртом:
"пусть сперва откушают солдаты,
ну а мы уж, стало быть, потом.
а пока что раздавайте смело
книги, письма, всё, что есть, друзья:
с чем бы ни смирилось наше тело,
а душе быть нищею нельзя!"
через полчаса артиллеристы
на взревевшей "Мсте" умчались в ночь:
как один, все бравы и плечисты,
жаждущие гнать нацистов прочь,
а под утро прибыли сапёры
постираться, дух перевести
и принять от батюшки просфоры -
Божью помощь страждущим в пути!
буду верить я, что очень скоро,
мы опять поедем на Донбасс,
потому что нет страшней позора,
чем предать всех тех, кто верит в нас!
потому что дороги и милы
люди, о которых я молюсь!
потому что Место Нашей Силы -
это ты, моя Святая Русь!
вечно живой
Чума Чедчий
"здравствуй, сыночек, здравствуй!
что ж ты в дверях застыл?
смерть, словно лейкопластырь,
липнет к лишённым сил
рядом упавшей миной,
пулей, пронзившей грудь...
шёл ты дорожкой длинной -
можешь и отдохнуть.
враг только в сказках жалок.
он и хитёр, и зол.
вижу - привёз подарок.
дай - положу на стол
и обниму покрепче,
чтобы скорей замолк
тот, кто мне в ухо шепчет,
что ты погиб, сынок..."
замерли тени, звуки,
льнут к берегам мосты...
мама целует руки,
а рукава пусты.
к сыну спешит прижаться,
перекрестить тайком
и удержать, но в пальцах -
только бушлата ком.
утром она проснётся,
будто и не спала.
вспыхнет салютом солнце,
а на краю стола
будут лежать в коробке
той, что дороже нет,
орден, берет и робкий,
вечно живой, сонет.
если я хоть чего-нибудь стою...
Чума Чедчий
ты не вздумай смеяться над нами
и уж точно жалеть не спеши:
тех блаженных, кто болен стихами,
Бог врачует полётом души.
вознесётся она над Землёю,
удивляясь, как та хороша...
если я хоть чего-нибудь стою,
не давай мне покоя, душа!
Колыбельная для Пети
Без Вас Никто
В нашем доме номер десять
и квартире двадцать семь
по ночам не куролесят
и не бесятся совсем,
чтобы к нам при лунном свете,
под присмотром тишины,
в спальню к маленькому Пете
прилетали в гости сны!
Зашуршат ли в норках мыши,
сыч ли сядет на сосну -
пусть ведут себя потише:
мы готовимся ко сну!
Не броди по крыше, ветер,
сквозняком не лезь в кровать!
Нужно маленькому Пете
обязательно поспать!
Все Волшебники и Феи
к нам примчались впопыхах,
чтобы Петенька скорее
полетал в чудесных снах
высоко под облаками
на коньке на Горбунке,
а потом вернулся к маме
с мятным пряничком в руке!
Засыпай наш милый крошка!
Баю-баю, слышишь, Петь?!
Ты, наверное, немножко
подустал нас всех терпеть.
Поутру откроешь глазки,
полон радости и сил,
и окажешься в той сказке,
что ты сам нам подарил!
Пугало
Чума Чедчий
И брат ревёт, и я реву,
да только толку мало:
упало Пугало в траву
и Пугалы не стало!
О нём не слышно ничего,
его нигде не видно
и Пугале, скорей всего,
от этого обидно!
Оно пугало всех подряд:
сорок, ворон и галок,
притом оно, как говорят -
всего лишь пара палок,
перчатки, шляпа и пальто,
приличное когда-то,
и не злобливо, но зато
пугающе крылато!
Для нас для всех настали дни
унылые на диво:
остались мы совсем одни -
без Пугалы тоскливо!
Скучаю я, скучает брат
и даже галки вроде!
Верните Пугалу назад -
на грядку в огороде!
Как жаль, что для него у нас
нет места в детской спальне!
А вдруг оно грустит сейчас
и недовольно крайне?!
И ждёт, что через пять минут
в крапиве у ограды
его, конечно же, найдут
и скажут: "Как мы рады!"
Он выжил...
Кованов Александр Николаевич
Моему дедушке
Кованову
Ивану Федуловичу -
старшине 4-го
Украинского фронта
Мой дед не расписывал стены
Рейхстага в победном году.
Не брал ни Варшаву, ни Вену.
Он выжил в кромешной аду,
когда подо Ржевом смешались
с огнём и землёй небеса.
Двенадцать от роты остались
Отчизну от смерти спасать.
Потом в госпитальной палате
он видел кошмарные сны
о том, как солдаты-собратья
слетаются в пекло войны.
А дальше: Луганск, Запорожье.
И Никополь надобно взять.
Подробнее бы, если можно.
Тогда бы я смог рассказать
как брал Перекоп. В лобовую.
По трупам. Чужим и своим.
По крымской земле, напрямую!
Как будто был небом храним.
А в Ялте попал под бомбёжку.
Контузило. Ранило в грудь.
И дед мой, хромая немножко,
в обратный отправился путь.
По совести жизнь свою мерил,
трудился на благо страны.
До вздоха последнего верил,
что больше не будет войны.
Если жив хоть один рядовой...
Кованов Александр Николаевич
Ну, никак не поймут господа
в европейских столицах холёных,
что ходить на Россию - беда
для солдат бундесвера хвалёных.
Их не встретят букетами роз,
не обнимет приветственно кто-то.
За Россию воюют мороз
и деревья, и пни, и болота.
И в народе не зря говорят:
на колени Россия не встанет,
если русским зовётся бурят,
если русский у нас дагестанец.
Крестоносцев, впадающих в шок,
настигал недвусмысленный морок:
нас пытаясь стереть в порошок,
получали отличнейший порох.
Эти дурни с открытым огнём
забирались, не ведая страха,
в погреба. И сгорали живьём,
удобряя поля своим прахом.
Знаю точно, враги не пройдут.
И набьют, как положено, шишки,
если дом, как последний редут,
с топором защищают мальчишки.
Непорядок у вас с головой.
Вам Россия давно показала:
если жив хоть один рядовой,
значит, русская крепость не пала.
Мой ангел уставший
Кованов Александр Николаевич
Мой ангел уставший присел покурить
на тополе, срезанном "градом".
Не хочет ни с кем о войне говорить.
Просить его лучше не надо.
Мой ангел уставший сторонник любви
и мира на этой планете.
Но в небе мешают летать FPV
и прочие выдумки эти.
Мой ангел уставший проверил БК
и вычистил ствол автомата.
В блокноте его оборвалась строка
на фразе "Живите, ребята!"
Мой ангел уставший растаял во мгле.
Штурма поднялась по приказу:
"Найти и зачистить на этой земле
"Азов" и другую заразу.
Мой ангел уставший над полем кружит
и смотрит, и шорохи слышит.
А дрон, словно муха, настырно жужжит
за левым плечом, чуть повыше.
Мой ангел уставший вернётся ко мне,
как только закончит работу.
Он к нашим ребятам на этой войне
пришёл из афганской пехоты.
Мой ангел уставший мне пишет: "Бача,
живой я. Пока не подбили.
А то, что ругаюсь порой сгоряча,
так это, чтоб крепче любили".
Мой ангел уставший, себя береги.
И вытащи наших из ада.
Я справлюсь один. А ты там помоги.
Так надо, мой ангел. Так надо.
Ангел, а тебе было больно?
Кованов Александр Николаевич
Ангел, а тебе было больно,
когда там выдирали крылья?
Солью сыпали в раны, пылью.
Кто-то вольно, кто-то невольно.
Ангел, а тебе было больно,
когда берцы ломали руки?
Палачи хохотали: "Муки?
Разве муки здесь, сердобольный".
Ангел, а тебе было больно,
когда гнали тебя по полю,
полю минному?... Не неволю.
Ты скажи только: "Всё. Довольно".
Улыбнувшись, напялил броник
светлый Ангел, затвором щёлкнул:
"Если было, то было. Толку
ворошить-то?" А в небе "комик"
заходил виражом на нашу,
позабытую Богом, роту.
"За работу, брат, за работу" -
буркнул Ангел - "Сейчас попляшем"
После боя - обед да баня.
В семь слоёв мы покрыты пылью.
На спине, где должны быть крылья -
шрамы, шрамы. Мой Ангел ранен.
Осиновое
Кованов Александр Николаевич
Я пришёл с топором в неприкаянный лес
и рублю молодые осины.
Потому что завёлся в окрестностях бес
неприглядный, похожий на псину.
Он по образу чем-то похож на людей.
Коренаст, бородат, носит майку.
Но под этим обличием скрылся злодей,
возглавляющий мерзкую шайку.
Я стою у пенька и осиновый кол
топором заостряю умело.
Вот бы бес в этот лес ненароком зашёл!
Я настроен. И знаю, что делать.
За детей старобельских, за горе и плач
матерей, поседевших до срока,
рассчитался бы мигом кровавый палач.
И другим это станет уроком.
Становлюсь кровожадным. Осиновый кол
загоняю в тщедушное тело.
Жаль, что это во сне. Жаль, что он не зашёл
в круг волшебный, очерченый мелом.
Я его подожду в этом чёрном лесу.
Час придёт и расплата настанет.
Может, этим поступком детишек спасу.
Из могилы он их не достанет
На каждого довольно простоты
Кованов Александр Николаевич
Татке
На каждого довольно простоты.
Но истина, мой друг, всегда дороже.
А истина проста: есть только ты
и я в тебе - мурашками по коже.
А истина проста - она в любви.
Простой и беззаветной, как ромашка.
И ты меня как хочешь назови,
останусь навсегда влюблённым Сашкой.
И ты меня всегда зови своим.
Считай меня надёжным и отважным.
Тогда полегче будет нам двоим
идти по жизни. Это очень важно.
Слова дождём стекают на листы
бумажные... Я им не прекословлю.
Они всегда, как истина, просты.
Всегда они наполнены любовью.
САНОЧКИ ЛЕНИНГРАДА
Михаил Харитонов 2
– Саночки?
– Точно! Подходят и взрослым,
сбоку подкрасить – и с горок,
и так…
Не сомневайтесь, я бабушкой
послан…
– На, карамельку, не бойся, чудак…
– Дедушка с мамой... недолго болели,
Разные ростом, пришлось удлинять,
Следом и крёстная, ту – еле-еле,
Больно высокая, вышла не в мать.
Сколько, не горя, упрёка мелькало
В детских глазюках:
а вдруг не найму?
– Мне бы мучицы с кулёчек, не сала…
Вы же не с фронта,
Видать, ко всему
Тоже привычны,
А мёртвым годятся,
Только уже леденец не отдам.
Бабушку жаль, отморозила пальцы,
Этой зимою кусачей вода…
– Саночки?
– Точно!
– Садись…
Не садится,
Вижу – насупился, выйдет конфуз…
Отдал, что было,
взметнулись ресницы:
– Я не пугливый, нечасто боюсь,
Дяденька, где Вы живёте,
во сколько –
Только скажите, я мигом свезу…
Радость безумная…
– Как тебя?
– Колькой… нет, Николаем…
И левой слезу,
Правая книзу.
– С рождения сохнет…
– Как же одной-то?
– Привык, ерунда.
Троньте здоровую, я же не дохлик?
То-то же!
Завтра? И будет... еда??
Чижик
Михаил Харитонов 2
Медсестричка шутливо:
– Чижик, – обзывала его,
А до
Был во взводе такой же
Рыжий,
"Духи" срезали…
– Я бегом,
До ручья с парой фляг –
Всего-то сотня метров туда,–
Налью? –
Только двое с десанта роты, –
…Калашом поддержи, –
В строю
Оставалось на караване,
Может,
Стингера нет и в нём.
Самому бы к воде?!
Подранен...
Подкрепления снизу ждём.
Размозжило стопу,
Жарища.
Пулемёт остудить бы.
Эх,
Что же он,
Где прохладней ищет?
Говорили же, с неумех...
Весь рожок принимайте,
Твари!
Не зигзагами – по прямой,
Припадая,
Неужто ранен?
Доползи, донеси...
Живой!!
– Дай глотнуть.
Остальное – в кожух.
Ты не Чижик, орёл с Твери!
Что ты??
Саашкааа!!
Тебе положен
Век любви с медсестрой.
– Не ври,
Не живёт столько птичка, взводный, –
Улыбнулся, – пришёл ей срок…
До сих, будто в душу воткнут
Рыжий Чижик и тот глоток.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
