***У меня с Мусоргским сложились, наверно, "особые отношения". человеческую, политическую и художественную. Я благоговею перед Мусоргским, считаю его величайшим русским композитором. Почти одновременно с созданием Фортепианного квинтета я был занят работой над новой редакцией оперы Мусоргского "Борис Годунов". Мне пришлось пересмотреть партитуру, кое-где сгладить шероховатости гармонизации, оркестровку, отдельные гармонические ходы. Мусоргский много изменял и переделывал
Но многое он сделал очень слабо, ему ремесленной выучки. Каковая ею одной.
играл все эти сцены - и колокольного звона, и коронации. Так их Мусоргский и замыслил, ибо он был гениальный драматург, у которого учиться и учиться. своей рукой. Просто слушать, наслаждаться: недостаточно. Для профессионала это - баловство, рукоделие Впрочем, наше дело так и осталось ручной работой: а другим отдавать на расшифровку и оркестровку. И я знаю так называемого "талантливого" человека, который подобным некрасивым образом и поступает - от распущенности, что ли. Там, пожалуй, даже загадочно обстоятельства сложились: а автора в зал не пускали. "талантливому" автору, который все домогался в зал, швейцары Кировского театра пиджак изорвали. Швейцары в этом театре дюжие, поскольку учреждение режимное. Самое смешное, что балет этот был на сюжет из "лучшего, талантливейшего" Маяковского и назывался "Клоп" (хореография к нему Якобсона - сама по себе отличная). "Клоп" на сцене бывшего Мариинского - Понятно, такое магнитофонное сочинительство - И я подобным извращением не заняться, не люблю это был для меня второсортный способ сочинительства нуждаютсядля своего сочинительства. хоть в какой-то звуковой опоре своих опусов чуть не целый штат секретарей держат. Не понимал и не понимаю подобного "рационализаторства". и пишу сразу запитсчяваю набело - без "эскизов" и черновиков, каждый сочиняет, как ему удобнее. Мусоргский - наглядный и трагичный пример вреда околорояльного сочинительства. Очень трагичный. Бренчал, бренчал - и сколько музыки гениальной осталось незаписанной. Из множества, о чем остались только рассказы, особенно мучает упоминание об опере "Бирон".
Пошло сказано, а зато правдиво). по-дружески некоторые критического замечания, не боясь возможности быть осмеянным. Не сверху вниз, как генералы из "Могучей кучки"(имею ввиду, конечно, в первую очередь Кюи - весьма посредственного и самонадеянного автора.) И не снизу вверх, как приятели-алкаши А как профессионал - профессионалу. Если бы не такое мое было отношение к Мусоргскому, не взялся бы за оркестровку его сочинений никогда. Для меня оркестровка "Бориса" была - как пластырь на рану. Закончена была Шестая симфония. И уже точно знал, про что будет следующая симфония. И вот я сел и положил перед собой полный авторский клавир "Бориса", изданный Ламмом (клавир включал в себя и сцену "У Василия Блаженного", и "Под Кромами".) Клавир положил, и он лежал. Заглядывал в него не слишком часто. Все-таки знаю я эту музыку неплохо. Наверно, даже хорошо знаю. Взять хотя бы вопрос о так называемой "авторской партитуре "Бориса", выпущенной совместно Асафьевым и Ламмом в конце 20-х годов. Могу предположить - с большой долей вероятности, что тут собака зарыта в авторских отчислениях. Эти отчисления Асафьев вознамерился получать с "Бориса". Так сказать, звон презренного металла. Тогда же сляпали и постановку. Это было совсем уж постыдное дело. Из правильной идеи - восстановить подлинного "Бориса" - вышло невесть что. Какое-то рваческое предприятие с марксистской подкладкой. Чтобы угробить редакцию Римского-Корсакова, наши иконоборцы обвиняли ее во всех смертных "идейных" грехах. А Глазунова, который вступился за Римского-Корсакова - отчасти из принципа, отчасти по убеждению - Асафьев печатно облаял. Звучало что-то вроде "акулы империализма" или "последнего империалистического холуя" - точно не помню. Такие обидные слова звучали. И это очень огорчило Глазунова. Думаю, это было последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Большая была чаша, но и она переполнилась. И вскоре Глазунов уехал "отдыхать" на Запад. Об этом волей-неволей приходилось вспоминать, когда оркестровал "Бориса". Тут я вступил в прямой конфликт с Асафьевым. И думаю, это потом мне аукнулось. Таково уж свойство музыки Мусоргского - она всегда живая, слишком живая (если только этого когда-нибудь бывает "слишком"). И, значит, недалеко будут распря и хватание друг друга за пиджаки. Так мне в свое время усиленно повторял Мейерхольд. И, в конце концов, я ему, кажется, поверил. Очень обидно! И, конечно, ленинградская постановка 1928 года в общем-то, провалилась. С тех пор все попытки придерживаться строго авторской партитуры "Бориса" кончались неудачей. Смешно и печально: теперь иногда за авторскую партитуру ратуют басы, у которых силенок не хватает. Им при оркестре Мусоргского меньше напрягаться надо. Но публику этот вопрос мало интересует. И потому "Борис" идет либо в редакции Римского-Корсакова, либо в моей. И еще меня очень задевала уверенность Мусоргского в том, что противоречие между угнетенным народом и властью непримиримо. И, значит, вечно народу жестоко страдать, мучиться, озлобляться. А власть - в попытках утвердить себя - разлагается, смердит. Впереди - хаос и государственная катастрофа. Это пророчествуют две последние картины оперы. И этого я ожидал в 1939 году. Этическую основу "Бориса" я всегда ощущал как свою собственную. Автор бескомпромиссно осуждает аморальность антинародной власти. Такая власть неизбежно преступна. Червь точит такую власть изнутри. И особенно отвратительно, что она прикрывается именем народа. Я всегда надеюсь, что простого слушателя в зале зацепят эти слова Бориса, помните: "Не я... народ... воля народа". Фразеология какая знакомая! Стиль оправданий в злодействах на Руси не меняется. Живуч злодейский дух. И тут же, конечно, наглые экивоки на "законность". Лицемерное возмущение Бориса: "...Допрашивать царей законных, назначенных, избранных всенародно, увенчанных великим Патриархом!" Я от этого места всякий раз вздрагиваю. Нет, до чего же живуч злодейский дух. И, странное дело, может быть, это профессиональный порок, но в Пушкине я всего этого не вычитываю. То есть, умом понимаю, а прочувствовать полностью не могу. У Пушкина это все как-то изящнее выражено.
И даже полоумный Сталин, зверь и палач, своим звериным чутьем в музыке это учуял. Потому ее боялся и ненавидел. Мне рассказали, что он исправно посещал "Бориса" в Большом Театре. В музыке ведь он совсем, вопреки укоренившемуся мнению, не разбирался. Сейчас я наблюдаю возрождение этой легенды, что Сталин, якобы, смыслил кое-что в изящных искусствах. Это холуйская легенда. Не удивлюсь, если окажется, что и "гениальные труды" его написаны кем-то другим. Он был вроде крошки Цахес, но в миллионы раз зловредней и ужасней. Что же цепляло Сталина в "Борисе"? А вот то, что кровь невинных рано или поздно выступает из земли. Вот она, главная этическая идея оперы этой. Значит, преступления власти ни оправдать именем народа, ни прикрыть палаческой "законностью" нельзя. И не оправдаешь их ничем. Кому-нибудь придется отвечать. Хотя царь Борис выгодно отличается от "вождя народов". Он, согласно Пушкину и Мусоргскому, заботится о благосостоянии этих самых народов. Он не начисто лишен доброты и справедливости. Взять хотя бы сцену с юродивым (у Василия Блаженного). Наконец, он не в пример Сталину, любящий нежный отец. А угрызения совести? Разве это мало? Конечно, напакостив, легко угрызаться. И иногда мне эта типично русская черта бывает противна. У нас чрезвычайно любят нагадить сначала, а потом бить себя кулаком в грудь и размазывать слезы по физиономии. Воют, воют, да разве воем поможешь? Рабская наша душа, подлая доля. И все-таки, человеку кающемуся можно иногда поверить. А тут - кающийся правитель, совсем уж редкость. И все-таки народ ненавидит Бориса - оттого, что силой навязался, запятнал себя убийством. И еще, помню, чрезвычайно мучила меня тогда в связи с "Борисом" одна мысль.
В моей партитуре "Бориса" есть немало неплохих мест. Могу заверить, неплохо сделано. Мне тут даже проще оценивать работу свою, потому что все-таки речь идет не о собственной музыке. Все-таки это музыка Мусоргского. А моя лишь, так сказать, раскраска. Хотя, как говорил уже, моментами так увлекался, что начинал считать и музыку своей. Тем более что она звучала изнутри, как сочиненная. Механической работы в этой оркестровке для меня не было. Так для меня обстоит дело в любой инструментовке. В звучании для меня не существует каких-то незначительных деталей. Скажем, большой монастырский колокол в сцене в келье. У Мусоргского (и у Римского-Корсакова) это - там-там. Немножко элементарного. Слишком просто, слишком плоско. Мне казалось, тут звучание колокола очень важно. Надо показать атмосферу монастырской отрешенности. Отделить Пимена от прочего мира. Когда звучит колокол - это напоминание о том, что есть силы более могущественные, чем человек. От суда истории не уйти. Вот какую мысль, на мой взгляд, внушает колокол. И я изобразил колокол звучанием семи инструментов одновременно. И так далее. У Римского-Корсакова оркестр сплошь и рядом звучит более красочно, чем у меня. Он более щеголяет яркими тембрами и очень уж дробит мелодические линии. Я чаще сопоставляю основные оркестровые группы. И, как мне кажется, резче подчеркиваю сценические "взрывы" и "всплески". Оркестр Римского-Корсакова звучит спокойнее и уравновешеннее. Это, мне кажется, мало подходит к "Борису". Может ли музыка нападать на зло? Может ли заставить человека призадуматься? Может ли возопить? И тем привлечь внимание человека к разным мерзостям, ему привычным? ответ на упреки в излишней желчности. Еще один повод заметить, что эстетическая терминология Что, дескать, здоровое отношение может быть только к здоровой действительности. И говорит дальше, что стал бы на колени перед русским человеком, который лопнул бы, наконец, от злости. Потому что в России к ней масса поводов. Подписался бы под этими словами. "Вдруг стало видно во все концы света"- как сказано у Гоголя в "Страшной мести". О Мусоргском поговорить за стопкой - это сейчас стало модно. Каюсь, и я вел о нем глубокомысленные беседы, выпив да закусив. Но у меня, пожалуй, два оправдания есть. Действительно, любим мы поговорить о Мусоргском. Это, пожалуй, после странностей личной жизни Чайковского - вторая тема. Много запутанного, неясного и в жизни, и в подоплеке сочинений. Мне в биографии Мусоргского чрезвычайно много нравится. И, прежде всего, ее "темнота". То есть о целых пластах жизни его нам ничего не известно. О многих друзьях мы ничего не знаем, кроме их фамилий. Да и то, наверное, фамилии перевранные. Неизвестные лица, неизвестные связи: ловко он ушел от сыска истории. Это мне очень нравится. Когда вокруг музыки не ссорятся, это быть может и "очей очарование", но почти всегда "унылая пора". Крик сам по себе, понятно, еще ничего не доказывает. Крик может быть и чисто рекламным. В цирк-шапито завлекали истошным криком. А войдешь - и полное разочарование. И все-таки я гораздо больше боюсь молчания или единодушных тошнотворных похвал. Последние годы мои сочинения гораздо чаще хвалят у нас, чем за рубежом. Когда-то было наоборот. Но я не верил своим зоилам тогда, не верю чиновникам-восхвалителям теперь. Это очень часто - одни и те же люди. Холуи с медными мордами. Почему-то мне кажется, что все смотрят на меня. Кажется, что все перешептываются, оглядываются мне вслед. И, главное, кажется, что все ждут, когда я упаду. Или хотя бы споткнусь. И от этого у меня ощущение, что я сию минуту споткнусь. Когда в зале тушат свет и начинается спектакль или музыка - я почти счастлив (если, разумеется, спектакль или музыка - не дерьмо). Но едва зажгли свет - и я снова несчастен. Потому что опять открыт любому постороннему взгляду. И ведь меня очень тянет к людям. Без них, кажется, "не мог бы дня прожить". Но если бы я стал невидимым, тогда другое дело. Думаю, это у меня только в последние годы. Когда-то я большое удовольствие находил в том, чтобы появляться на людях. Или я заблуждаюсь? Замечу, что я всегда переживал, когда читал или слышал о себе что-нибудь пасквильное. Так было и в молодые, крепкие годы, когда сердце отчаянно в груди билось, а в голове мелькали разные мысли. Так и сейчас, когда произошла у меня, по Зощенко, "полная девальвация организма". И где печень, где мочевой пузырь - распознать нет никакой возможности. А все равно от критики я нервничаю. Хотя и мало ее уважаю. По крайней мере, в лице большинства ныне действующих ее представителей. Доказывать, что ты не идиот, понятное дело, глупо. Доказывать, что Мусоргский был не идиот - еще глупее. И дело не только в том, что он, в итоге, мало прислушивался к критическим замечаниям, а больше к своему внутреннему голосу (и правильно делал). (Тут характерный и очень важный для меня пример - замечания друзей Мусоргского по поводу. Второй его гоголевской оперы: нечто сходное слышал в свое время я по поводу "Носа"- поэтому так интересно было мне узнать о реакции Мусоргского.) Но, кроме всего прочего, Мусоргский был действительно очень любознательным и по своему очень образованным человеком - по истории, естественным наукам, астрономии, не говоря уж о литературе - отечественной и иностранной. Вообще, перебирая черту за чертой характер Мусоргского, я поражаюсь, сколько в наших натурах сходного. Это - несмотря на видимую, бросающуюся в глаза разницу. Конечно, довольно-таки неприлично говорить о себе разные высокие слова (зная, что все это будет когда-нибудь напечатано). И некоторые мещански настроенные граждане могут мне это поставить в упрек: дескать, ой, до чего дожили, до чего докатились. Но лично мне продолжать параллели интересно. И в данном случае, не скрою, приятно. Речь идет, в основном, а вещах профессиональных. Но также и о, так сказать, некоторых житейских черточках. © Copyright: Тома Мин, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
