Человек пришел на кладбище к отцу Алексею.
Он вошёл неспешно, с видом человека, многое повидавшего, многое понявшего и, главное, не сомневающегося в своей правоте. Бородка аккуратная, пальцы длинные, мягкие - музыкант или, может, бывший преподаватель философии. Одет опрятно, с благочестивым достоинством. Он не кланялся, он склонял голову, как бы признавая уважение, которое ему по праву принадлежит.
- Батюшка, я к вам… поговорить. Душа болит, но, знаете, не о себе. За мир болит. За Церковь. За людей.
Отец Алексий молча указал на скамью у стены. Гость сел так, как садятся к равному - не к старцу, не к исповеднику, а к другу, собеседнику, возможно, к слушателю, что должен принять истину.
- Меня давно тревожит, что народ уходит в заблуждение, - начал он. - Многое творится ныне лукавого. Люди в храмы приходят не за Богом, а за обрядом. Батюшки смеются, службы торопят, молятся вполголоса. Всё суета. Я вот стараюсь - пост держу строже, чем устав, молюсь по три канона в день, читаю Лествицу и Исаака Сирина в подлиннике…
- А Евангелие? - мягко спросил батюшка.
- Конечно. Каждый день. По главе. Иногда по две.
- И любовь?
Мужчина слегка напрягся.
- Что - любовь?
- Любовь твоя где?
- Батюшка, да разве я не люблю? Я за всех молюсь! Я вижу грехи - и страдаю от них.
Отец Алексий не ответил сразу. Он поднялся, подошёл к окну, поглядел, как ветер треплет берёзовые ветки. Потом медленно произнёс:
- Знаешь, брат… В Евангелии сказано: "Мы знаем, что перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев". Не потому что молимся. Не потому что постигаем. А потому что любим. И если ты видишь грехи ближнего - но не видишь его боли, не понимаешь, откуда его падение, не желаешь ему спасения с той же силой, с какой жаждешь собственного очищения, - значит, ты не на высоте, а в гордыне.
Тот замер. Ни один мускул на лице не дрогнул. Только взгляд - чуть померк.
- Вы… хотите сказать, что я - гордый?
- Я хочу сказать, что ты не плакал. Не перед Богом - не о своих грехах, не о мире. Настоящие слёзы - не от обиды на чужую нечистоту, а от страха: "Господи, может быть, я сам, без Тебя, хуже всех". Вот там - начало святости.
Молчание сгустилось. Потом он, неожиданно, будто пронзённый, упал на колени.
- А я ведь… считал, что уже почти достиг. Что чуть-чуть - и войду в покой.
- Ты подошёл к двери, - сказал батюшка. - Но стоял снаружи, сам собой восхищаясь. А за дверью - Христос. Уничижённый, плачущий, распятый. И если ты войдёшь - ты тоже заплачешь. Но уже не от гордости. А от света.
Он ушёл вечером. Тихо, без прежнего достоинства, словно с него сняли мантию. Он обернулся у калитки и сказал:
- Мне стыдно, батюшка. Но в этом стыде - как будто ветер… как будто душа впервые вдохнула.
- Это дуновение Духа, - ответил отец Алексий. - Он всегда дышит там, где сердце впервые смиряется.
.
І. Тихон
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
