СВИДЕТЕЛЬ ИЗ ПЕРГАМА
(Эпизод библейской новеллы)
+
…
Тут я приступлю к главному, чада. Потому что если убрать все красные слова, останется одно: боль. Страх лютой боли – самый древний, самый честный. Недаром апостол Павел писал коринфянам: «Всякое наказание в настоящее время кажется не радостью, а печалью». А тут что? Наказание без вины.
Вол медный стоял на площади за капищем Артемиды. Это был истукан – полый внутри, с дверцей на хребте. Под брюхом разводили огнь из углей, дули мехами, пока медь не становилась цветом как заря – такой красный, что больно зреть. Воняло жжёной бронзой и угарным газом.
Палачи обнажили Антипу. Он не противился, как агнец перед стрижкой – нет, не от немощи, а от собранности. Я видел в своей жизни нескольких мучеников. У них есть одно общее: перед самою мукой их тело становится «чужим». Они словно выходят из него за пять минут до казни. Очи уходят внутрь.
Антипа перекрестился широко, как делают в Великую субботу на плащанице. И рек палачу (это передавали потом очевидцы):
– Брате, подуй на угли посильнее. Мне скоро будет не жарко.
Палач – огромный фракиец с выей бычьей – отшатнулся. Он привык к воплям, к запаху палёного мяса, к корчам. А тут – безмолвие.
Антипу всунули во чрево вола. Задвинули засов.
Толпа замерла.
И тогда началось неслыханное: из медного нутра пошёл не вопль, а тихая, ровная молитва. На слух – как будто человек читает псалом, лёжа в тёплой постели.
«Вскую шаташася языцы? – слышалось из пещи. – И людие поучишася тщетным? Воскреснет Бог, и расточатся врази Его...»
Жрец Артемиды, старый Пифон, вдруг закричал дико:
– Волхование! Заткните уши! Он призывает своего Бога, и Бог его забирает душу раньше, чем огнь коснётся жил!
И в этом его крике была правда. Святые отцы говорили проще: «Благодать Святаго Духа сильнее огня вещественного». Когда любовь горячее пламени, она вытесняет чувство боли. Не отменяет её – но делает её не своей.
Что чувствовал Антипа? Я думаю об этом двадцать лет. Думаю так: он не был мудрецом-стоиком. Не внушал себе «это не больно». Он просто в час последнего издыхания увидел Христа.
А когда видишь Христа, твоё тело становится одеждой, которую ты готов сдать в прачечную – или в огнь. Всё едино.
Вола раскаляли три часа. Потом огнь угас – угли истлели. Открыли дверцу.
И узрели: Антипа лежит на хребте, руце сложены на персех крестом. Огнь съел только верхний слой кожи – она слезла, как шелуха с луковицы. Но кости, жилы, лице – узнаваемое, спокойное, будто уснул старец в своей лачужке после вечерней молитвы.
Стоял запах ливана. Не горелого мяса – ливана.
Жрецы заорали: «Чудо!» – но не от радости, а от ужаса. Потому что чудо было не их. Потом они молвили, что это фокус. Но сами не спали три ночи – боялись.
Христиане нощно пришли, выкупили тело (дали стражам систерций) и погребли в расселине скалы за городом. Я был на тех похоронах. Земля была камениста, трудно копать. Но когда опустили тело во гроб, я почувствовал теплоту. Не огненную – тёплую, как от печи, где хлебы пекут.
…
А теперь – про меня, чада. Я не мученик. Я слабый человек. Когда через десять лет в Пергаме началось новое гонение (Домициан, царь свирепый), я убоялся. Убежал в Иерусалим. Думал: здесь, среди развалин Храма, под носом у римлян, не обрящут.
Но обрели. Потребовали жертвы. Я отказался трижды – трепетал, плакал, просил пощады. Но когда рекли: «Язык вырвем», я уразумел, что лучше отдать им очи. Сказал: «Возьмите очи, тело моё гнилое, но веры не отдам».
И они ослепили меня калёным железом. Жгли вежды, пока мясо не склеилось в кору.
Но странное дело: в тот миг, когда железо коснулось лица, я вдруг воспомянул Антипу. И понял его. Потому что в самой острине боли приходит либо звериное отчаяние, либо небесная тишина. Мне дана была тишина. Не по заслугам – по молитвам старца, о котором он и не ведал.
Я слеп телом. Но я вижу, как вы сидите сейчас. Я чую ваш страх перед утром грядущим. Чую, как на Голгофе, где ныне капище, дух тьмы пляшет, а вы – горсть человеков, у которых нет храма, нет иерея, нет ничего, кроме сказания о Том, Един умер и Воскресе.
Так вот: слушайте сие. Антипа не был героем. Он был просто человеком, который однажды рек «да» – и это «да» было сильнее всей меди и всей железной воли Нероновой.
От того медного вола остались ныне только осколки в казнохранилище древностей. Пришельцы из дальних стран смотрят на них, дивятся. А мощи священномученика источают цельбу – особенно тем, у кого болят зубы.
Не смейтесь. Зубная боль – это образ того, как грех сверлит душу. Не-не, не смейтесь. Антипа из пещи молится за нас, чтобы Господь исторг этот гниющий зуб страха из наших дёсен.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
