***

Г А М Л Е Т В О « Ф Р А Н Ц У З С К О Й К О М Е Д И И»

«Спокойной ночи, милый принц, и пусть херувимы
усладят сон твой песнопениями», — так говорили мы
вслед за Горацио юному Гамлету в прошлый вторник,
выходя в полночь из Французской Комедии. И как не
пожелать было спокойной ночи тому, кто подарил нам
такой прекрасный вечер... Да, милый он — этот принц
Гамлет! Он прекрасен и несчастлив; он все понимает и
не знает, как быть; он вызывает зависть и достоин со­
жаления. Он и хуже и лучше каждого из нас. Это че­
ловек, человек в его плоти и крови, это — весь человек.
А в переполненном зале, клянусь вам, нашлось всего
десятка два людей, которые почувствовали это. «Спо­
койной ночи, милый принц!» Расставшись с вами, не­
возможно не быть во власти дум о вас — и вот уже три
дня, как в голове моей нет иных мыслей, кроме ваших.
Я смотрел на вас, мой принц, с какой-то грустной
радостью, а это ведь больше, чем радость веселая. Скажу
вам по секрету, что публика в этот вечер показалась
мне немного невнимательной и легкомысленной — на
это не следует слишком сетовать, и вовсе не следует
этому удивляться. Ведь зал был полон французами и
француженками. А вы были не во фраке, у вас не было
7

никакой любовной связи в высшем финансовом свете,
и в петлице вашей не красовался цветок гортензии.
Вот дамы слегка и покашливали в своих ложах, лако­
мясь засахаренными фруктами. Ваша история не могла
заинтересовать их. Не светская эта история, а всего
только человеческая. Вы заставляете людей думать, —
уж этой вины вам здесь не простят. И все же были в
зрительном зале такие души, которые вы глубоко за­
тронули. Говоря им о себе, вы говорили им о них са­
мих. Вот почему вы им милее всех других существ,
рожденных, подобно вам, творческим гением.
По счастливой случайности моим соседом по креслу
оказался г-н Огюст Доршен. Он понимает вас, мой
принц, как понимает и Расина, ибо Доршен — поэт.
Мне кажется, что я тоже немного понимаю вас, потому
что я недавно вернулся с моря... О, не пугайтесь, я не
собираюсь сравнивать вас с океаном! Это ведь и есть
слова, слова, а вы их не любите. Нет, мне хочется
только сказать этим, что я понимаю вас потому, что
после двух месяцев покоя, забвения среди беспредель­
ных горизонтов я стал очень чист сердцем и очень
восприимчив ко всему истинно прекрасному, великому
и глубокому. За парижскую зиму приобретаешь вкус к
милым пустячкам, к модному ломанью и изощренному
острословию всяких литературных школок. Но в благо­
детельной праздности прогулок на лоне сельской
природы, среди полей, у необъятных просторов моря
чувства становятся более высокими и чистыми. Вернув­
шись оттуда, чувствуешь себя готовым к общению с
суровым шекспировым гением. Вот почему вы явились
для меня кстати, принц Гамлет; вот почему все ваши
мысли беспорядочно просятся сейчас с уст моих, на­
полняя меня смятением, поэзией и печалью. Вы знаете,
что в «Ревю бле», да и еще кое-где, задавали вопрос —
откуда ваша меланхолия? И справедливо сочли ее столь
глубокой, что не поверили, будто она могла быть рож­
дена лишь семейными несчастьями, как бы ужасны
они ни были.
Один весьма видный экономист, г-н Эмиль Лавеле,
предположил, что то была печаль, вызванная причи­
нами экономическими, и, чтоб доказать это, написал
8

особую статью. В ней он, между прочим, дает понять,
что и его другу Ланфре и ему самому довелось испы­
тать подобную же печаль после государственного пере­
ворота 1851 года, и что вас, принц Гамлет, больше
всего мучило скверное положение Дании, в которое
вверг ее в ваше время узурпатор Клавдий.
Я думаю, что и в самом деле вас очень беспокоили
судьбы вашей родины, и от души рукоплескал тем сло­
вам, которые произносит Фортинбрас, когда он велит,
чтобы четыре капитана подняли вас на помост как
воина и чтобы вам воздали воинские почести. «Если бы
Гамлет остался жив, — восклицает Фортинбрас, — он
явил бы пример благороднейшего короля». И все же я не
думаю, чтобы ваша печаль была совсем такая же, как
у г-на Лавеле. Я полагаю, что то была печаль более
высокого порядка, скорее печаль ума; что она рождена
была живым ощущением неотвратимости судьбы. Не
только Дания — весь мир казался вам погруженным во
тьму. Вы уже ни на что не надеялись, даже на прин­
ципы публичного права, как г-н Лавеле. Пусть тот, кто
усомнится в этом, припомнит прекрасную и горькую
мольбу, слетевшую с ваших уже хладеющих уст:
О друг...
Когда меня в своем хранил ты сердце,
То отстранись на время от блаженства,
Дыши в суровом мире, чтоб мою
Поведать повесть... 1

Таковы последние ваши слова. Тот, к кому вы об­
ращали их, не принадлежал, подобно вам, к семье, про­
питанной ядом преступлений; ему не предопределено
было, как вам, стать убийцей. Это была свободная, ра­
зумная и верная душа. Это был счастливый человек,
если только такой возможен. Но вы, принц Гамлет, вы
знали, что счастливых никогда не бывало. Вы знали,
что все плохо в этом мире. Приходится сказать прямо:
вы были пессимистом. Конечно, к этому толкала вас
выпавшая вам судьба: она была трагична. Но и сама
природа ваша была под стать ей. Это и делает вас
1

Перевод М. Лозинского.
9

таким обаятельным. В этом все ваше очарование: вы
рождены были с жаждой страданий, и вам их досталось
вволю. Вас на славу угостили, принц. И как же вы сма­
куете горе, которого так жаждали! Какой у вас обост­
ренный вкус! О, вы поистине знаток, вы просто ла­
комка по части страданий.
Таким произвел вас на свет великий Шекспир.
И мне сдается, что он и сам не был оптимистом, созда­
вая вас. Между 1601 и 1608 годами, если не ошибаюсь,
его чудодейственные руки оживили целую толпу те­
ней — безутешных или неистовых. В ту пору он показал
нам Дездемону, гибнущую по вине Яго, и пятна крови
старого доброго короля на ручках леди Макбет, и бед­
ную Корделию, и вас — своего любимца, и Тимона
Афинского.
Да, Тимона! Решительно приходится думать, что
Шекспир был таким же пессимистом, как вы. Что-то
скажет об этом его собрат по искусству, автор второго
«Жерфо» г-н Моро? * Говорят, он каждый вечер весьма
круто расправляется с бедными пессимистами в театре
«Водевиль». О, им ежедневно приходится переживать
из-за него пренеприятные минуты! Мне их жаль; ведь
повсюду находятся счастливцы, безжалостно высмеи­
вающие их. На месте пессимистов я просто не знал бы,
куда и деваться. Но теперь они должны воспрянуть
духом — на их стороне Иов и Шекспир. Это немного
выравнивает чаши весов. На сей раз г-н Поль Бурже
оправдан, и все это благодаря вам, принц Гамлет.
Я пишу все это, а передо мной лежит старинная
немецкая гравюра с вашим изображением, хотя я с тру­
дом узнаю вас на ней. Вы изображены здесь таким, ка­
ким были на сцене берлинского театра около 1780 года.
На вас не было тогда того парадного траурного
платья, о котором упоминает ваша мать, — камзола,
коротких штанов, плаща, круглой шапочки; в них на­
рядил вас Делакруа *, запечатлевая ваш облик в своих
несколько неуклюжих, но прекрасных рисунках, и г-н
Мунэ-Сюлли * носит их с такой мужественной грацией,
принимая такие изящные позы! Нет! Вы появлялись
перед берлинцами XVIII века в костюме, который в
наши дни показался бы весьма странным. Вы были
10

одеты — о том свидетельствует моя гравюра — по то­
гдашней последней французской моде. Вы были в бе­
лом пудреном парике, причесанном на манер голубиных
крыльев. На вас был кружевной воротник, атласные
штаны, шелковые чулки, башмаки с пряжками и корот­
кий придворный плащ — словом, полное траурное одея­
ние версальского придворного. Чуть было не забыл о
шляпе а ля Генрих IV, — настоящей шляпе дворянина
на собрании Генеральных Штатов. В этом наряде, с
парадной шпагой на боку, вы лежите у ног Офелии, —
право же, она очень мила в своем платье с фижмами и
с высокой прической, как у Марии-Антуанетты, укра­
шенной огромным султаном из страусовых перьев.
Остальные действующие лица одеты вам под стать.
Вместе с вами они присутствуют на представлении тра­
гедии «Гонзаго и Баптиста». Ваше красивое кресло в
стиле Людовика XV не занято, и мы можем разглядеть
все цветы на его обивке. Вы уже подползаете к королю,
пытаясь уловить на его лице безмолвное признание в
преступлении, за которое вы призваны отмстить.
Король тоже в красивой шляпе а ля Генрих IV, ка­
кую носил Людовик XVI...
Вы, вероятно, думаете, что здесь я снисходительно
улыбнусь и примусь выражать свои восторги по поводу
того, как преуспело у нас искусство декоратора и ко­
стюмера?
Ошибаетесь. Разумеется, я нисколько не сожалею о
том, что вы не одеты уже как на моей старой гравюре,
что вы уже не напоминаете графа Прованского, нося­
щего траур по дофину, и что ваша Офелия не разодета
подобно даме из королевской фамилии. Нет, конечно.
Вы мне много милее таким, каким я вижу вас теперь,
но костюм не имеет для вас значения. Надевайте ка­
кой хотите: они все будут вам к лицу, если они кра­
сивы. Вы принадлежите всем векам и всем странам. За
три столетия вы ни на час не постарели. Душа ваша —
сверстница наших душ. Мы живем одной жизнью,
принц Гамлет, и вы — то же, что и каждый из нас:
человек среди всеобщего зла! Вас не раз осуждали за
ваши речи и поступки. Указывалось на то, что вы на­
ходитесь в противоречии с самим собою. Как уловить
11

эту неуловимую личность? — говорили о вас. — То он
мыслит как средневековый монах, то как ученый вре­
мен Возрождения; у него ум философа, но все же пол­
ный всякой чертовщины. Он ненавидит ложь, а вся
жизнь его — одна лишь длинная цепь лжи. Он нереши­
телен, это совершенно очевидно, а между тем некото­
рые критики считают его преисполненным решитель­
ности, и нельзя сказать, чтобы они были так уж не
правы. Словом, существует мнение, будто вы, мой
принц, — лишь кладезь мыслей, лишь скопище проти­воречий, а вовсе не живой человек. Но именно это и
свидетельствует о вашей глубокой человечности. Вы быстры и медлительны, отважны и робки, благожела­
тельны и жестокосердны, вы верите и сомневаетесь, вы
мудры, а главное — безумны... Словом, вы живой чело­
век. В ком из нас нет сходства с вами? Кто из нас мы­
слит без противоречий и действует последовательно?
Кто из нас не безумен? Кто из нас не скажет вам с
каким-то сложным чувством жалости и сочувствия,
восхищения и ужаса: «Спокойной ночи, милый принц!»

ГИ ДЕ МОПАССАН И ФРАНЦУЗСКИЕ РАССКАЗЧИКИ

Да, я призову их всех! Создателей фаблио, лэ и мо­
ралите, сочинителей соти *, шуток, игривых поговорок,
жонглеров и старых галльских рассказчиков, я призову
их всех и всем им брошу вызов! Пусть придут и при­
знают, что их веселое умение не стоит искусного и тон­
кого мастерства нынешних наших рассказчиков! Пусть
уступят первенство Альфонсам Доде, Полям Аренам * и
Ги де Мопассанам!

Прежде всего я призову менестре­лей,
что во времена королевы
Бланки кочевали
иззамка в замок и пели свои лэ, подобно тем журавлям,
о которых говорит Данте
в шестой песне Ада. Пели
они в стихах. Но стихи их были менее стройны, чем
проза нашего Жана де Винь.

Размер и рифма служили лишь указками,
вехами для их памяти.
чтобы легче запоминать и сказы­вать
свои побасенки. В стихе важна была польза, а
вовсе не красота.

В XIII веке был в ходу рассказ«Разорванная попона»,
где сеньор прогоняет из дому
своего нищего и немощного старика
отца, а затем воз­вращает его из страха,
как бы его собственный сын не поступил с ним так же.
Еще был рассказ о том, как
меняла Гильом получил от монаха, который задумал
«улестить» его жену, не только сто ливров, но и поро­
сенка в придачу.
В те времена форма повествования была груба и
суть ей соответствовала. Однако иногда возникали и
поэтичные лэ, вроде лэ о птичке, где соловей препо­
дает виллану советы истинной мудрости, или же вроде
«Граелента» Марии Французской. Впрочем, «Граелент»
скорее удивляет, чем пленяет нас. Судите сами:
«Невдалеке от города, — говорит поэтесса Мария
Французская, — рос густой лес, а через него протекала
речка.

Рыцарь Граелент отправился туда в задумчи­
вости и тоске. Побродив сколько-то времени под дере­вьями,
он увидел, как белая лань бросилась в кусты
при его приближении. Он стал преследовать ее, не чая
настичь,
и так очутился
на полянке, где струился про­
зрачный родник.
В роднике этом плескалась
нагая де­вица. Увидав, какая она гибкая, резвая, статная, белая,
Граелент позабыл о лани».

И простодушная Мария самым бесхитростным об­
разом повествует дальше:

Граелент нашел девицу себе
по вкусу и стал «домогаться ее любви». Но, увидев
вскоре, что «домогательства его тщетны», он силой
увлек ее в чащу леса, поступил с ней, как ему хотелось,
а потом ласково попросил ее не гневаться,
обещая чест­но
любить ее и не покинуть вовеки. Девица поняла тут,
что он истый рыцарь, учтивый и благонравный. «Граелент, — сказала она, — хоть вы и застали меня врас­
плох, я не стану от этого меньше любить вас, только
не вздумайте проговориться о нашей любви. Я дам вам
много денег и красивых тканей. Ибо вы честны, от­
важны и красивы». В заключение поэтесса Мария го­
ворит, что с той поры Граелент жил в превеликом бла­
женстве. И любовник был отменный.
Поистине, рассказчики XIII века говорят обо всем с
бесподобной простотой. В подтверждение приведу при­
мер из знаменитой повести «Амис и Амалес».
«Ардерей присягнул в том, что Амалес обесчестил
королевскую дочь;
Амис присягнул в том, что Ардерей
сказал неправду.
Они накинулись друг на друга и би­
лись с третьего по девятый час. Ардерей был побеж­
ден, и Амис отсек ему голову. Король скорбел, что
лишился Ардерея, и вместе с тем радовался, что дочь
его чиста от подозрений. Он отдал ее в жены Амису с
великим множеством золота и серебра в придачу.
Го­сподь бог поразил Амиса проказой.
Жена Амиса, кото­
рую звали Обиас, ненавидела его. Много раз она пыта­
лась его удавить...»
Вот повествователь, который не смущается ничем.
Начиная с XV века мы встречаем уже не бродячих
певцов, а настоящих писателей, способных сочинить
хороший роман.
Таков автор «Маленького Жеана из Сентре» *. Он не
любил монахов; это умонастроение разделяют с ним
все старинные рассказчики, но он умел его выразить.
Таковы и приближенные дофина Людовика, с 1456 по
1461 год сообща сочинившие в городе Женаппе, в Бра­
банте, сборник, известный под названием «Сто новых
новелл короля Людовика XI». Выдумка в них скудно­
вата, но язык яркий, сжатый, выразительный. Настоя­
щий, исконный французский язык. Эти рассказы не
лишены остроумия. Они кратки и в десяти случаях из
ста вызовут улыбку и в наши дни. Разве не умили­
тельна, например, история славного деревенского кюре,
нежно любившего свою собаку? * Когда бедный пес
издох, добряк кюре, не долго думая, похоронил его в
освященной земле, на кладбище, где местные христиане
мирно дожидались Страшного суда и воскресения мерт­
вых. На беду об этом прослышал епископ — человек
алчный и крутой. Призвав к себе провинившегося, он
осыпал его жестокими упреками. Он уже собрался за­
точить кюре в темницу, когда тот повел вкратце такую
речь:
— Право же, монсеньер, знали бы вы моего слав­
ного пса, да простит ему господь, как я простил, вы
не были бы так возмущены погребением, которое я
сотворил ему.
И тут же принялся восхвалять своего пса:
— А уж если был он благонравен при жизни, так и
того более перед смертью; ибо он сделал примернейшее
завещание и, зная вашу скудость и нужду, отказал вам
пятьдесят экю золотом, кои я и принес.
15

Епископ, добавляет рассказчик, одобрил равно и за­
вещание и погребение. Этих рассказчиков, а в особен­
ности последующих, я призываю не за тем, чтобы они
сознались в своем поражении, а за тем, чтобы они со­
ставили достойную и доблестную свиту нашим совре­
менникам.
В XVI веке новелла процветает, распространяется
и распускается пышным цветом на ниве словесности;
она заполняет многочисленные сборники; она прони­
кает в самые ученые сочинения, между глубокомыслен­
ными рассуждениями, порой доходящими до педан­
тизма.
Бероальд де Вервиль, Гильом Буше, Анри Эстьен,
Ноэль дю Файль, самый изобретательный и плодовитый
из «новеллистов» той эпохи, все сочиняют без устали.
Королева Наваррская делает из своего «Гептамерона»
собрание «всех злых проделок, коими женщины допе­
кали горемычных мужчин». Я не упоминаю ни Рабле,
ни Монтеня. А между тем оба они умели рассказывать,
как никто. В XVII веке новелла надевает испанский
наряд, носит плащ и шпагу и принимает окраску тра­
гикомедии. Бедняга Скаррон показал немало их в та­
ком обличье. Среди прочих есть у него две новеллы
«Лицемеры» и «Наказанная скупость», из которых
Мольер заимствовал несколько положений, отнюдь не
в ущерб «Скупому» и «Тартюфу». Великий драматург
оказал большую честь безногому калеке, ограбив его.
Испанский скупец и правда наделен в новелле весьма
забавными чертами плутовского жанра:
«Уж если он зажигал у себя в комнате огарок свечи,
то не иначе как украденный, а чтобы сберечь и его,
начинал раздеваться еще на улице, с того места, где
зажег свет, а войдя в комнату, гасил свечу и ложился
в постель. Но изобретательный ум его подсказал ему,
что можно ложиться спать с меньшими издержками,
продырявив стену в комнату соседа; стоило тому за­
жечь свечу, как Маркос (так звали скрягу) открывал
дыру и получал из нее столько света, сколько ему было
потребно. Будучи вынужден, по своему дворянскому
званию, носить шпагу, он носил ее день справа, а день
слева, чтобы она равномерно царапала ему башмаки».
Я признаю вместе с Расином, что писал Скаррон как
сапожник. Но в выразительности ему отказать нельзя.
Вот, например, удачный штрих. Наш скряга влюблен.
Он возвращается домой взволнованный, по по-пре­
жнему озабоченный, как бы ни в чем не потерпеть
урона. «Он достает из кармана огарок, насаживает его
на острие шпаги, зажигает о лампаду, горящую перед
распятием на ближней площади, не забыв при этом
вознести ревностную молитву об успехе своих брачных
планов, затем отпирает отмычкой дверь дома, где но­
чует, и укладывается в свою жесткую постель, скорее
чтобы мечтать о любви, нежели спать». Такой сюжет
вполне подошел бы, на мой взгляд, Анри Пилю * для
рисунка пером. Я не буду останавливаться на «Пересу­
дах в доме роженицы» *, на рассказах о лакеях Шарля
Сореля, на буржуазном романе Фюретьера, на волшеб­
ных сказках. XVIII столетие — это золотой век сказки.
Перо резво и весело скользит в руке Антуана Гамиль­
тона, или аббата Вуазенона, или Дидро, или же Воль­
тера. «Кандид» намаран в три дня, а будет жить вечно.
В ту пору каждый рассказчик был остроумцем и фило­
софом. Читали вы новеллеты Келюса и знаете ли вы
Галише? Галише был чародей. «Разве не он убедил
нас, что высокая девица в белом, еженощно посещав­
шая отца эконома, — это душа якобинского монаха?
Разве не он наслал на женский монастырь в Монтеро
целый сонм летучих мышей в тот день, когда туда яви­
лись мушкетеры? Разве не по его милости каждый ве­
чер в опочивальне госпожи аббатисы появлялся белый
кролик...» Но, кажется, я заболтался по вине Галише.
Ах! что за приятные люди и как они были умны и ве­
селы! Да, веселы. А знаете вы, как называется весе­
лость мыслящих людей? Она называется смелостью
духа. Вот почему я питаю безмерное уважение к этим
маркизам и философам, с улыбкой показывавшим брен­
ность всего земного и в сказках говорившим про зло
мира. Шевалье де Буфлер, гусар и поэт, в свой черед
сочинил небольшую сказку, в которой столько изяще­
ства и мудрости, столько глубины и легкомыслия,
столько задора и вместе с тем столько снисходительно­
сти, что ее читаешь, улыбаясь сквозь слезы. Сказка
эта — «Алина, королева Голконды». Алина была пас­
тушкой; однажды она потеряла и крынку для молока
и невинность и предалась наслаждениям. Но, соста­
рившись, она стала благонравна. И тут-то она обрела
счастье. «Счастье, — говорила она, — это устоявшееся
наслаждение. Наслаждение напоминает каплю воды;
счастье подобно алмазу». Наконец мы достигли
XIX века; вы вместе со мной назовете Стендаля,
Шарля Нодье, Бальзака, Жерара де Нерваля, Мериме
и множество других, чьи имена теснятся так неудер­
жимо, что я не успеваю записывать их.
Одним из них дана мягкость, другим сила. Но весе­
лость — никому. Французская революция отрубила го­
ловы беспечным грациям, она изгнала игривую улыбку.
Литература не смеется уже почти столетие.
Мы составили Ги де Мопассану неплохую свиту из
старинных и современных рассказчиков. И это была
дань справедливости.
Господин де Мопассан бесспорно один из превосход­
нейших рассказчиков в той стране, где столько напи­
сано рассказов и притом хороших. Язык у него сочный,
простой, безыскусный, поистине народный, за что мы
и любим его всей душой. Он обладает тремя вели­
чайшими достоинствами французского писателя —
ясностью, ясностью и еще раз ясностью. Он наделен
чувством меры и порядка, присущим нашей расе. Он
пишет так, как живет хороший нормандский фермер, —
бережливо и радостно. Плутоватый, прижимистый, бла­
годушный, порядочный балагур и немного фанфарон,
стыдливый только в проявлениях своей природной щед­
рой доброты, старательно скрывающий то прекрасное,
чем богата его душа, наделенный крепким глубоким
умом, отнюдь не мечтательный и довольно равнодуш­
ный к тайнам загробного мира, привыкший доверять
лишь тому, что видит, и полагаться на то, что держит
в руках, весь он свой брат — земляк! Отсюда лю­
бовь, которую он внушает каждому, кто знает грамоту
во Франции. И, несмотря на нормандский привкус, не­
взирая на то, что все его произведения пропитаны за­
пахом спелых хлебов, типы у него разнообразнее, а вы­
думка богаче, чем у любого другого рассказчика нашего
времени. Нет такого дурака или мошенника, который
бы ему не пригодился, которого бы он не прихватил
мимоходом. Он великий живописец человеческого безо­
бразия.
Без ненависти и любви изображает он жадных
пьяных, мелких
чиновников,
отупевших за конторкой,падших девушек,
и всех обездо­
ленных, в чьем смирении
нет ни красоты, ни доброде­
тели. Он так наглядно показывает нам всех этих уро­
дов и горемык, что мы как будто видим их воочию, и
для нас они действительнее самой действительности.
Он дает им жизнь, но он их не судит. Мы не знаем, что
думает он сам об этих плутах, прохвостах, повесах, ко­
торых создал и которые нас преследуют. Как искусный
мастер, он знает, что сделал все, вдохнув в них жизнь.
В равнодушии своем он подобен природе, что удивляет
и раздражает меня. Мне хочется знать, что же думает
и чувствует в глубине души этот безжалостный, силь­
ный и добрый человек. Любит ли он дураков за их глу­
пость? Любит ли он зло за его безобразие? Весело ли,
грустно ли ему? Забавляется ли он сам, забавляя нас?
Что думает он о человеке? Как относится к жизни?
Что думает о целомудренных страданиях мадемуазель
Перль, о смешной и смертельной любви мисс Гарриет,
о слезах, которые проститутка Роза проливала в Вирвильской церкви, вспоминая свое первое причастие?
Быть может, он думает, что в конце концов жизнь не
так уж Плоха? По крайней мере кое-где он явно одо­бряет способ,
каким ее зачинают.

Быть может,
он ду­мает, что мир создан удачно,
потому что полон не­удачников и негодяев,
пригодных для рассказов. В сущ­
ности, неплохая точка зрения для рассказчика. Однако
легко представить себе и обратное — что г-н де Мопас­
сан исполнен скорби и сострадания,

удручен глубокой жалостью и втайне
оплакивает все те горести,
которые нам преподноситс
великолепным хладнокровием.

Всем известно, что он не знает себе равных,
когда изображает до чего проклятие Адамово.
низвело и довело их

Среди прочих персонажей
в превосходно м рассаказке

лг показывает нам такого,
у которого все лицо — один только нос, щек
нет, глаза круглые, неподвижные, испуганные и дикие,

профиль забитого петуха в старозаветной шляпе с по­
рыжелым и взъерошенным ворсом, — словом, типичного
крестьянина, какого всем нам случается видеть и
странно видеть рядом с собой, настолько он непохож
на нас.

Лет пятнадцать назад мы гуляли
по маленькому нормандскому пляжу,
пу­стынному, унылому,заброшенному,
где голубой черто­полох

сохнет в прибрежном песке. Во время прогулки
нам встретился местный житель, колченогий, согнутый,
скрюченный, но при этом крепко сбитый, с ощипанной
ястребиной шеей и круглыми птичьими глазами. На
каждом шагу он корчил гримасу, не выражавшую решительно ничего. Я не мог удержаться от смеха, но,поймав взгляд моего спутника, я прочел у него на лице
выражение такой жалости, что устыдился своего нераз­
деленного веселья.
— Он похож на Брассера, — довольно неловко за­
метил я в свое оправдание.
— Да, — ответил мне поэт, — и Брассер вызывает
смех. Но этот человек уродлив отнюдь не смеха ради.
Потому-то я и не смеюсь.
Эта встреча оставила у моего спутника тягостное
впечатление. Г-н де Мопассан тоже ведь поэт, возмож­
но и он страдает, видя людей такими, какими их по­
казывают ему глаза его и ум, — уродливыми, злыми,
трусливыми по причине неисцелимого убожества, огра­ниченными
в своихгорестях радостях,
и даже в своихзлодеяниях? Не знаю.

Знаю только, что он человек по­
ложительный, не витает в облаках и не склонен искать
лекарства от неизлечимых болезней.
Я готов предположить, что его философия пол­ностью
укладывается в мудрой песенке, которую кор­
милицы поют своим питомцам, — она превосходно вы­
ражает все, что нам известно о судьбе человека на
земле:
Куколки на ниточках
Снуют, снуют, снуют,
Покрутятся, повертятся,
И нет их тут.

ПО ПОВОДУ ДНЕВНИКА ГОНКУРОВ

Того, кто говорит о самом себе, обычно осуждают.
А между тем люди лучше всего пишут именно на эту
тему. Она живо интересует их, и они нередко заинте­
ресовывают ею и нас. Согласен, бывают исповеди очень
скучные. Но бездарный писака, который кажется вам
утомительным, когда рассказывает собственную исто­
рию, — и вовсе уморит вас, взявшись излагать истории
других. Мало что способно так вдохновить писателя,
как возможность рассказать о себе. Справедливо гово­
рит у поэта голубь: *
Где был, что видел я —
Все без утайки вам открою,
И мыслями в далекие края
Вы унесетесь вслед за мною

Правда, он обращается при этом к другу, тогда как
сочинители мемуаров пишут для тех, кого не знают.
Но когда люди незнакомы, они чувствуют взаимную
симпатию. Всякий читатель легко становится другом.
Нет такого дневника, таких мемуаров, таких исповедей
или автобиографических романов, которые посмертно

не снискали бы автору симпатий публики. Мармонтель
совсем не интересен нам, когда ведет речь о Велизарии
или об инках; но он живо увлекает нас, как только на­
чинает рассказывать о маленьком лимузинце, читавшем
«Георгики» * в саду, где жужжали пчелы. Тут он и
трогает нас, и волнует, потому что мальчик этот — он
сам, потому что пчелы эти — те самые, чьим медом
он лакомился, те самые, которых его тетушка согревала
в своих ладонях и подкрепляла каплями вина, когда
обнаруживала их оцепеневшими от холода. Возбужден­
ное подлинными воспоминаниями, воображение его
разгорается, обретает краски, оживает. Как хорошо
рисует он нам себя деревенским юнцом, напичканным
латынью и пышущим здоровьем, попавшим по оконча­
нии коллежа в будуары театральных див! Здесь он,
обычно бесстрастнейший из писателей, заставляет нас
все увидеть, все почувствовать. Что же говорить о та­
ких случаях, когда мысль изобразить себя приходит
большому таланту, когда это Жан-Жак Руссо или Ша­
тобриан?
Я не говорю об исповеди блаженного Августина:
великий отец церкви исповедуется недостаточно полно.
Это книга духовная, которая больше отвечает религи­
озному чувству, чем человеческому любопытству.

Авгу­стин исповедуется перед господом, но не перед людьми.
Он ненавидит свои грехи,

а хорошую исповедь можетнап исать только тот, кому еще милы его заблуждения.
Он раскаивается, а ничто так не портит исповеди, как
раскаяние.
Он говорит, например, в двух очаровательных фразах,

что в раннем детстве он улыбался, лежа всвоей колыбели, —
и тут же старается доказать, «чтодаже невинные младенцы,
сосущие материнскую грудь,
суть

уже порочны и лукавы...» Святой мешает мне
здесь видеть человека. Вот он рассказывает о том, как
в годы его детства близ отцовского виноградника росла
груша, усыпанная плодами, и как однажды вместе с
ватагой маленьких сорванцов он принялся трясти это
дерево и воровать падавшие с него груши. Может быть,
теперь он нарисует одну из тех чарующих нас безыс­
кусственных сценок, которые мы находим на первых
страницах «Исповеди» Жан-Жака, или, если это ему
22

не под силу, использует сюжет для изящного и прос­
того рассказа во вкусе поздних греческих романов?
Ничуть не бывало! Он восклицает: «Так вот, о боже!
каким было это достойное презрения сердце, кое мило­
сердию твоему угодно было вознести из греховной
бездны!..» Как будто украсть несколько несчастных
груш — уже значит для мальчишки низвергнуться в
бездну греха!..
Он признается в своих любовных влечениях; но это
получается у него без всякого изящества, потому что
устами его говорит стыд. Только и речи у него, что о
«вожделениях» да об «адских испарениях, исходящих
из глубины его развращенности и любострастия»!
Трудно представить себе что-либо более высоконравст­
венное, но и что-либо менее привлекательное. Он пи­
шет не для любопытных; он пишет против манихеев *.
А мне это вдвойне досадно, ибо я любопытен, да и сам
немного манихей... Но даже и такая, исполненная не­
нависти к плоти и отвращения ко всему земному «Ис­
поведь» Августина больше всех других сочинений
этого святого способствовала его славе и любви к нему
на протяжении столетий.
Что касается Руссо, душа которого таит в себе
столько мелкого и столько великого, то его уж никак
не упрекнешь в том, что исповедь его не полна. С по­
разительной готовностью сознается он в своих и в чу­
жих грехах. Ему нетрудно говорить правду: он знает,
что какой бы позорной или безобразной она ни была,
он сумеет придать ей нечто трогательное и прекрасное.
Он владеет особым секретом, секретом гения, которому
дано все очищать, подобно огню.

Бедный великий ЖанЖак!
Он всколыхнул мир. Он сказал матерям:
«Кор­
мите сами своих детей», — и молодые женщины стали
кормить детей своих, а художники принялись изобра­
жать прелестнейших дам с младенцами у груди. Он
сказал людям: «Люди рождены добрыми и счастли­
выми; несчастными и злыми сделало их общество; они
вновь найдут счастье, вернувшись к природе». И вот
королевы превратились в пастушек, министры сдела­
лись философами, законодатели провозгласили права
человека, а народ, добрый от природы, в течение трех
23

дней убивал в тюрьмах узников... * Но если Жан-Жака
читают еще и поныне, то не потому, что с присущим
ему обольщающим красноречием он распространил по
всему миру новый вид любви-сострадания вместе с са­
мыми ложными и пагубными представлениями о чело­
веческой природе и обществе, какие когда-либо рожда­
лись в мозгу человека; не потому, что он написал са­
мый прекрасный из любовных романов, и не потому,
что открыл новые источники поэзии, а потому, что на­
рисовал нам жалостную жизнь свою, рассказал обо
всем, что довелось ему пережить в нашем грустном
мире с того времени, когда он был лишь юный бро­
дяга — порочный, склонный к воровству, неблагодар­
ный, но все же восприимчивый к прекрасному и пол­
ный священной любви к природе, — и до того дня, ко­
гда беспокойный дух его погрузился во мрак безумия.
В наши дни никто уже не заглядывает ни в «Эмиля»,
ни в «Новую Элоизу». Читать же его «Исповедь» будут
всегда.
Из всего, что написано Шатобрианом, тоже читается
ныне одна лишь книга — та, в которой он рассказал
нам о себе, — его «Замогильные записки».
Он изобразил самого себя во всех своих сочине­
ниях — и в образе Ренэ в «Начезах», и в Ренэ из «Аме­
лии» *, и в Евдоре из «Мучеников», и даже в «Послед­
нем из Абенсерагов». В своем гордом одиночестве ге­
ния он никогда ничего не видел в мире, кроме себя
самого да окружавших его женщин. И все же всем его
книгам мы предпочитаем «Замогильные записки» — ту
книгу, где он нарисовал себя — не скажу, чтобы без
прикрас, но в собственном обличье, нарисовал себя с
надменностью, смягченной иронией, со своего рода вы­
сокомерным простодушием, с чувством глубочайшей
скуки, не мешавшей ему, однако, тешиться блестящей
игрою слов. Как и у Жан-Жака, его посмертная книга
оказалась самой долговечной.
Да, мы любим всякого рода исповеди и мемуары.
Нам не надоедает, когда писатель рассказывает о своей
любви и ненависти, о своих радостях и печалях. Этому
много причин. Укажу две из них. Первая состоит в том,
что дневник, записки, — словом, все, что является
24

воспоминанием, не зависит от моды, от всех условно­
стей, которым подчиняются обычно произведения, осно­
ванные на вымысле.
Поэма или роман, как бы хороши они ни были, ста­
реют по мере того, как отживает свой век приданная
им литературная форма. Произведения искусства не
могут нравиться долго, ибо в доставляемом ими насла­
ждении немалую роль играет новизна. А мемуары — не
произведение искусства. Автобиография ничем не свя­
зана с модой. Мы ищем здесь только правды о человеке.
Мысль моя станет более понятной, если обратиться к
хроникам. Григорий Турский изобразил собственную
душу и окружавшую его жизнь в сочинении плохо на­
писанном, но бесценном. Сочинение это живет и вол­
нует нас и поныне. А стихи Фортуната, его совре­
менника, для нас уже не существуют. Они погибли
вместе с варварской латынью, для которой были образ­
цовыми.
С другой стороны, следует принять во внимание,
что в каждом из нас живет потребность к истине, порою
побуждающая нас отворачиваться даже от самых пре­
красных вымыслов. Эта потребность глубоко заложена
в нас. Мы с нею рождаемся. Каждый раз, как я рас­
сказываю своей дочурке сказку об Ослиной шкуре, она
неизменно спрашивает меня, правда ли, что колечко
принцессы оказалось в пироге, было ли все это на са­
мом деле и есть ли еще на свете феи.
Вот, думается мне, две основных причины, по кото­
рым мы так любим читать письма и записки не только
великих людей, но и людей заурядных, если они лю­
били, верили, надеялись и если на кончике их пера
есть хотя бы частичка их души. А ведь если пораз­
мыслить хорошенько, душа самого среднего человека
уже сама по себе настоящее чудо.
Многому можно подивиться в простом человеке. Не
говорю уже о том, что черты, привлекающие нас в них,
мы обнаруживаем потом в самих себе, а это нам при­
ятно. Я охотно удержал бы некоторых друзей от писа­
ния драм или эпопей, но никогда не стал бы удержи­
вать того, кто задумал бы диктовать свои воспомина25

ния, даже если бы то была моя кухарка бретонка,
которая умеет читать только свой молитвенник и
твердо верит, что мой дом по ночам посещает душа
башмачника и просит, чтобы молились за нее. Инте­
ресная получилась бы книга, если бы одно из этих
бедных невежественных созданий способно было рас­
крыть свою душу и свое понимание мира со всей той
глубокой наивностью, которая поднимается до высот
поэзии.
Такая книга растрогала бы нас. Вопреки гордыне
нашего разума мы вынуждены были бы признать, что
он связан с убогим этим мышлением узами родства, и
почтительно поклониться нашему предку. Ибо у каж­
дого из нас была бабушка, верившая в душу башмач­
ника. Наша наука, наша философия выросли из таких
бабушкиных сказок. А вот что вырастет из нашей фи­
лософии?
Господин Лоредан Ларше, человек ученый и храня­
щий в памяти множество забавных историй, опублико­
вал когда-то небольшое собрание мемуаров, написан­
ных людьми маленькими и безвестными. Мне смутно
припоминаются два дневника — один дневник сер­
жанта, другой — какой-то старой дамы, и у меня оста­
лось впечатление, что это было весьма любопытно. Нам
никогда не наскучит читать мемуары и дневники, пото­
му что нам никогда не наскучит изучать людей. Я не
согласен с теми, кто находит, что в наше время
пишется и издается слишком много такого рода со­
чинений.
Я не думаю, что только люди исключительные имеют
право рассказывать о себе. Напротив, я полагаю, что
очень интересно, когда это делают простые смерт­
ные.
Но в признаниях людей одаренных есть совсем осо­
бая прелесть. Вот почему я лично очень рад прижиз­
ненному изданию «Дневника Гонкуров».
Дневник этот, начатый братьями 2 декабря 1851 го­
да, в день выхода в свет их первой книги *, был про­
должен после смерти младшего брата тем, кто остался
в живых, безо всякого намерения когда-либо публико26

вать его. Прошлым летом, в деревне, он прочитал неко­
торые из этих тетрадок своему другу г-ну Альфонсу
Доде, и, естественно, тот был поражен краткими и глу­
боко искренними записями, сделанными под свежим
впечатлением от событий. Оп настоял, чтобы г-н Гон­
кур тотчас же познакомил с ними публику, и его мяг­
кая настойчивость победила сомнения автора. Теперь
мы уже знакомы с первой частью этого дневника: она
охватывает десятилетний период и доходит до 1861 го­
да. В опубликовании его не было, на мой взгляд, ни­
чего предосудительного. Хотя бы по одному тому, что
в нем говорится только об умерших. Все, что было три­
дцать лет тому назад, теперь — увы! — уже глубокая
старина.
Все, кто проходит перед нами в этом первом томе,
принадлежат
прошлому:
Гаварни,
Готье,
Флобер,
Поль де Сен-Виктор... Можно говорить о них без сте­
снения, — их ускользающие тени позволяют нам это.
Иные из них побледнели. Другие становятся значи­
тельнее. Гаварни предстает в «Дневнике» человеком
почти равным великим художникам Возрождения. Он
живописец, философ, математик, и все, что он гово­
рит, полно своеобразия и глубины. Он мыслит, и это
вызывает удивление, ибо в мире художников обыч­
но довольствуются тем, что умеют видеть и чувство­
вать.
Примечательно, что этот глубоко личный дневник
является в то же время дневником сугубо литератур­
ным. Оба его автора, как бы слившиеся в единое целое,
так истинно преданы своему искусству, до такой сте­
пени мученики его и жертвы, так поглощены им, что
самые заветные их мысли принадлежат только лите­
ратуре. Перо и бумага для них то же, что клобук
и нарамник для принявших постриг. Вся жизнь их —
это непрерывная работа, это наблюдение и поиски вы­
разительных средств. Повсюду и везде они в своей
мастерской, — чуть было не сказал «в своей обители,
у своего алтаря».
Невольно
чувствуешь
благоговение
перед
этим
упорным трудом, не прекращающимся даже во сне, —
27

ибо они наблюдали и записывали даже сны свои. Вот
почему, хотя они день за днем вносили в свои записи
все, что приходилось им видеть и слышать, их нигде,
ни на минуту нельзя обвинить в пустом любопытстве
или нескромности. Они сосредоточили слух свой и зре­
ние только на том, что касалось искусства. Нелегко, я
думаю, найти еще один пример такого непрерывного
умственного напряжения, как то, в котором жили эти
два человека. Один из них в конце концов надорвался.
Все чувства их, все мысли, все ощущения имеют одну
лишь цель — создание книги. Они жили, чтобы писать.
И этим, так же как и характером своего дарования,
они поистине принадлежат своей эпохе. В былые вре­
мена писатели творили от случая к случаю. Правда,
некоторые из них, как аббат Прево например, суще­
ствовали своим пером и писали много, однако без такой
постоянной и чрезмерной траты нервной энергии.
Обычно благодаря пенсионам литературное ремесло
было занятием весьма приятным.
В XIX веке положение вещей изменилось. Теперь
необходимость творить подчинила себе всю жизнь пи­
сателя. Бальзак, Готье, Флобер превратили свою жизнь
в бессознательный подвиг и прожили ее никем не пони­
маемые, словно чужестранцы. Гонкуры пошли еще
дальше. Оставаясь в родной своей среде, ничем от нее
не отличаясь, скромно, просто, но упорно, они жили
необычной, обособленной жизнью, полной строгих пра­
вил, сурового воздержания и томительных искусов,
подобно тем верующим, которые, оставаясь незамет­
ными среди других, нося такую же одежду, как все,
свято блюдут устав монашеского ордена, к которому
тайно принадлежат. «Дневник Гонкуров» — единствен­
ное в своем роде свидетельство этого. Я не буду ка­
саться вопроса о том, полезен ли писателю подобный
литературный аскетизм и не наносит ли он серьезного
ущерба замыслу и исполнению литературного произве­
дения. Скажу только, что, прочитав «Дневник» за
1851—1861 годы, начинаешь лучше понимать, ценою
какого непомерного развития нервной системы, какого
напряжения зрения и мозга достигнуто было то особое
28

«артистическое письмо» — этим термином г-н Эдмон
Гонкур определяет свою манеру — и то тщательное вос­
произведение мельчайших ощущений, которое является
отличительной чертой творчества обоих братьев. В их
мысли, в их стиле, рожденных этой особой атмосферой,
нет вольного воздуха, нет легких радостных образов,
которые, подобно плодам, могу созреть лишь на солнце.
Но перед нами явление редкостное, и оно внушает чув­
ство уважения, ибо один из двоих умер оттого, что до­
стигнув цели своих исканий. Читая «Дневник», мы ви­
дим, как это произошло.

ЛЕКОНТ ДЕ ЛИЛЬ ВО ФРАНЦУЗСКОЙ
АКАДЕМИИ

Я не знаю и не должен знать содержания речи, ко­
торую произнесет в ближайший четверг во Француз­
ской Академии г-н Леконт де Лиль. Но предчувствую
нечто весьма достойное. Это будет торжественная речь,
полная глубоких мыслей, пространная и поучительная,
и законченный образец изящнейшего красноречия. Я
был бы весьма удивлен, если бы в ней оказались ка­
кие-нибудь анекдоты, отступления от темы, курьезы,
вольности и хоть малейшая неточность. Мы увидим
в ней идеальный образ поэта или, вернее, образ
идеального поэта. Виктору Гюго достанутся здесь щед­
рые и вполне заслуженные похвалы, которые непре­
клонной догматичностью своей напомнят нам те Жития святых, что писались по латыни знаменитыми
схоластами XI века, в полном презрении ко всему
мирскому и преходящему и с единственной заботой —
быть правоверными. Ибо г-н Леконт де Лиль — это
священнослужитель искусства, это облеченный посо­
хом и митрой настоятель обители искусств. И этого
еще мало; не назвал ли его г-н Поль Бурже папой в
изгнании?
Его речь в Академии будет преисполнена твердости
и сознания собственной непогрешимости. Нам предстоит
30

восхищаться и торжественной, чисто литургической ее
формой, и тем безоговорочным тоном, который дается
только верой, когда с ней сочетается примерная жизнь.
Таковы предсказания моего гороскопа. Можете не со­
мневаться в них, ибо я астролог. Это звездное небо мне
хорошо знакомо, и я уже наблюдал в нем г-на Леконта
де Лиля.
Берусь также предсказать, что в речи поэта будет
место, посвященное средним векам. Я предвижу, что о
них он скажет кратко и гневно.
Я мог бы, будь в том нужда, написать эту часть за
него, и в ней недоставало бы тогда лишь его таланта.
Г-н Леконт де Лиль преследует средневековье своей
ненавистью. И поскольку это — ненависть поэта, она
велика и проста, как любовь, и, как любовь, плодо­
творна; ею рождены блестящие стихотворения «Во­
рон», «Милосердие», «Два меча», «Агония святого»,
«Притчи дона Гюи», «Иероним», «Борзая Магнуса».
Но я боюсь, что ненависть эта, весьма полезная для
писания стихов, может оказаться совершенно непригод­
ной при писании истории. Г-н Леконт де Лиль только
и видит в средневековье что голод, невежество, проказу
да костры. Этого достаточно, чтобы поэт, подобный
ему, мог создать восхитительные стихи. Но не только
дурное было в эту эпоху, и она казалась бы нам менее
мрачной, если бы мы больше о ней знали; было и мно­
гое другое. Были люди, творившие, конечно, много
зла, — ибо невозможно жить, не причиняя зла дру­
гим, — но творившие еще больше добра, потому что
именно они подготовили тот лучший мир, благами кото­
рого мы ныне пользуемся. Они много страдали, они
много любили. В труднейших условиях постоянных на­
шествий и смешения племен они приступили к новому
устройству человеческого общества, вложив в это дело
столько труда и усилий, что мы поражаемся им еще и
сегодня. Они возвели на высшую ступень героизма воен­
ную доблесть — основную человеческую добродетель,
до настоящего времени являющуюся оплотом всякого
общественного строя. Они принесли в мир то, чем он
может, пожалуй, гордиться больше всего: рыцарский
дух. Они были жестоки, об этом я не забываю, но я
31

преклоняюсь перед жестокими людьми, которые чисто­
сердечно стараются установить на земле справедливость
и путем великого насилия свершают великие дела.
Наряду с рыцарями были в ту эпоху и законода­
тели, исполненные учености и преданные идее справед­
ливости. То, что было сделано XIII веком в области
законодательства, достойно восхищения. У нас есть
серьезные основания полагать, что к началу Столетней
войны положение крестьян во Франции было, в общем,
неплохим. Феодализм давал превосходные плоды,
прежде чем начал давать плохие. В этом отношении он
разделяет судьбу всех великих человеческих установ­
лений. Я далек от намерения нарисовать здесь в общих
чертах картину средних веков. Если г-ну Леконту де
Лилю удалось сделать это в тридцати шести стихах
(«Проклятые века» в сборнике «Трагические поэмы»),
то это один из тех смелых набросков, которые до­
зволены лишь поэтам. Но пока я пишу эти строки,
в
воображении
моем
возникают
тысячи
ярких
и многообразных картин из жизни наших предков.
Есть среди них такие, что вызывают ужас, но есть и
картины отрадные. Вот воздвигают собор искуснейшие
мастера, не оставившие нам даже своего имени. Вот
монахи, которые подобны древним мудрецам, ибо они
проводят жизнь за книгой, in angelo cum libello вдали
от людей. Вот богословы, пробирающиеся сквозь все
ухищрения схоластики в поисках высокого идеала; вот
король с его рыцарями, ведомые простой пастушкой *.
Всюду вижу я святыню труда и любви, вижу улей, пол­
ный пчел и меда. Я вижу Францию и говорю: предки
мои, будьте благословенны! Будьте благословенны в
трудах ваших, подготовивших основу для наших тру­
дов, будьте благословенны в страданиях ваших, кото­
рые не были бесплодны; будьте благословенны в са­
мих заблуждениях ваших, рожденных вашим мужест­
вом и простосердечием. И если в самом деле, как это
кажется и мне, вы были ниже нас, — я тем больше
преклоняюсь перед вами: дерево ценят по его плодам.
1

Уединившись с книгой (лат.).
32

Хоть бы и нам заслужить такую же похвалу! Хоть бы
и про наших детей сказали, что они лучше нас!
Может случиться, что в своей речи г-н Леконт де
Лиль проявит несколько презрительное отношение к
поэзии тех далеких времен. И в этом случае, возмож­
ность которого я осмеливаюсь предвидеть, мне хоте­
лось бы почтительнейше возразить ему, что поэзия эта
была прекрасна своей свежестью и новизной, что она
обладала нежностью красок и форм, присущей всему,
что юно; что она помогала людям той поры переносить
невзгоды жизни, даря каждому из них крупицу кра­
соты, в которой они нуждались, и что, наконец, ста­
ринные эпические песни являются «Илиадами» эпохи
варварства. А высказав все это, я охотно признаюсь,
что поэзии труверов *, творчеству сказителей лэ и со­
чинителей фаблио предпочитаю новейшую поэзию —
поэзию Ламартина, например, а также и самого г-на
Леконта де Лиля...
Вероятно, покажется странным, что я ставлю два
этих имени рядом. Это действительно необычно. И дей­
ствительно нельзя вообразить себе ничего менее похо­
жего на стихи Ламартина, чем стихи Леконта де Лиля.
В последних мы восхищаемся несравненным мастерст­
вом. О стихах же Ламартина справедливо было ска­
зано, что даже не замечаешь, как они сделаны. Леконт
де Лиль всегда опирается лишь на свое искусство. Ла­
мартин полагался только на вдохновение. Словом, они
так противоположны друг другу, что было бы излишне
и даже смешно продолжать доказывать это. И, однако,
я искренне восхищаюсь и тем и другим. Восхищаюсь
невольно, просто потому, что они мне нравятся, или,
как говорит Лафонтен, — «ради собственного удоволь­
ствия»; но если бы во мне и не говорило здесь непо­
средственное чувство, я стал бы восхищаться ими ради
своего рода умственной гигиены.
Мне кажется, что это — неплохое упражнение для
ума. Восхищаясь вещами, между собой не схожими, мы
меньше рискуем обмануться в своих восторгах. Я не
боюсь признаться здесь в том, что, впрочем, не особенно-то и скрывал: очень мало на этом свете такого,
в чем я совершенно уверен. Я говорю лишь об этом
33

свете, ибо имею достаточные основания ничего не го­
ворить о каком-либо другом. И вот одним из самых не­
разрешимых вопросов на земле кажется мне вопрос
о качестве стихов. По-моему, это дело вкуса и чувства.
Я никогда не поверю, что в этой области есть что-либо
абсолютное. А вот г-н Леконт де Лиль верит.
Между тем он скептик. Взгляды его на жизнь и
на мир вполне определенны: его философия, столько
раз вдохновлявшая его на стихи, полные возвышенной
скорби, — это пирронизм, в котором нет места ни еди­
ному утверждению. Мы то и дело слышим от него: «Я
не знаю, есть ли я, ибо не знаю, что значит быть. Со
всех сторон обступают меня иллюзии». Жизнь есть сон:
Та вечность лживая, тот древний мрачный сон,
Тот неисчерпный миг, что жизнью наречен, —
Лишь бесконечный вихрь обманчивых видений.

И этот-то философ, так упрямо отрицающий все
абсолютное, считающий, что все на свете относительно,
что там, где один видит хорошее, другой может видеть
плохое, словом, что все предметы существуют, лишь
поскольку мы их видим, — этот самый человек сразу же
меняет точку зрения, едва только заходит речь об искус­
стве. Ему неизвестно, существует ли он сам, но он твер­
до уверен в том, что стихи его, безусловно, существуют.
Он верит, что качество предметов — одна лишь
видимость и сами эти предметы — иллюзия; но в том,
что такая-то рифма обладает абсолютной ценностью,
он не сомневается. К поэзии у него отношение право­
верного догматика, абсолютиста. Прекрасный стих
останется прекрасным и после того, как потухнет
солнце и не станет самих людей, способных познавать
красоту, заявляет он. Самые древние памятники поэ­
зии оцениваются им с точки зрения законов, которые
кажутся ему непреложными, установленными самим
богом. Иными словами, как только дело коснется его
искусства, неверующий мыслитель становится истинно
верующим, убежденным и ревностным — тем самым
великим схоластом, тем папой, каким я сейчас показал
вам этого красноречивого и непримиримого борца за
правоверие в области поэзии.
34

Но если вы подумаете, что я осуждаю его, что я
говорю обо всем этом лишь ради удовольствия отметить
противоречия большого ума, вы будете неправы и
плохо истолкуете мою мысль. Напротив, ничто не мо­
жет быть, на мой взгляд, лучше этой непоследователь­
ности. Она одна могла бы служить достаточным дока­
зательством, что автор «Варварских поэм» больше поэт,
нежели мыслитель, поэт подлинный, прирожденный,
поэт, в котором поэзия бьет через край, поэт всем
своим существом. Он все готов забыть — и свои рассуж­
дения, и самый свой рассудок, — как только речь захо­
дит об его искусстве. Это хорошо, это великолепно.
Прибавлю еще, что это вполне естественно. Каковы бы
ни были философские наши сомнения, в жизни нам при­
ходится действовать так, словно их не существует.
Если бы Пиррон заметил, что на голову его сейчас сва­
лится балка, он посторонился бы, хотя и считал ее
лишь видимостью балки. Он, конечно, боялся бы, что
удар превратит его в видимость раздавленного чело­
века. Ну, а для г-на Леконта де Лиля действовать —
значит писать стихи. Пока он мыслит — он сомне­
вается, как только начинает действовать — верит. Он
уже не спрашивает тогда, не есть ли красивый стих
одно из проявлений вечной иллюзии и не возвраща­
ются ли образы, созданные им при помощи слов и
звучаний, в лоно извечной Майи * еще прежде, чем они
возникли. Он уже не рассуждает; он верит, он видит,
он знает. Вера уже овладела им, как и неразлучная с
ней нетерпимость.
Нельзя уйти от самого себя. Истина эта верна в
отношении всех, но, как видно, особенно справед­
лива, когда речь идет о натуре ярко своеобразной и
уже сложившейся. Об этом стоит вспомнить, когда мы
говорим о творчестве г-на Леконта де Лиля. Этот
столь стремящийся к безличности поэт, который с та­
ким героическим упорством прилагает все старания,
чтобы оставаться вовне своих творений, подобно богу,
пребывающему за пределами сотворенной им вселен­
ной; который не проронил ни единого слова о самом
себе и о том, что его окружает; который пожелал
утаить свою душу и, оберегая ее тайну, стремился
35

выразить душу мира; поэт, говоривший от лица богов,
девственниц, героев всех времен и народов, выбирая их
лишь в далеком прошлом и показавший нам одного за
другим героев Багават-Гиты, Кунасепа, Ипатию, Ниобею, Тифона и Комору, Навуфея, Каина, Неферу-ра,
барда Темра, Ангантира, Хиалмара, Сигурда, Гудруну, Велледу, Нурмагала, Джиан-Ара, дона Гвидо,
Муса-эль-Кебира,
Кенварка,
Магомета-бен-Амар-альМансура, Иеронима, Химену *, малайских пиратов и
кондора Кордильер, ягуара пампасов и колибри горных
долин, собак Капского мыса и акул Атлантики, гордясь
и радуясь необычности их обликов и душ, — поэт этот
рисует в конце концов лишь самого себя, высказывает
лишь собственные мысли и, безраздельно заполняя со­
бой свое творчество, обнаруживает в каждом из этих
многообразных обликов только одно: душу Леконта де
Лиля.
Но этого уже достаточно. Самые великие поэты
делали то же самое. Они говорили только о себе: они
показывали лишь себя под разными выдуманными
именами. Г-н Э. Ледрен, историк Израильского цар­
ства и новый переводчик библии, заметил как-то в
«Ревю позитив», что г-н Ренан во всех своих истори­
ческих работах рисует собственный портрет и что он,
в частности, изобразил себя в «Антихристе» в лице Не­
рона. Это нисколько не мешает г-ну Ренану оставаться
мудрейшим из людей. Мысль г-на Ледрена следует по­
нимать в смысле чисто философском и литературном.
Именно в этом смысле я и повторю, что г-н Леконт де
Лиль во всех своих героях, особенно же в Каине,
изобразил самого себя.
И кто такой, в самом деле, этот Каин из «Варвар­
ских поэм», как не суровый, одинокий, робкий, озлоб­
ленный, слабый человек, который знает подчас сладо­
стное умиление, но скрывает слезы под горделивой
личиной; как не неистовый ум, для которого все в
жизни и в людях бесконечно просто, чьи суждения так
ограниченны, хотя и верны; как не пессимист, видящий
в боге злое начало, ибо бог — начало жизни, а в ней
все дурно; как не художник, равнодушный к оттен36

кам, но создающий звучные строки и яркие образы, —
кто он такой, как не поэт?
Но тогда почему же черпает этот поэт так далеко —
то на севере Скандинавии, то в древней Азии — свои
краски и образы? — спросите вы. Почему? Потому, ко­
нечно, что только в эти краски и образы и может он
облачить свою мысль. Только в них и может вопло­
титься его душа. Что же дурного, если он одевает ее
в эти одежды, если находит ей подобное воплощение?
Разве, напротив, не счастье, что поэта влечет к дале­
ким странам и давно минувшим эпохам? Там находит
он все таинственное и необычайное, что так необходимо
ему, ибо поэзия лишь в том, чего мы не знаем; поэ­
зия — лишь в стремлении к невозможному или же в
скорби по невозвратном.
Господин Леконт де Лиль в высшей степени одарен
искусством ритма и образов. А что до чувств, то он об­
ладает самым благородным и высоким видом их — он
богат волнениями ума. Он волнует нас возвышен­
ностью своих мыслей. Но сердцу человека свойственны
волнения и более сокровенные, более нежные. А они —
что бы ни говорили об этом другие и сам поэт — не
чужды его творчеству. Мне нетрудно доказать, что
г-н Леконт де Лиль подчас поэт элегический. Сошлюсь
на стихотворение «Манши»:
Так с гор спускалась ты к обедне по утрам,
Свободной, юной и счастливой,
И паланкин твои индусы торопливо
Покачивали в такт шагам.
А ныне, скрытая песками дюн бесплодных,
Меж мертвецов, мне дорогих,
Ты спишь, о первая отрада снов моих,
Под ропот наших волн холодных.

Стихи эти созданы им в дни юности. Но вот и в
совсем недавнем его стихотворении «Высшая иллю­
зия» мы улавливаем все тот же чистый ясный отзвук.
Ты все еще струишь, о призрак невозвратный,
С той дальней отмели, где обрела покой,
Сиянье грустное, как луч передзакатный,
Во тьму моей души, отныне ледяной.
Красу твою спасла счастливица могила,
37

Чтоб сохранить ее нетленною в веках.
Ты для меня всегда все та, какой явила
Мне мир чудес в своих божественных очах.

Голос и душа поэта остались, после стольких лет, та­
кими же чистыми, как и тогда.
Господин Леконт де Лиль проявляет себя главным
образом как представитель высокой поэзии и мастер
описаний. И все же некоторые его стихи — самые
прекрасные, быть может, — обнаруживают в нем за­
стенчивого и гордого элегического поэта. Он не только
поэт героического, не только искусный живописец. Он
еще и поэт размышлений.

НА НАБЕРЕЖНОЙ МАЛАКЕ.
АЛЕКСАНДР ДЮМА И ЕГО РЕЧЬ

Когда мы в четверг, в четыре часа пополудни, вы­
ходили из Академии, яркое весеннее солнце освещало
набережные в благородной рамке каменных парапетов.
Проплывавшие по небу облака придавали солнечному
свету сходство с пленительно-непостоянной улыбкой.
Солнце весело улыбалось, играя на ярких шляпках жен­
щин, на их радостных лицах, золотя им волосы на за­
тылке. Но улыбка эта становилась насмешливой, когда
лучи его скользили по пыльным книгам, расположен­
ным вдоль парапетов. О, с какой беспощадной иронией
эта улыбка, отражавшая вечную юность природы, вы­
ставляла напоказ всю ветхость жалких потрепанных
томиков! И вот, в то время как расходилась толпа ли­
тераторов и светских дам, я отдался смутным и сла­
достным воспоминаниям. Надо сказать вам, что я
всегда прохожу по этим набережным с некоторым вол­
нением, в котором есть и радость и грусть, — потому
что здесь я родился, здесь провел детские годы и по­
тому, что все те знакомые лица, которые я встречал
здесь когда-то, ныне исчезли уже навсегда. Я заговорил
об этом как-то невольно, ибо привык говорить только
то, что думаю, только то, о чем думаю. Нельзя быть
откровенным, не рискуя наскучить. Но я тешу себя
39

надеждой, что те, кому я рассказываю все это, тоже
вспомнят о самих себе. Таким образом, я доставлю удо­
вольствие и себе и им. Меня воспитали на этой набе­
режной, среди этих книг, простые, скромные люди,
память о которых храню только я один. Когда меня не
станет, будет так, словно их и вовсе никогда не было.
Душа моя вся полна благоговейных воспоминаний о
них. Нетленные эти останки, свято хранимые ею, тво­
рят в ней чудеса. И по одному этому я понимаю, что
люди, которых я потерял, были святыми. Безвест­
ными прожили они жизнь, бесхитростны были их
сердца. Вспоминая о них, я постигаю и радость самоотреченья, и любовь к покою. Из всех этих свидетелей
детских моих лет один только здесь, на набережной,
влачит еще свою бедную жизнь. Он не принадлежал
к числу тех, кто был мне особенно близок и дорог. И
все же я всякий раз с удовольствием вижу его снова.
Это тот бедный букинист, что греется сейчас вон там
на теплом весеннем солнышке, подле своих книг.
Время совсем сгорбило его. С каждым годом он стано­
вится все меньше ростом, а его убогая выставка книг,
разложенных на парапете, с каждым годом становится
все скуднее. Если смерть еще не скоро вспомнит о ста­
ром моем приятеле, его, наверно, унесет когда-нибудь
порывом ветра вместе с последними листками его ста­
рых книг и той легкой шелухой, которую роняют из се­
рых торб лошади, что жуют овес на ближайшей сто­
янке извозчиков. Пока же он почти счастлив. Он бе­
ден, но это ему безразлично. Книги его не продаются,
но он читает их сам. Он — художник и философ.
В хорошую погоду он наслаждается тем, что может
проводить весь день под открытым небом. С кистью и
баночкой клея устраивается он на краешке скамейки
и, подклеивая рассыпающиеся странички, предается
размышлениям о бессмертии души. Он интересуется
политикой, и когда случается ему повстречаться с поку­
пателем, заслуживающим доверия, не преминет выра­
зить осуждение существующему режиму. Он сторонник
аристократии, даже олигархии. Привычка постоянно
видеть напротив себя, по ту сторону Сены, Тюильрий­
ский дворец внушила ему несколько панибратское от40

ношение к монархам. Во времена Империи он отзы­
вался о Наполеоне III как строгий сосед, от которого
ничего не скроешь. Еще и теперь он склонен объяснять
свои неудачи в книжной торговле действиями прави­
тельства. Не буду скрывать, что мой старый приятель
немножко фрондёр.
Вот он подходит ко мне и говорит тоном человека,
уже читавшего утренний выпуск газеты:
— Вы идете из Академии. Ну что, хорошо отзыва­
лись они о господине Гюго, эти молодые люди? — За­
тем, подмигнув, шепчет мне на ухо: — Все-таки госпо­
дин Гюго был чуточку демагогом!
Вот каким путем мой приятель букинист вновь на­
правил мою мысль к заседанию, на котором г-н Ле­
конт де Лиль и г-н Александр Дюма вдвоем пророчили
бессмертие Виктору Гюго. Но в то время как автор
«Варварских поэм» целиком вручал грядущим поколе­
ниям полное собрание сочинений маститого писателя,
философ театра утверждал, что потомство еще произ­
ведет им строгий отбор.
Прекрасную речь произнес г-н Александр Дюма, и
это нисколько меня не удивляет. Человек этот обладает
особым даром говорить публично. Он только подумает,
и тут же говорит то, что подумал. В этом отношении
он, пожалуй, единственный в своем роде, во всяком слу­
чае среди писателей. В его ответной речи г-ну Леконту
де Лилю была та безусловная искренность и тот жиз­
ненный опыт, которые всегда придают особую убеди­
тельность всему, что он говорит.
Воздав Виктору Гюго, Ламартину и Мюссе то, что
им и должно было воздать, он под самый конец своей
благородной и искусной речи задал вопрос:
— Какая же судьба ожидает теперь творения са­
мого плодовитого из трех названных поэтов?
«С ними произойдет то же, — ответил он на свой
вопрос, — что и со всеми творениями человеческого
духа. Время не сделает для них исключения, как не де­
лает его для других; оно пощадит и увековечит то, что
окажется прочным. Оно обратит в прах все то, что им
не окажется. Все, что было лишь звонким созвучием,
рассеется в воздухе; все, что создано лишь ради
41

суетной славы, развеет ветер. Но не мне предвосхи­
щать здесь работу будущих поколений. Да и нельзя
подсказать им то или иное решение.
Будущее знает свое дело — ему одному лишь дано
таинственное и безусловное право произносить окон­
чательные, непререкаемые приговоры».
Вот по поводу этих-то слов я и позволю себе почти­
тельнейше, но решительно возразить глубоко уважае­
мому мною писателю. Потомство, полагаю я, не столь
уж непререкаемо в своих суждениях. Я полагаю так
потому, что потомство — это я, мы, одним словом —
люди. Мы представляем собою потомство по отношению
к длинному ряду произведений, с которыми знакомы
весьма плохо. Потомство растеряло добрых три чет­
верти того, что создано было античностью. Остальное,
при его попущении, ужасающе изуродовано. Г-н Ле­
конт де Лиль с благородным восторгом говорил в прош­
лый четверг об Эсхиле, но в дошедшем до нас тексте
«Прометея» не найдется и двухсот стихов, не подверг­
шихся искажению. Потомки греков и римлян немногое
сумели сберечь, а среди того, что им удалось сохранить,
есть отвратительные сочинения, которые тем не менее
получили бессмертие.
Говорят, что Варий был равен Вергилию. Стихи его
до нас не дошли. Элий был глуп. Произведения его
уцелели. Вот вам и суд потомков! Вы скажете, что в
те времена они были варварами и что виноваты во всем
монахи. Но кто поручится, что и наши потомки не ока­
жутся варварами? Откуда мы знаем, в какие руки
попадет духовное наследство, которое мы завещаем
будущему? Впрочем, если даже предположить, что те,
кто придет после нас, будут умнее, чем мы, — это не
так уж невероятно, — можно ли считать это достаточ­
ным основанием для того, чтобы заранее провозглашать
их суждения непререкаемыми? Мы знаем по опыту,
что потомство, даже в эпохи высокой культуры, не
всегда бывает справедливым. Известно, что у него нет
твердых правил и надежных методов, чтобы правильно
судить о человеческих поступках. Откуда же взяться
им, когда дело идет об искусстве и мысли? Г-жа Рол42

лан была сторонницей довольно скверной политики, но
обладала душой героини; в тюрьме, откуда — она зна­
ла — ей суждено было выйти только на эшафот, она на­
писала мемуары. На первой странице их она мужествен­
ной рукой начертала: «К беспристрастному потомству».
Пока что, за целое столетие, потомство, к которому
она взывала, ответило ей лишь противоречивым лепе­
том похвал и хулы. Муза жирондистов была весьма
наивна, рассчитывая на нашу мудрость и справедли­
вость. Не знаю, предавался ли в свое время таким же
иллюзиям король Макбет. Если да, то они горько
обманули его. Это был в действительности превосход­
ный король *, энергичный и честный правитель. Он
способствовал обогащению Шотландии, поощряя тор­
говлю и промышленность. Хроники изображают его
миролюбивым государем, королем городов, другом горо­
жан. Кланы ненавидели его, потому что он был спра­
ведливым судьей. Он никого не убивал. Мы знаем, что
сделали с ним легенда и гениальный поэт.
Потомство далеко не непогрешимо и имеет немало
причин ошибаться. Оно невежественно и равнодушно.
Вот проходят сейчас по набережной Малаке потомки
Корнеля и Вольтера. Они гуляют, радуясь апрельскому
солнцу. Вот идут они мимо меня — эта с вуалеткой на
носу, тот — с сигарой в зубах, и, уверяю вас, всем им
чрезвычайно мало дела до Корнеля или Вольтера. Го­
лод и любовь — довольно с них и этого. Они думают о
своих делах, о своих удовольствиях и предоставляют
ученым рассуждать о великих покойниках. Я как раз
замечаю в эту минуту среди потомков, что выходят из
дверей Академии, хорошенькое личико под шляпкой
неописуемо голубого цвета: оно принадлежит молодой
женщине, которая расспрашивала меня прошлой зимой
на одном вечере, зачем существуют поэты... Я ответил
ей, что они помогают нам любить, но она уверяла, что
можно прекрасно обойтись и без их помощи. Выходит,
говоря по совести, что все потомство сводится к одним
лишь знатокам да ученым. Так, значит, непогреши­
мыми вы считаете ученых? Но ведь вам хорошо из­
вестно, что источником поэзии и искусства является
43

лишь чувство, что науке неведома красота и что стихи
в руках филолога подобны цветку в руках ботаника.
Нет, приговоры, выносимые потомством, отнюдь не
непререкаемы. Они нередко случайны. К тому же, что
бы ни говорил об этом г-н Александр Дюма, они ни­
когда не бывают окончательными. Да и как могут они
быть окончательными? Ведь потомство никогда не за­
вершается, и новые поколения постоянно пересматри­
вают вынесенные ранее решения.
Семнадцатый век произнес Ронсару обвинительный
приговор; восемнадцатый — этот приговор утвердил; де­
вятнадцатый — отменил его. Кто знает, какое решение
вынесет двадцатый? К Данте и Шекспиру долгое время
относились с пренебрежением, пока не стали превозно­
сить, как превозносят их в наши дни. После целого
столетия славы Расин стал подвергаться хуле. Теперь
его больше не бранят, но язык быстро меняется, и надо
уже быть ученым, чтобы хорошо понимать стихи
«Федры» или «Гофолии».
Я был однажды свидетелем того, как один превос­
ходный поэт обвинял Расина в том, что у него непра­
вильный язык. Он не желал согласиться с тем, что за
два столетия язык изменился, — быть может, из неже­
лания сознаться самому себе, что он будет изменяться
и дальше и на сей раз это будет невыгодно для моего
собеседника... Мы плохо понимаем Корнеля и даже
Мольера. Актеры, играющие в их пьесах, то и дело
произносят бессмыслицу. Все говорят о Рабле, но совер­
шенно так же, как о королеве Берте *, то есть не имея
ни малейшего понятия, что это такое. Иной раз слава
со временем меркнет. Умирает слава Тассо. Дю Бартас
при жизни был более знаменит, чем Ронсар. Кто пору­
чится, что слава его не воскреснет? Гете считал его
самым значительным из французских поэтов, а наши
молодые символисты очень любят его. Двадцать лет
тому назад Ламартин был уже забыт, тогда как Мюссе
оставался еще предметом горячего поклонения, с тех
пор несколько поостывшего. Ныне оба они снова нахо­
дят почитателей. Так вновь и вновь подвергает потом­
ство переоценке то, что оставляют ему в наследство
гении.
44

Сохранит ли Виктор Гюго после смерти место, ко­
торое занимал будучи живым? Г-н Александр Дюма
достаточно разумен, чтобы сомневаться в этом. Не ме­
нее разумно и его нежелание опережать события, при­
ступая уже сейчас к разрушительной работе будущего.
Какой приговор вынесет потомство Виктору Гюго?
Этого никто не в силах предугадать. Мы не можем
знать, что скажет об этом потомство, ибо не знаем, ка­
ким оно будет. И бесплодно было бы предрекать веч­
ность или забвение тем, кто славен сегодня.
Можно сказать лишь, что слава поэта, которому в
последний раз были оказаны в этот день посмертные
почести, переживает ныне трудные времена. Утомив­
шись, стихает волна восторгов, бушующих вот уже
пятнадцать лет *. Рассеиваются некоторые иллюзии.
Прежде казалось, что этот большой поэт богаче мы­
слями. Приходится сознаться, что он был занят больше
словами, нежели идеями. Мы с грустью обнаруживаем,
что то, что он выдавал за высокую философию, — лишь
груда бессвязных, банальных грез. Наконец, мы опеча­
лены и, пожалуй, испуганы тем, что в огромном его
наследии, среди такого множества чудовищ, мы не
встречаем ни одного подлинно человеческого лица.
Греки говорили: человек есть мера всех вещей.
Гюго не знает меры, потому что не знает человека. Он
не постиг до конца человеческую душу. Ему не дано
было понимать и любить. Он безотчетно чувствовал
эхо. Вот почему он и стремился изумлять. Долго владел
он искусством поражать воображение. Но можно ли
изумлять вечно? Он прожил жизнь, опьяненный зву­
ками и красками, и опьянил ими мир. Весь его талант
заключается именно в этом: он великий фантазер и не­
сравненный мастер. Это очень много, но это еще не все.
А что до потомства — предоставим ему быть тем,
чем оно сможет, и любить то, что ему заблагорассу­
дится. Работать ради него — только обманывать себя.
Оно принимает лишь немногое из того, что мы ему
предназначаем, и нередко предпочитает произведение
случайное тому, что пишется специально для него.
Я не порицаю его за это, — напротив, от всего сердца
хвалю. Вполне может статься в конце концов, что оно
45

действительно научится делать свое дело так хорошо,
как обещает это г-н Александр Дюма. Однако, если
только в какой-нибудь внезапной катастрофе не погиб­
нут все библиотеки, наступит день, когда наши потомки
окажутся заваленными книгами и, вполне возможно,
почувствуют отвращение к этим грудам измазанной
типографской краской бумаги, которую мы для них
готовим. По правде говоря, я и сам испытываю уже
что-то похожее на это отвращение, глядя, как солнце
играет на пыльных ящиках с ветхими книгами, выстав­
ленных моим старым приятелем.

БАЛЬЗАК

1

Однажды в Латинском квартале, роясь у букиниста
в старинных книгах, я обратил внимание на какого-то,
еще не старого человека, с длинными волосами, на вид
весьма общительного. Лицо его было мне знакомо, хотя
ни с каким именем в моей памяти оно не связывалось.
Он перелистывал какую-то книгу. Еще не найдя собе­
седника, он всем существом своим разговаривал — раз­
говаривал взглядом, улыбкой, подвижными морщинами
лба, выразительными жестами. Не надо было обладать
особенно тонким чутьем, чтобы распознать в нем не­
удержимого говоруна. Я понял, что надо либо спасаться
бегством, либо стать его жертвой. И все же я не ушел.
Софокл был прав * — никому не дано избежать своей
судьбы. В жизни мне уже не раз приходилось убеж­
даться в этом. Я не умею идти против судьбы ни когда
она добра, ни когда она зла. Но злой она бывает, ко­
нечно, чаще. По правде говоря, этот любитель книг
вовсе не был мне неприятен. На лице его лежало то
особое выражение довольства и беззаботности, которое
1 R;pertoire de la Com;die humaine de H. de Balzac, par
A n a t o l e C e r f b e r r et J u l e s C h r i s t o p h e , avec une
introduction de Paul Bourget, in-8, Calmann L;vy, ;diteur. —
Histoire des oeuvres de M. H. de Balzac, par le vicomte
de S p o e l b e r c h
de
L o v e n j o u l (Charles de Lovenjoul)
2-e ;dition, in-8°, Calmann L;vy, ;diteur.
Все сноски и библиографические ссылки в данном томе
принадлежат А. Франсу (ред.).

47

мы часто наблюдаем у бедняков, не замечающих своей
бедности, да еще у лентяев, вечно погруженных в свои
мечты. Оп был одет скорей небрежно, чем неряшливо;
и пыль, которой пропитано было его платье, показалась
мне благородной пылью книгохранилищ. О своем ко­
стюме он, по-видимому, не думал. Только его шляпа с
какими-то странными широкими полями и взъерошен­
ным ворсом свидетельствовала об определенном вкусе,
о сознательном намерении, пожалуй, даже о своего рода
стремлении к изяществу. Живя, как видно, только го­
ловой, этот человек только о ней и заботился. Все про­
чие статьи костюма его не интересовали. С огорчением
замечу, что руки у него были грязные. Но ведь преда­
ние говорит нам, что в этом можно было обвинить са­
мого короля библиотекарей — старика Вейса из Безансона. С его руками происходило то же, что с руками
леди Макбет: они не отмывались даже после купанья;
г-н Вейс объяснял это тем, что он имеет обыкновение
читать и в ванне.
Как только незнакомец увидал меня, он тотчас же
подошел ко мне и, хлопнув своей книгой по той, кото­
рая была у меня в руках, сказал: «Читайте! Это свя­
щенный завет, закон, данный самим богом!»
Это была старая библия в переводе Саси, раскрытая
на XX главе «Исхода». Палец его показывал 4-й стих:
«Не сотвори себе кумира и никакого изображения».
— За то, что человечество преступило эту запо­
ведь, — сказал он, — оно кончит безумием.
Я понял, что передо мной сумасшедший, но это не
огорчило меня. Сумасшедшие иной раз занимательны.
Не скажу, чтобы они рассуждали лучше других людей,
но они рассуждают иначе, и уже за одно это мы должны
быть им признательны. И я не побоялся вступить с ним
в спор.
— Извините, — сказал я, — но я идолопоклонник и
обожаю изображения.
— И я их любил до безумия, — отвечал он. — Ради
них я вынес муки ада. Вот почему теперь я ненавижу
их и считаю орудиями дьявола. Читали вы о человеке,
которого свела с ума Леонардова Джоконда и кото­
рый — ведь это же подлинное происшествие — в один
48

прекрасный день, выйдя из Квадратного салона, бро­
сился в Сену? Припомните-ка, что рассказывает Лукиан
из Самосаты о молодом греке, полюбившем святотатст­
венной и пагубной любовью Венеру Книдскую? Из­
вестно ли вам, что посетители Лувра своими ласками
стерли мрамор на статуе Гермафродита, и администра­
ция Музея вынуждена была поставить барьер вокруг
этой противоестественной, но все же обворожительной
фигуры? Разве вы не знаете, что распятия и раскра­
шенные изображения девы Марии являются во всем
христианском мире предметом самого грубого идолопо­
клонства? Надо вообще сказать, что картины и статуи
рождают в нас чувственность, сбивают ум с пути
истины, внушают отвращение к жизни, страх перед
ней, — словом, делают людей в тысячу раз несчастнее,
чем они были во времена первобытного варварства.
Безбожные, мерзкие это творенья!
Я неуверенно возразил, что среди всего того, что
волнует в людях чувства и кровь, живописи и скульп­
туре принадлежит, в сущности, не такое уж большое
место, и что искусство, напротив, возносит своих из­
бранников в светлый мир, где они вкушают лишь мир­
ные наслаждения.
Не удостаивая меня ответом, мой собеседник захлоп­
нул старенькую библию и продолжал:
— Но есть изображения в тысячу раз более пагуб­
ные, нежели те, высеченные из камня или писанные
красками, от которых Иегова предостерегал сынов
Израилевых; это те воображаемые образы, что созданы
фантазией романистов и поэтов. Они-то и есть настоя­
щие кумиры — все эти типы и характеры, все эти ге­
рои романов. Они живут и действуют среди нас.
Воистину, лукавые творцы этих душ забрасывают их
к нам, словно бесов, на великий соблазн и погибель.
А как спастись от них, когда они вселились в нас и мы
уже одержимы? Гете посылает в мир Вертера — тот­
час же множатся случаи самоубийства. Все решительно
поэты, все романисты нарушают наш покой на земле.
«Илиада» Гомера и «Жерминаль» Золя одинаково по­
родили преступления. «Эмиль» * превратил в убийц и
сторонников террора тех, кого Жан-Жак хотел вернуть
3

Анатоль Франс, т. 8

49

к природе. Даже самые невинные из писателей, как, на­
пример, Диккенс, — великие преступники: они застав­
ляют нас отдавать воображаемым существам нашу неж­
ность и жалость, которые нам лучше было бы обратить
на окружающих нас живых людей. Один писатель пло­
дит истериков, другой кокеток, третий игроков или же
убийц. Но самым зловредным, самым дьявольским из
всех является Бальзак; это поистине Люцифер от лите­
ратуры. Он придумал целый огромный адский мир, ко­
торый ныне мы претворяем в жизнь. Ведь это по его
предначертаниям
мы
завидуем,
наживаем
богатства,
творим насилия, наносим обиды и бросаемся, отталки­
вая друг друга, в человекоубийственном, нелепом бе­
шенстве в погоню за золотом и за почестями. Баль­
зак — царь зла: наступило царствие его. Да будут же
прокляты в его лице все скульпторы, все живописцы,
все поэты и романисты, которые принесли человечеству
столько зла — от начала мира и до наших дней.
Тут он остановился, чтобы перевести дыхание,
— Увы, сударь, — ответил я, — все то, что вы го­
ворите, не лишено некоторого основания (надо же было
как-то польстить ему!). Но ведь человечеству вовсе не
было
надобности
дожидаться
появления
художников,
чтобы стать жестоким и развратным. Атилла и Чин­
гис-хан, которые не читали Гомера, произвели больше
разрушений,
нежели
Александр!
Жители
Огненной
земли и бушмены известны порочными нравами, а
между тем они не умеют ни читать, ни рисовать. Кре­
стьяне любыми средствами избавляются от своих ста­
риков, не вспоминая при этом никаких романов. И до
Бальзака велась жестокая борьба за существование.
Стачки происходили еще до того, как был написан
«Жерминаль». Вы слишком уж ненавидите искусство,
и боюсь, сударь, что в вас говорит пристрастие мора­
листа.
Он поклонился мне, сняв свою широкополую шля­
пу, и сказал:
— Я не моралист, сударь, а скульптор, поэт и ро­
манист. — И вышел из лавки.
— Очень умный господин, — сказал букинист. — Но
ему не везет, а от Бальзака он и вовсе рехнулся.
50

С тех пор я уже не встречал этого человека в ши­
рокополой шляпе. Но я невольно вспомнил о нашем
разговоре, когда стал просматривать «Обзор действую­
щих лиц Человеческой комедии», который только что
прислал мне г-н Кальман-Леви. «Обзор» тщательно
составлен двумя горячими поклонниками и знатоками
Бальзака гг. Анатолем Серфбером и Жюлем Кристо­
фом.
Он содержит краткие биографии двух тысяч героев,
задуманных и созданных Бальзаком в его грандиозном
творении. Перелистывая этот Вапро нового типа *, я
чувствую
себя
поистине
потрясенным
творческой
мощью Бальзака и вместе с тем почти готов кричать,
как тот человек в шляпе: в этом есть что-то бесовское!
Я ошеломлен и в то же время я — в восхищении. Да,
это действительно целый мир! Непостижимо, как од­
ному человеку могло оказаться под силу держать в
руках, не спутывая, нити стольких жизней! Я вовсе
не хочу выдавать себя за усердного поклонника Баль­
зака. В глубине души я предпочитаю книги небольшие.
Их я постоянно готов перечитывать. Но даже если
Бальзак несколько и пугает меня, если, на мой взгляд,
иной раз мысли его несколько тяжеловаты, а стиль
неизящен, все равно я не могу не признать его могу­
щества. Это поистине бог! Попробуйте-ка после этого
попенять ему за то, что он иногда груб, — его привер­
женцы ответят вам, что, для того чтобы создать целый
мир, не требуется особой деликатности и что тому, кто
излишне брезглив, вовеки бы не справиться с такой за­
дачей.
Вот что особенно поражает меня в этом великом
человеке. Когда он хочет, когда он не попадает невзна­
чай в область химер и романтики, он оказывается на
редкость зорким историком общества своей эпохи. Он
разоблачает все его тайны. Лучше чем кто-либо помо­
гает он нам понять переход от старого режима к но­
вому, и никто не сумел так показать нам две основные
фигуры, ставшие краеугольным камнем, на котором
зиждется здание современного общества: скупщика на­
ционализированных имений и солдата первой Империи.
Никогда не удавалось ему найти для своих могучих
51

3*

картин, да, вероятно, он и не искал, какой-нибудь не­
большой изящной рамки, наподобие той, в которую зак­
лючил Жюль Сандо * свою «Мадемуазель де ла Сеглиер», взяв типы и сцены из эпохи, столь глубоко по­
стигнутой Бальзаком. Сандо обладал вкусом и чувством
меры, которых у Бальзака никогда не было. Как мастер
обрамления, Сандо стоит бесконечно выше его. Как
художник — напротив того. По выпуклости и глубине
изображений Бальзак не сравним ни с кем. Ни в ком
не развито так, как в нем, ощущение жизни, понима­
ние затаенных страстей и умение вникать в житейские
интересы.
Романы Бальзака тем более ценны для понимания
истории, что в них совершенно отсутствуют, можно
сказать, исторические лица и исторические события.
Когда реальные факты и люди переносятся из истории
в роман, они обычно оказываются измененными до не­
узнаваемости. Умный романист выбирает своих героев
среди людей неизвестных, которыми история обычно
пренебрегает, среди тех, кто является и ничем и всем;
их-то и преобразует художник в бессмертные типы.
Таким образом, поэма или же роман может помочь
нам увидеть народ, нацию, поколение, тогда как в
исторических трактатах они нередко словно скрыты
завесой, будучи заслонены от нас фигурами государ­
ственных деятелей. Послушный законам своего искус­
ства, которые он чувствует в совершенстве, Бальзак
не стремится вовлечь в круг своих созданий реальные
исторические фигуры и приписывать им вымышлен­
ные поступки. Так, Наполеон, возглавивший весь век,
появляется в «Человеческой комедии» всего шесть раз,
да и то лишь издали, при обстоятельствах совершенно
незначительных (см. книгу гг. Серфбера и Кристофа,
стр. 47). К двум тысячам вымышленных героев Баль­
зак присоединяет лишь очень небольшое число лиц,
исторически существовавших. Гг. Серфбер и Кристоф
перечисляют тех и других, не делая между ними раз­
личия. Мне бы хотелось, чтобы имена реальных лиц
были выделены звездочкой или каким-нибудь иным зна­
ком, хотя, конечно, и нет особой нужды делать это,
когда речь идет о Наполеоне, Людовике XVIII, г-же де
52

Сталь, даже о таких именах, как г-жа Фалькон, Гид
де Невиль и г-жа де Мирбель, только что попавшиеся
мне на глаза в лежащей передо мной книге. Я хотел
было назвать еще Маршанжи, раболепствующего чи­
новника и нелепого писателя, имя которого достаточно
известно, но заметил, что оно вовсе опущено в «Обзо­
ре», несмотря на то что фигурирует в прекрасной сцене
реабилитации Цезаря Биротто *.
И напротив, не всем, быть может, известно, что
Баршу де Пенгоэн, — ограничусь лишь этим приме­
ром, — лицо действительно существовавшее и что он
является автором объемистых книг. Попробуйте-ка
сказать после этой подробной и тщательной критики,
что я не становлюсь самым настоящим знатоком Баль­
зака. Больше того! Я чувствую, что могу перещеголять
в этом отношении самих гг. Серфбера и Кристофа. Я
испытываю горячее желание, чтобы они в ближайшем
же будущем дополнили свой «Обзор» небольшой долей
статистики. Статистика прекрасная наука и, если при­
менить ее к созданному Бальзаком обществу, не замед­
лит дать интереснейшие результаты. Я упоминал уже,
что это общество состоит из двух тысяч человек. Цифра

1

Я получил следующее письмо:

Париж, 3 июня.
Милостивый государь и дорогой собрат!
Да, Бальзак — это целый мир, как вы прекрасно доказы­
ваете в своем превосходном очерке, посвященном нашему
«Обзору Человеческой комедии», — мы бесконечно благодарны
вам за него. Этот мир ослепляет, ошеломляет; своим океаном
деталей он может ввести в заблуждение даже самого осве­
домленного читателя. Вы хотите доказательств? Так вот:
Вы правы и в то же время не правы, обвиняя нас в от­
сутствии имени Маршанжи из «Биротто». Действительно,
оно названо в издании Уссио 1853 г., но во всех последующих
изданиях оно заменено именем Гранвиль, мы же руководство­
вались исключительно более поздним текстом. По тем же со­
ображениям мы опустили имя Виктора Гюго, фигурировавшее
в первоначальном тексте (см. «Шагреневую кожу» в изд. Шарпантье), но замененного впоследствии именем Казалис.
Примите, милостивый государь и дорогой собрат, выраже­
ние самых горячих наших чувств.
Анатоль Серфбер. — Жюль Кристоф.
53

приблизительная. Быть может, кто-нибудь хотел бы
узнать точную цифру. Интересно было бы также, ду­
мается мне, выяснить, сколько среди них взрослых,
детей, мужчин и женщин, холостых и женатых. Любо­
пытно было бы знать и о национальности каждого из
них. Не были бы неуместны и данные о смертности.
Неплохо было бы также, в целях лучшего понимания
произведений Оноре де Бальзака, присовокупить к
книге план Парижа и карту Франции. Ничуть не мень­
ший интерес, чем статистика «Человеческой комедии»,
представляла бы и ее география.
Всего этого мы не находим у гг. Серфбера и Кри­
стофа. Зато они дают нам нечто более ценное: прекрас­
ную вступительную статью г-на Поля Бурже, который
снова, как это было уже не раз, проявляет себя здесь
искусным и блестящим историком в области истории
духа.

«ЗEMЛЯ»

Вы уже знаете, что с г-ном Золя обошлись так же,
как с библейским патриархом Ноем. В то время как
он спал, пять его духовных сыновей совершили по от­
ношению к нему грех Хама *. Этими недостойными
детьми оказались Поль Бонетен, Ж.-А. Рони, Люсьен
Декав, Поль Маргерит и Гюстав Гиш. Они открыто
посмеялись над наготой отца. Фернан Ксо в подра­
жание благочестивому Симу прикрыл спящего старца
своей одеждой. За это имя его будет благословенно
отныне и до века. Так Ветхий завет становится про­
образом нового, и, следовательно, г-н Эмиль Золя — во­
истину тот, кого возвестили пророки.
Литературный манифест Гюстава Гиша, Поля Маргерита, Люсьена Декава, Ж.-А. Рони и Поля Бонетена
напечатан во всех газетах. Вот как оценивают ученики
новый роман своего учителя — «Земля»: «Наблюдения
в нем поверхностны, эффекты старомодны, сюжет не
нов и не характерен, а, самое главное, элемент гру­
бости в нем до того усилен, столько в нем ужасающей
грязи, что временами кажется, будто перед вами сло­
варь непристойностей. Знаменитый писатель скатился
на самое дно помойной ямы».
Так говорят эти пятеро. Их декларация произвела
несколько неожиданное впечатление. Двоим из них во
всяком случае не следовало бы первыми бросать
55

камень. Бонетен, например, написал роман *, который
никак нельзя назвать нравственным. Правда, он зая­
вил, что, начав так, как кончает г-н Золя, он опреде­
ленно рассчитывает кончить так, как г-н Золя начал.
Но ведь и сам манифест не безупречен. Он содержит
в себе замечания относительно физиологических осо­
бенностей автора «Земли», а это уже выходит за пре­
делы дозволенного в критике. Обращаться при раз­
боре произведения к личности писателя — это превос­
ходный прием, когда речь идет о «Мизантропе» или
«Духе законов», но он становится неприличным, ко­
гда имеешь дело с трудами современников. Романы
г-на Золя подлежат критике, и вы сейчас увидите, по­
боюсь ли я сказать то, что я о них думаю. Но к частной
жизни г-на Золя следует относиться с полным уваже­
нием, а не доискиваться в ней объяснения тем непри­
стойным сценам, какими он загромождает свои книги.
Нам незачем знать, что так влечет г-на Золя к похоти:
личный вкус или же любознательность. Заканчивается
манифест обращением к читателям, которое представ­
ляется нам не вполне бескорыстным, поскольку оно
исходит от молодых романистов. «Общественное мне­
ние, — настаивают пятеро, — должно сосредоточить
огонь на «Земле», а не открывать беспорядочную
стрельбу по тем правдивым книгам, что появятся зав­
тра». По-видимому, новые произведения этих господ
уже находятся в печати. Не знаю, что в их совете до­
стойно наибольшего восхищения: лукавство или же
наивность.
Авторы манифеста выступили с оценкой «Земли»,
не дожидаясь ее окончания. Золя на это пожаловался.
В самом деле, обычно принято ждать, когда книга бу­
дет окончена, а потом уже выступать с оценкой. Но
это как раз не обычное произведение. В «Земле» нет
ни начала, ни середины. С концом, несмотря на все
старания Золя, у него тоже ничего не выйдет. Вот по­
чему я позволю себе по примеру авторов манифеста
высказать свое мнение теперь же. Я дочитал до того
места в восемьдесят шестом выпуске, где восьмидесятидевятилетнюю крестьянку по прозвищу Дылда на­
силует ее внук. Таким образом, моя критика не рас56

пространяется на то, что следует за этой чертой дере­
венских нравов.
Как указывает заглавие, тема книги — земля. Ав­
тор уподобляет ее женщине, самке. Для него это одно
и то же. Он выводит в своем романе «старых самцов,
силящихся ее обрюхатить». Он описывает крестьян,
жаждущих «проникнуть в нее до утробы и оплодотво­
рить», любящих ее «во время этих жарких всечасных
сближений» и вдыхающих «с наслаждением здоровых
самцов запах ее плодородия».
Все это грубая риторика, но пока еще только ри­
торика. Вообще в книге г-на Золя много очень старых
и неумело подновленных картин: таковы посиделки,
деревенская свадьба, сбор винограда, жатва, сенокос,
гроза, уже воспетая Шендоле, который, однако, тоньше
чувствовал природу и крестьянина. Сеятеля мы уже
видели у Виктора Гюго, показавшего нам его «царст­
венный жест». Случка коровы с быком изображена
в довольно сильном стихотворении Мориса Ролина.
Приходилось ли вам читать «Praedium rusticum»? 1 Это
поэма на латинском языке, которую в XVIII веке один
иезуит, подражавший Вергилию, сочинил для школь­
ников. Так вот, книга г-на Золя напомнила мне упо­
мянутую поэму Ваньера какой-то своей глубокой ба­
нальностью. В этом псевдонатуралистическом романе
совсем нет непосредственных наблюдений. В нем нет ни
живых людей, ни живой природы. В обрисовке героев
автор применяет такие приемы, которые в наше время
кажутся достаточно устарелыми. Что можно сказать
об этом нотариусе, «осовело переваривающем изыскан­
ный завтрак», о священнике в «развевающейся черной
сутане», о доме, «похожем на древнюю, согнутую в
три погибели старуху», о «мягком и мерном шорохе
шлепающегося на пол коровьего кала», об «умиротворяю­
щей кротости», какою дышат «огромные зеленые ква­
драты полей»? Увидим ли мы яснее крестьян, сидящих
за столом, если автор нам скажет, что на их лицах
«проступило умиленное выражение»? В своей новой
книге г-н Золя не обнаружил ничего, кроме присущих
1

«Сельская добыча» (лат.).
57

ему недостатков. Наиболее странное впечатление про­
изводит мушиный, фасеточный глаз художника; благо­
даря этой особенности все предметы для него мно­
жатся, будто он смотрит сквозь граненый топаз. Вот
каким непонятным штрихом оканчивается, вообще го­
воря, довольно точное и живое описание базара в ме­
стном административном центре: «...огромные рыжие
пудели с визгом мчались, волоча отдавленные лапы».
Так, словно в галлюцинации, видит он мириады сеяте­
лей сразу: «...они размножались, — утверждает он, —
они кишели, словно черные трудолюбивые муравьи, что
выползают на свет божий ради какого-то важного дела
и с остервенением принимаются за непосильную, ги­
гантскую, в сравнении с их ничтожеством, работу. И,
однако, даже у самых дальних можно было различить
все тот же упрямый жест, все то же упорство насеко­
мых, борющихся с безмерностью земли и в конце кон­
цов празднующих победу и над пространством и над
невзгодами жизни».
Крестьяне у г-на Золя все на одно лицо. Еще хуже
то, что они говорят у него не так, как в жизни. Он на­
деляет их бурной говорливостью, свойственной город­
ским рабочим.
Крестьяне не словоохотливы; они часто прибегают
к сентенциям и любят повторять прописные истины.
В тех областях, где местный диалект отсутствует, все
же остались сочные слова, хранящие в себе аромат
земли. Совсем иной характер носят выражения, какие
вкладывает в уста крестьян г-н Золя.
Господин Золя уснащает речь деревенских жителей
замысловатой руганью и красочной похабщиной, кото­
рые на самом деле никогда не срываются у них с
языка Мне не раз случалось беседовать с норманд1 Я счастлив, что могу в доказательство привести документ
неоспоримой важности. Это письмо из Рамбервилье от одного
сельского врача, который уже двадцать лет лечит вогезских
крестьян. Вот что он пишет:
28 августа 1887 г.
«Милостивый государь!
Я только что прочел в сегодняшнем номере «Тан» Вашу
«Литературную жизнь». Позвольте мне, сельскому врачу, про-

58

скими крестьянами, чаще всего — со стариками. Их
речь замедленна и афористична. Она изобилует нраво­
учениями. Я не хочу сказать, что это речь Алкиноя и
старцев Гомера, отнюдь нет! Но отчасти она напоми­
нает ее своим важным и наставительным тоном. А ко­
гда молодые парни соберутся в кабачке, то они пре­
исполняются угрюмого воодушевления, а язык их ста­
новится неповоротливым. Фантазия у них бескрылая,
бедная и совсем не игривая. Самые занимательные их
истории — не любовного, а героического характера: в
них повествуется о том, как рассказчик обменялся
с кем-либо здоровенными тумаками, о проявлениях
жившему двадцать лет вместе с крестьянами, поделиться
с Вами своими наблюдениями над их нравами.
Прежде всего бросается в глаза один поразительный факт:
речь крестьянина никогда не бывает похабной. Всякий раз,
когда ему нужно сказать нечто рискованное, он прибавляет:
«Извините за выражение». Рассказывая какую-нибудь чуть-чуть
сальную историю, он никогда не проявит той грубости, какую
ему приписывает г-н Золя. Он безусловно прибегнет к фигу­
рам умолчания, к ораторским уловкам, к перифразам. И это
потому, что всякий рассказ неизбежно затрагивает личность,
а в таких случаях крестьянин чрезвычайно осторожен. Когокого, но только не крестьянина можно упрекнуть в том, что
он называет вещи своими именами. Как раз наоборот, о нем
можно сказать, что слово дано ему для того, чтобы утаивать
мысль.
Как Вы совершенно верно заметили, он изъясняется при
помощи сентенций и аксиом, но если где-нибудь в кабачке
от выпитого вина у него развяжется язык и он примется рас­
сказывать нескромную историю, то непременно смягчит ее.
Как Вы опять-таки верно заметили, никогда не употребляет
он жаргона фабричной окраины.
Это вовсе не значит, что я хочу выставить крестьян как
образцы добродетели и целомудрия. На этот счет можно ска­
зать многое. Но «Земля» убеждает меня, — меня, прожившего
двадцать лет бок о бок с крестьянами, — в том, что г-н Золя
никогда не видел близко деревенских жителей.
Они отличаются необыкновенной стыдливостью, с которой
врач сталкивается чаще, чем кто-либо другой, — стыдливостью,
заставляющей их с риском для здоровья и жизни скрывать
то, что житель города или фабричного поселка не задумается
выставить напоказ.
Если крестьянину постоянно приходится иметь дело с жи­
вотными и убирать их помещения, то из этого еще не следует,
что он живет в грязи и что у него грязные мысли. Если
бы г-н Золя хоть раз заглянул в конюшню или в хлев, он
59

силы и отваги, о каком-нибудь великом побоище или
великом пьянстве.
К сожалению, я вынужден прибавить, что в автор­
ской речи г-н Золя крайне тяжеловесен и вял. Он
утомляет унылым однообразием своих словесных фор­
мул: «нежность кожи этого великана», «живость этой
худенькой брюнетки», «ее веселость — веселость раздо­
бревшей кумушки», «нагота ее крепкого девичьего тела».
Во внешнем облике крестьянина есть нечто пре­
красное. Эту красоту увидели братья Ленен, Милле,
Бастьен-Лепаж. Г-н Золя ее не видит. Суровая важ­
ность в лицах, торжественное спокойствие, какое при­
дает телодвижениям неустанная работа, слияние чело­
века с природой, благородство нищеты, святость труда
для крестьянина, проводящего почти всю жизнь за
плугом, — все это не привлекает внимания г-на Золя.
заметил бы, что чистые животные и аккуратно убранные стойла
составляют для крестьянина предмет наивысшей гордости;
кстати, я не вижу в навозе ничего особенно грязного или...
возбуждающего. Конечно, в разгар полевых работ, во время
сенокоса или жатвы заботы о чистоте отходят для крестья­
нина на второй план, но... можно ли его осуждать за это? Од­
нако довольно, а то на эту тему я могу говорить до беско­
нечности.
Крестьянин бережет свою честь. Он стыдлив. Он не упо­
требляет нехороших слов. Почему — это нас в данном случае
не интересует. Важен факт. А факт говорит о том, как мало
знает г-н Золя тех людей, которых он задумал изобразить.
Примите и проч.
P. S. Простите за бессвязное письмо: мне важно было вы­
сказать все, что я думаю.
Д-р Фурнье».
Письмо доктора напомнило мне слова деревенской де­
вушки, которую я повстречал в окрестностях Сен-Ло. Это было
в воскресенье. Она шла из церкви и, по-видимому, была чем-то
очень недовольна. Когда ее спросили, в чем дело, она ответила:
«Батюшка не так говорил, как нужно. Он сказал: «Вы чистите
котлы, а души не чистите». Так нехорошо говорить: душа —
не котел, с христианами так не говорят». Сельский священник
употребил общепринятое, давным-давно вошедшее в пого­
ворку и, как указывают словари, старинное выражение. Тем
не менее оно резнуло слух девушки. Ей было больно услы­
шать из уст духовной особы вульгарное слово. Конечно,
бедняжка не разбиралась в таких тонкостях, но это была неж­
ная натура. Как видим, она далека от омерзительных героев
г-на Золя.
60

Очарование вещей ускользает от него, красота, величие,
простота бегут от него без оглядки. Если ему нужно
назвать деревню, реку или героя, он непременно выбе­
рет самое гнусное название: героя он назовет Растре­
пой, деревню — Паршой, реку — Кислятиной. Между
тем сколько у нас городов и рек с красивыми назва­
ниями! Особенно рек и озер, которым в память о ним­
фах, купавшихся в них когда-то, даны прелестные
имена, певуче слетающие с губ. Но г-н Золя не знает
красоты слов, как не знает он и красоты предметов.
Он лишен вкуса, и я начинаю думать, что отсутст­
вие вкуса и есть тот таинственный грех, о котором гово­
рится в Писании, — величайший, единственный незамолимый грех. Укажу на одно из проявлений этой не­
излечимой болезни. Г-н Золя вывел в «Земле» одного
крестьянина, пьяницу, развратника и браконьера, ко­
торого за остроконечную бороду, длинные волосы и
глаза с поволокой прозвали Иисусом Христом. Г-н Золя
всюду вставляет это прозвище. В результате у него
получаются фразы вроде следующих: «Иисус Христос
затеял перебранку с Флорой. Он требовал у нее литр
рому...»; «Уж и посмеялся бы Иисус Христос над этим
семейным праздничком!..»; «Иисус Христос здорово
умел пускать ветры...» Не нужно быть ни католиком,
ни христианином вообще, чтобы почувствовать непри­
личие подобного приема.
Но худший недостаток романа заключается в том,
что он грязен без надобности. Крестьяне г-на Золя
больны сатириазисом. Все ночные бесы, пугающие мо­
нахов, которые заклинают их во время вечерни осо­
быми песнопениями, до самой зари не отходят от изго­
ловья землепашцев из деревни Парша. В этой несчаст­
ной деревне на каждом шагу встречаются кровосме­
сители. Полевые работы, вместо того чтобы притупить
чувственность, возбуждают ее. Под каждым кустом
парень с фермы тискает девушку, от которой пахнет,
«как от разгоряченного животного».
Старух там насилуют внуки, о чем мне уже, к со­
жалению, приходилось упоминать. Г-н Золя — ведь
он у нас, как известно, ученый и к тому же философ —
утверждает, что во всем виноваты навоз и сено.
61

Господину Золя зачем-то понадобилось поселить сре­
ди крестьян чету Шарль: почтенные супруги прежде
содержали в Шартре «заведение Телье» *, нажили
на нем состояние, а затем передали во владение зятю,
но все еще не оставляют его своими неусыпными попе­
чениями.
Это — известный рассказ Мопассана, но только
растянутый, раздутый до нелепости, размазанный до
отвращения. Г-жа Шарль привезла с собой из Шартра
старого кота. По уверению г-на Золя, на памяти у
этого «задумчивого мечтателя», «завсегдатая отдель­
ных кабинетов», сменилось «пять или шесть поколе­
ний женщин, ласкавших его своими жирными рука­
ми», и от его «суженных зрачков с золотым ободком не
ускользало ничто». Но г-ну Золя этого мало: он превра­
щает кота в какое-то страшное таинственное существо
из восточных легенд, в какого-то похотливого стари­
кашку, вроде Ирода, изображенного Гюставом Моро *,
старикашку, увязшего в своем сладострастии, как
муха в меду. Затем на смену появляется кольцо,
простое обручальное кольцо на пальце г-жи Шарль:
оно — волшебное и рассказывает самые невероятные
истории.
В своем новом романе г-н Золя превзошел самого
себя по части грубости и непристойности. Он выдумал
целую сцену, в которой заставил крестьянку рожать в
то время, как ее корова телится, и этим оскорбил са­
мое святое чувство, какое есть у женщины. «Лезет!» —
восклицает один из свидетелей, имея в виду отнюдь не
корову. Грубость деталей переходит всякую меру.
Но г-н Золя оскорбил природу в животном не
меньше, чем в женщине, и я обвиняю его еще в том,
что он облил грязью ни в чем не повинную корову,
беспощадно обнажив всю неприглядную сторону ее
страданий и ее материнства. Позвольте объяснить вам
причину моего негодования. Несколько лет назад мне
пришлось наблюдать, как рождался теленок. Мать же­
стоко и молча страдала. Когда же теленок появился на
свет, она повернула к нему прекрасные, полные слез
глаза и, вытянув шею, принялась заботливо облизы­
вать маленькое существо, доставившее ей столько му62

чений. Это было трогательное, чудесное зрелище, уве­
ряю вас, и да будет стыдно тому, кто оскверняет та­
кие великие таинства. Г-н Золя говорит об одном из
крестьян, что у него было «помешательство на нечи­
стотах». Вот это «помешательство на нечистотах»
г-н Золя приписывает без разбора воем своим персо­
нажам. Его «Земля» « это «Георгики» разврата.
Возможно, что у г-на Эмиля Золя был когда-то не
скажу — большой, но все же незаурядный талант. Ве­
роятно, у него и сейчас еще остались какие-то кру­
пицы, хотя, признаюсь, мне стоит огромного труда не
отказать ему в этом. Его творчество — вредно, а сам
он принадлежит к числу тех несчастных о которых
сказано, что лучше бы им не родиться на свет.
Разумеется, я не стану отрицать его внушающую
отвращение славу. Никто до него не воздвигал столь
высокой груды нечистот. Это его памятник, монумен­
тальность которого неоспорима. Ни один человек до
него так не старался унизить человечество, оплевать
все образы любви и красоты, свести на нет вое хоро­
шее и доброе. Ни один человек до него не был до та­
кой степени чужд человеческим идеалам. Во всех нас,
великих и малых, смиренных и гордых, заложен ин­
стинкт красоты, влечение к тому, что скрашивает и
украшает и что, будучи разлито в мире, составляет
прелесть бытия. Г-н Золя об этом не подозревает.
В человеке заложена вечная, возвышающая его по­
требность любить. Г-н Золя об этом не подозревает.
Стыдливость и желание порой сливаются в душе, об­
разуя изумительные переливы красок. Г-н Золя об
этом не подозревает. Существуют на земле божествен­
ные формы и благородные мысли; существуют чистые
души и героические сердца. Г-н Золя об этом не по­
дозревает. Даже многие наши слабости, многие за­
блуждения и ошибки скрывают в себе трогательное
очарование. Скорбь — священна. Святость слез слу­
жит краеугольным камнем всех религий. Несчастье,
постигшее человека, способно вызвать преклонение
другого. Г-н Золя об этом не подозревает. Он не подо­
зревает, что искусство целомудренно, что философская
ирония снисходительна и мягка и что здоровым нату63

рам дела человеческие внушают лишь два чувства:
восторг или сожаление. Сам г-н Золя достоин глубокого
сожаления 1.
1 В последнюю минуту я узнал, что в России запрещен
перевод «Земли» *. Сообщив эту новость, Луи Ульбах приба­
вляет: «Мы можем быть уверены, что это произведение, оскор­
бительное для Франции, будет переведено и сопровождено
комментариями в Германии». И Ульбах обрушивается на ро­
ман с такой силой, что мне остается только позавидовать ему.
«Нет, нет! — восклицает он. — Роман г-на Золя — это кле­
вета, это оскорбление для большинства французов.
Пусть г-н Золя с помощью своей теории наследственности
потрудится объяснить, каким образом эти крестьяне могли
породить все, что есть самого честного, самого разумного и
самого смелого во Франции. У кого из нас не течет в жилах
крестьянская кровь и кто из нас не восхищается этими неуто­
мимыми тружениками и не смотрит на них как на пример,
достойный подражания?
Отрицать сметливость крестьянина — значит, отрицать
факты; отрицать его храбрость — значит, отрицать самое суще­
ствование Франции.
После войны, после вольных стрелков, после всех этих герои­
ческих подвигов подобные книги, помогающие нашим врагам,
кажутся особенно оскорбительными для нашего патриотизма.
Несколько дней назад я имел случай рассказать о том вол­
нующем зрелище, какое являла собой одна из бригад, весело
и бодро, в полном боевом порядке продефилировавшая передо
мной. Это была манифестация французских крестьян.
Мне известно, что бригада прочла мой слабый очерк; мне
известно также, что номер «Пти Марсейе» с моим очерком был
расклеен на стенах казарм, и, гордый своим успехом, кото­
рому я обязан не формой очерка, а высказанными в нем мыс­
лями, я не могу умолчать и о том, что генерал счел нужным
показать эти впечатления очевидца военному министру и что
министр сказал:
— Вот то, что нам нужно и что наши солдаты умеют це­
нить.
Так вот, подите к этим солдатам, готовым умереть за Фран­
цию, научившимся читать в сельской школе или в казарме,
людям со все растущим национальным самосознанием, этим
будущим героям, и начните читать им книгу, в которой до­
казывается, что они — жертвы социального неравенства; что их
отцы — негодяи, а матери — безнравственные и бесстыдные
женщины; что они питают особое пристрастие к навозу; что
они лишены каких бы то ни было возвышенных чувств; что
каждый из них — плод кровосмешения или во всяком случае
разврата, что они — отбросы Франции, сложенные в одну кучу.
Вы увидите, с каким презрением посмотрят на вас эти
французы, вспоенные чистыми соками родной земли».

64

МЫСЛИ ПЕРЕД ВОЗВРАЩЕНИЕМ В ГОРОД.
ЗЕМЛЯ И ЯЗЫК

1

Первые порывы холодного ветра гонят нас в го­
рода. Дни становятся короче и сумрачней. В то время
как я пишу, сидя у камелька, в уединенном доме,
ярко-красная луна всходит в конце аллеи, усеянной
опавшими листьями. Все замолкло. Бескрайняя грусть
заволокла горизонт: прощай, солнце; прощайте, луче­
зарные звонкие дни. Прощайте, поля, дышащие свет­
лым покоем. Прощай, земля, прекрасная цветущая
земля, прощай, наша родительница, от которой все мы
произошли и к которой вновь вернемся в один прекрас­
ный день.
Завтра я уезжаю, чемоданы уже уложены, узлы
завязаны, и в осиротевшем доме под рукой у меня
осталась одна-единственная, тоненькая книжечка. Она
осталась на камине случайно. Случай — мой мажор­
дом. Ему я поручаю заботу о моем имуществе и
управление моим достоянием. Он нередко обкрадывает
меня, но он, мошенник, не глуп: он меня потешает, и
за это я прощаю его. Вдобавок, как дурно он ни посту­
пает, сам я поступил бы еще того хуже. Ему я обязан
1 La vie des mots, par A r s ; n e D a r m o s t e t e r , in-8, Delagrave, ;diteur.

65

некоторыми удачами. Он слуга на редкость изобрета­
тельный и наделен чарующей фантазией. Он никогда
не подает мне то, чего я требую. Я на это не сержусь,
принимая во внимание, что люди обычно высказывают
неосторожные пожелания и бывают особенно несчаст­
ливы именно тогда, когда их мечты осуществляются.
«Ты стал жалким только потому, что всегда делал, что
хотел», — говорит Креонт Эдипу. Мой мажордом
Случай никогда не исполняет того, что я хочу. Я по­
дозреваю, что он лучше меня разбирается в тайнах
судьбы. Я доверяюсь ему из презрения к людской
мудрости.
По крайней мере на этот раз он хорошо послужил
мне, оставив у меня под рукой желтый томик, кото­
рый я уже прочел этим летом с каким-то особым ум­
ственным волнением; он вполне созвучен моим сего­
дняшним раздумьям, ибо в нем говорится о речи, а я
размышляю о земле.
Вы спрашиваете, почему я соединяю эти два поня­
тия? Сейчас скажу. Между землей-кормилицей и чело­
веческой речью есть сокровенная связь. Речь человека
родилась в борозде: она сельского происхождения;
пусть города наделили ее некоторым изяществом, вся
мощь ее — от полей, где она родилась. Язык, которым
все мы говорим, — язык грубый, крестьянский; сей­
час эта мысль меня особенно изумляет и трогает. Да,
наша речь родилась в нивах, как песнь жаворонка.
Помешивая уголья в камине, я предаюсь осенним
раздумьям и набрасываю на бумагу свои блеклые
мысли. Книга Арсена Дармстетера, помогающая мне в
этом, — научный труд; его следовало бы изучить осно­
вательнее и воспользоваться им для более полезной
работы. Господин Дармстетер — лингвист, обладающий
умом одновременно и аналитическим и обобщающим,
постепенно доходящим до высот философии речи. Его
мощный и строго логический ум создает определенный
метод и воздвигает законченную систему.
Как некий Дарвин в области грамматики и лексики,
он применяет к словам эволюционные теории и прихо­
дит к выводу, что речь — это звуковая материя, кото­
рую человеческое мышление незаметно и бесконечно
66

I

видоизменяет под неосознанным воздействием борьбы
за существование и естественного отбора. Такой мето­
дический труд следовало бы и проанализировать ме­
тодически. Но я предоставляю это другим, более уче­
ным людям, например Мишелю Бреалю. Я не стану
погружаться в глубокие и безупречно построенные
мысли господина Дармстетера. Я только в свое удо­
вольствие поброжу в их окрестностях. Я перелистаю
томик, время от времени обращая взор к пашне; ее
уже полуприкрыла ночь, а завтра — еще до рассвета —
я расстанусь с ней.
Да, человеческая речь происходит от земли: она
еще хранит ее привкус. Как это справедливо, напри­
мер, в отношении латыни! Под величием этого царст­
венного языка еще чувствуется грубая мысль латин­
ских пастухов. Подобно тому как в Риме круглые
мраморные храмы увековечивают память о древних де­
ревянных и соломенных хижинах и напоминают об их
форме, так и язык Тита Ливия хранит в себе сельские
образы, запечатленные в нем с могучим простодушием
первыми выкормышами Волчицы *. Властители мира
пользовались
словами,
завещанными
им
предкамиземлепашцами, которые называли фланги своих армий
бычьими или бараньими рогами (cornu); части легио­
нов — оградами вокруг хутора (cohors), а подразделе­
ния когорт — снопами пшеницы (manipulus).
А вот нечто, что скажет нам о римлянах больше,
чем все разглагольствования историков. Эти неутоми­
мые люди, благодаря труду достигшие могущества,
употребляли глагол «caliere» в значении «быть искус­
ным». А каково первоначальное значение слова «cal­
iere»? Оно значит: «иметь мозолистые руки». Наконец
только в истинно крестьянском языке одно и то же
слово может обозначать «плодородие луга» и «радость
человека» (laetus); только в крестьянском языке воз­
можно сравнение безрассудного человека с землепаш­
цем, отклоняющимся от борозды (lira — борозда; de­
lirare — бредить)!
Я заимствую эти примеры из книги господина
Дармстетера «Жизнь слов». Французский язык точно
так же возник и развился из земледельческого труда.
67

Он полон метафор, взятых из сельской жизни; он весь
цветет полевыми и лесными цветами. Именно поэтому
так благоухают басни Лафонтена.
Всякий деревенский житель тем самым охотник или
браконьер. Нельзя жить среди полей и не охотиться за
дичью или зверем. Мой любезный собрат господин
де Шервиль, автор «Сельской жизни», несомненно под­
твердит это. А ведь люди меняются меньше, чем при­
нято считать: во все времена во Франции было множе­
ство охотников и еще больше браконьеров. Поэтому в
нашем языке особенно много метафор, заимствован­
ных у охотников.
Господин Дармстетер приводит любопытные при­
меры. Так, когда мы говорим «aller sur les bris;es de
quelqu’un» 1, мы, сами того не подозревая, пользуемся
образом, взятым из псовой охоты. «Bris;es» — это
ветки, сломанные охотником, чтобы отметить места,
по которым прошел зверь.
Как мало людей, употребляющих слово «acharner» 2,
знает, что основное его значение — пускать сокола на
дичь! Из охотничьего языка современная речь заимство­
вала также выражения и слова «;tre ; l’aff;t» 3, «amor­
ce» 4 — то, что кусает зверь, «app;t» 5 — еда, которую
дают зверю, чтобы его приманить; «rendre gorge» 6 го­
ворилось первоначально о соколе, а потом уже, в пере­
носном смысле, стало применяться ко взяточникам; от
«gorge chaude» — обрезки дичи, отдаваемые соколу, —
возникло выражение «s’en faire des gorges chaudes» —
потешаться; «hagard, faucon hagard» — то есть живу­
щий на плетне, не прирученный сокол, отсюда — «air
hagard» — дикий вид; «niais» 7 первоначально означало
«птенец, еще не покинувший гнезда» и т. д.
«Слова хранят, — говорит Арсен Дармстетер, — тот
первоначальный отпечаток, который придало им народ2
3
4
5
6
7

1 Идти по чьему-нибудь следу, соперничать (франц.).
Озлоблять (франц.).
Быть настороже (франц.).
Приманка, соблазн (франц.).
Прикорм (франц.).
Изрыгнуть, вернуть добычу (франц.).
Глупый (франц.).

68

ное мышление. Поколения сменяются поколениями, и
каждое из них получает от предыдущих устную тради­
цию выражений, мыслей и образом, которые они, в свою
очередь, передают следующим поколениям». Поэтому,
при известных знаниях, можно в словаре французского
языка прочитать всю историю Франции. Мне припо­
минаются слова, когда-то сказанные Ренаном за обедом.
Разговор шел о Меровингах. «Образ жизни какого-ни­
будь Хлотаря или Хильперика, — сказал господин Ре­
нан, — мало чем отличался от образа жизни, какой в
наши дни ведет любой крупный фермер долины Бос
или Бри». А этимология слов «cour» 1, «ville» 2, «con­
n;table» 3 и «mar;chal» 4 вполне подтверждает слова гос­
подина Ренана, свидетельствуя об особенностях быта
наших косматых королей. Действительно, меровингский
двор, «cortem», был не чем иным, как «cohortem» или
птичьим двором римлян. Коннетабли были начальни­
ками конюшен, маршалы — погонщиками вьючных жи­
вотных. А король жил в своей «villa», то есть на ху­
торе.
Все бедствия средневековья, говорит господин Дармстетер, отражены в словах «ch;tif» 5, то есть «саptivum» — пленник («ch;tif» и средние века значило
также «пленный»), слабый, неспособный сопротив­
ляться, «serf» — раб или «boucher» 6 — продающий мясо
козла (bouc).
Упадок феодализма отозвался в слове «vasselet»
или «vaslet» — молодой вассал, которое в деградации
своей дошло до современного «valet» 7; а возвышение
буржуазии сказалось на скромном слове «minister»,
то есть слуга, которое приобрело значение «министра».
Все деяния нации, все установления, постепенно
создававшиеся ходом истории, оставили свой отпечаток
в языке. В современной речи находишь следы, остав­
ленные в ней церковью и феодализмом, крестовыми
1 Двор (франц.).
2 Город (франц.).
3 Коннетабль, шталмейстер
4 Маршал (франц.).
5 Жалкий, хилый (франц.).
6 Мясник (франц.).
7 Лакей (франц.).

69

(франц.).

походами, королевской властью, обычным правом и пра­
вом римским, схоластикой, Возрождением, Реформа­
цией, гуманизмом, веком философии, революцией и
демократией. Можно без преувеличения сказать, что
филология, недавно превратившаяся в позитивную
науку, стала неожиданной помощницей истории.
Язык создается народом. Вольтер сетовал на это.
«Грустно, — говорил он, — что в отношении языка,
как и в отношении других, еще более важных основ
жизни, первыми шагами нации управляет чернь».
Платон говорил прямо противоположное: «В области
языка народ — превосходный наставник». Платон был
прав. Народ создает язык хорошо. Он делает его об­
разным и ясным, живым и метким. Если бы этим за­
нимались ученые, язык был бы тусклым и тяжелым.
Зато народ не считается с правильностью. У него нет
ни малейшего понятия о научном методе. Ему довлеет
инстинкт. А создают именно инстинктом. Народ не при­
мешивает сюда рефлексии. Поэтому самые мудрые и
самые искусные языки сотканы из неточностей и при­
чуд. Конечно, все языковые явления можно свести к
точным законам, ибо все в мире подвластно им, даже
ненормальности и уродства. Великий Жофруа СентИлер только тем и замечателен, что подвел под тера­
тологию * вполне точные законы. Тем не менее надо
сказать, что при образовании языков дело не обходится
без вздора и неразберихи; это относится ко всем язы­
кам вообще и к тому, который Брунетто Латини счи­
тал сладчайшим из всех *, в частности.
Приведу два любопытных примера.
«Foie» 1 происходит от «ficus», что значит «смоква»
или, чтобы быть совершенно точным, от производного
от «ficus». Каким же образом? Да самым простым.
Римляне, разбогатев, стали лакомками — это было не­
избежно — и очень ценили печенку, приправленную
смоквой: «jecur ficatum» или просто «ficatum». В конце
концов это слово стало обозначать не только печеноч­
ный паштет со смоквой, но и просто печенку. Вот как
«foie» произошла от производного от «ficus».
1

Печень (франц.).
70

Таково же, но еще более забавно, происхождение
слова «truie» 1. «Truie» — это вульгарно-латинское «troia»,
то есть не более не менее как название города Троя!
Римляне называли «porcus troianus» (вульгарнолатинское «porcus de Troia») жареного поросенка, на­
чиненного мясом других животных. Это был шуточный
и чисто народный намек на троянского коня, на снаряд
«feta armis», как говорит Вергилий. Отсюда, путем
ограничения или путем поглощения определяемого
определяющим, слово «Troia» само по себе постепенно
приняло значение «фаршированного поросенка», а затем
в силу его женского окончания стало применяться
только для обозначения женской особи (свиньи-самки).
«Truie» — это народная форма слова «Troia», которое
в ученом французском языке вылилось в «Troie».
Причуды и заблуждения языка бесчисленны; и эти
причуды властны, заблуждения — неисправимы. Уче­
ные видят зло, но искоренить его не могут. Даже если
знаешь, что надо говорить «l’endemain, l’ierre» 2, все же
поневоле приходится говорить «le lendemain, le lierre».
Люди говорят, чтобы понимать друг друга. Вот по­
чему сложившийся обычай является в области языка
непреложным законом. Ни науке, ни логике не спра­
виться с ним, и выражаться чересчур правильно — значит
выражаться плохо. Самые прекрасные слова становят­
ся пустыми звуками, когда не понимаешь их. Наша
молодая литература недостаточно прониклась этой ис­
тиной. Пусть декадентский стиль — стиль совершен­
нейший, а все же ему грош цена, если он невразумите­
лен. Не надо стремиться к излишней утонченности и
грешить избытком изящества. Католическая церковь,
превосходно знающая природу человека, запрещает ему
прикидываться ангелом, чтобы он не обернулся зве­
рем. А именно так и случается с теми, кто желает
изъясняться чрезмерно утонченно и придает своему
«письму» какие-то диковинные красоты. Такие люди
тешатся пустяками и подражают звериным крикам.
Язык сложился естественным путем; его основным
качеством всегда будет естественность.
1
2

Свинья-самка (франц.).
Завтра, плющ (франц.).

ЭРНЕСТ РЕНАН —
ИСТОРИК ХРИСТИАНСТВА

На будущей неделе г-н Эрнест Ренан подарит нас
первой книгой своей трехтомной «Истории израиль­
ского народа». Эта работа явится своего рода введением
к его истории «Происхождение христианства». Когда
она выйдет в свет, обширный труд, предпринятый
г-ном Ренаном, будет завершен. Будет закончено ис­
следование о глубочайших истоках религиозного уче­
ния, которому суждено было питать столько народов,
которое и доныне наряду с буддизмом и исламизмом
властвует над человеческими душами.
С какой бы точки зрения ни подходить к неясным
истокам этих великих идей, объемлющих нас со всех
сторон и проникающих в нас, каково бы ни было наше
представление о возникновении этого возвышенного
идеала, мы должны признать, что, остановив свой вы­
бор на такой теме, г-н Ренан не ошибся ни в характере,
ни в многосторонности своего дарования. Эта тема
требовала от исследователя исключительных умствен­
ных данных и притом совершенно противоположных
друг другу. Тут нужен был неусыпный критический
ум, научный скептицизм, способный противостоять как
лукавству верующих, так и их чистосердечию, которое
является более могущественной силой, чем лукавство.
Тут нужно было в то же время живое чувство божест72

венного, инстинктивное понимание потребностей чело­
веческой души, своего рода объективное чувство веры.
Именно такая прирожденная двойственность духа при­
суща г-ну Ренану и блестяще проявляется в нем. Чуж­
дый какому-либо из существующих вероисповеданий,
он в высокой степени обладает религиозным чувством.
Не будучи верующим сам, он наделен особым даром
постигать во всех их тонкостях народные верования.
Если бы я был убежден, что буду правильно понят, я
сказал бы, что не вера владеет им, а он владеет верой.
Обладая всеми данными, необходимыми для предпри­
нятого труда, он вместе с тем серьезнейшим образом
подготовился к нему. Рожденный художником, он стал
ученым. Юность его прошла в упорном труде. В тече­
ние двадцати лет он отдавал ему дни и ночи и при­
обрел такую привычку к напряженным занятиям, что
в годы зрелости был уже в состоянии создать крупные
произведения, исполненные созерцательного спокой­
ствия духа. Ныне он пишет легко, и все написанное
им легко воспринимается. Словом, он художник, он
владеет стилем, то есть искусством выражать мысль
во всей бесконечности ее оттенков.
Впрочем, надо сказать, что если г-н Ренан словно
создан для того, чтобы писать о происхождении хри­
стианства, то и выступил он как раз вовремя. Труд его
был подготовлен всем предшествующим, умы — на­
строены воспринять его мысли. Сомнение привело за
собою любознательность. Оковы были сняты с умов фи­
лософией XVIII века, проникшей даже в мышление
протестантских богословов. Священное писание, дол­
гое время считавшееся неприкосновенным, стало пред­
метом изучения: во Франции — весьма критического,
в Германии — научного. Материалы для исторического
труда г-на Ренана были уже собраны другими. Со­
держание было подсказано. Он отлил для него форму,
он вдохнул в него душу, ибо он — художник и
поэт.
Вообще верить в новизну каких-либо идей и чувств —
неблагоразумно. Все уже давным-давно перечувст­
вовано и сказано, то, в чем мы видим открытие,
чаще всего оказывается повторением. И, однако, умам
73

нашего времени, по-видимому, присуща некая новая
способность, способность понимать прошлое и восхо­
дить к отдаленным истокам явлении. Правда, человек
во все времена умел хранить воспоминания и придер­
живаться некоторой преемственности. Он уже давно об­
завелся летописями, и именно это отличает его от жи­
вотных в такой же, а может быть, и в большей сте­
пени, чем обычай носить одежду. Но говоря: «Отцы
наши поступали так-то и так-то», — человек совершен­
но не замечал разницы между ними и собой. Он охот­
но приписывал черты своего времени самому далекому
прошлому. Он не ощущал тех глубочайших перемен,
которые вносит время в человеческую жизнь. Детство
мира он рисовал себе в облике зрелой его поры. Эта
особенность бросается в глаза у древних историков,
в особенности у Тита Ливня, у которого суровые пасту­
хи Лациума говорят языком современников Августа.
Еще ярче проявляется эта черта в искусстве средних
веков, которое неизменно наделяло царей древней
Иудеи жезлом правосудия французских королей и ко­
роной с цветком белой лилии. С помощью Декарта че­
ловеческая мысль перешагнула через пропасть. И тем
не менее трагедия XVII века, в которой знание абстракт­
ного человека достигло совершенства, обнаруживает,
даже у Расина, представление о неизменности челове­
ческих нравов на протяжении веков. XVIII век, хотя
и очень интересовался прошлым, представлял себе Со­
ломона в облике Тюрго, а Семирамиду в царской ман­
тии Екатерины II. Настоящее представление о прош­
лом, по-видимому, было подарено нам великой истори­
ческой школой нашего века. Понимание духа начальных
эпох истории появилось у человека пли во всяком слу­
чае стало развиваться в нем лишь с недавнего времени.
Так я думаю, хотя, может быть, и заблуждаюсь. Воз­
можно, что поколениям, которые придут нам на смену,
наши представления о древних временах покажутся
смешными и устаревшими. И все же нет сомнения в
том, что именно мы создали в некоторой ее части срав­
нительную историю человечества. Особенно значитель­
ную роль сыграли здесь молодые науки — этнография,
археология, филология. Представляя себе теперь чело74

века древнейших времен, мы приписываем ему такой
облик, такие характерные черты, которые, вполне воз­
можно, соответствуют исторической правде или во вся­
ком случае приближаются к ней. Господин Ренан обла­
дает особой способностью проникать в дух первона­
чальных эпох, угадывать то, что безвозвратно кануло
в вечность, а также превосходным знанием той новой
области гуманитарных наук, которая занимается исто­
рией человеческого рода в пору его младенчества. Это
особенно проявляется в тех местах труда г-на Ренана,
где он соприкасается с легендой или изображает собы­
тия, не освещенные солнцем истории. Он обнаруживает
удивительное чутье и превосходное чувство такта, рас­
крывая перед нами то, что до сих пор оставалось скры­
тым в предрассветных сумерках.
Это искусство или, если хотите, дар г-н Ренан в
полной мере проявил в истории израильского народа
и в античной истории, которая возникает у нас на гла­
зах в первозданном своем виде из детских сказок и
грубо-примитивной поэзии. Из своих путешествий по
странам Востока он вывез правдивый фон для картин
пастушеской или военной жизни, а художественное
чутье подсказывает ему надлежащую форму и настрое­
ние. Сейчас еще не время говорить о его книге. Я пы­
таюсь только указать на основные его особенности как
историка и прежде всего на те, что проявлены им в
уже опубликованной главе о Сауле и Давиде. Не могу
устоять перед желанием привести здесь образ этого
древнейшего из израильских царей, каким дает его
г-н Ренан в указанной главе своей книги. Этот пример
прекрасно подтверждает то, что было сказано выше.
«Жил он (Саул) обычно в своем родном городке,
в Гибее Веньяминовой, которая была переименована им
в Гибею Савлову. Он жил там в кругу своей семьи, безо
всякой роскоши, как и без торжественного церемо­
ниала, жизнью благородного хлебопашца; когда не
бывал в походах — возделывал свои пашни, не вме­
шиваясь ни в какие дела. Дом у него был довольно
обширный. В день новолуния здесь приносились жерт­
воприношения и устраивались пиршества, на которых
каждый дружинник занимал указанное ему место. Цар75

ское кресло было придвинуто к стене. Для выполнения
приказов Саула при нем состояли «расимы» — скоро­
ходы, соответствующие современным «чаухам» восточ­
ных стран. Вообще же ничто не напоминало здесь цар­
ский двор. Водился Саул с некоторыми знатными со­
седями, преимущественно из числа состоявших в род­
стве с ним, как Абнер. Это было своеобразное сельское
и в то же время военное привилегированное сословие,
то есть тот надежный краеугольный камень, на кото­
рый обычно опираются прочные монархии».
Как мало все это напоминает традиционного Саула,
исполненного таинственности и величия! Каким по­
нятным и ясным стал для нас образ этого пастушеского
царя! Еще интереснее у г-на Ренана царь Давид. Ка­
ким он кажется живым, этот пленительный юный раз­
бойник, лукавый и алчный вождь с его откровенной
жестокостью и поэтической одаренностью дикаря! Чи­
тая эти умные, проникновенные страницы, я думал о
том, как забавно любознательному человеку жить в
наше время, когда мы можем сравнить простого Давида
в бурнусе, каким мы видим его у Ренана, с тем вели­
чавым Давидом, который предстает нам в скульптуре
XIII века — погруженным в раздумье, с седой бородой,
с тяжелой короной на голове, с лирой пророка в ру­
ках!..
Да, говорил я себе, как интересно и радостно жить
в эпоху, когда и наука и поэзия находят надлежащее
место, когда благодаря всесторонним критическим ис­
следованиям мы каким-то чудом одновременно и рядом
можем увидеть почку, полную соков реальной дейст­
вительности, и пышный цветок выросшей из нее ле­
генды.

ЖОРЖ САНД И ИДЕАЛИЗМ В ИСКУССТВЕ

1

Только теперь ощущаем мы в полной мере, какая
пустота образовалась вокруг нас с внезапной смертью
г-на Каро. Он ушел от нас в расцвете жизни, в самый
разгар своей умственной деятельности: Мы были так
поражены, что на другой день после его смерти — да
простится нам это — еще говорили о нем так, словно
он сейчас вернется. Мы продолжали относиться к
нему так же, как и вчера. Мы еще не чувствовали
всей непоправимости случившегося. Теперь мы это
осознали. Теперь мы уже чувствуем в полной мере,
что нам недостает г-на Каро и еще долго будет недо­
ставать его. То и дело говоришь себе: «Кто теперь
сумеет с такой ясностью, с таким блеском, как он, зна­
комить слушателей с новейшими теориями, с нарож­
дающимися течениями? Кто будет учить непосвящен­
ных? Кто станет, подобно ему, добрым апостолом для
неверующих? Из чьих уст услышим мы теперь изящно
изложенные философские истины? Нет ничего более
приятного и редкого, чем обаятельный ученый. Умение
преподавать изящно — это божественное искусство, ко­
торое кончилось вместе с ним».
1 George Sand, par E. C a r o , dans la «Collection dos grands
Ecrivains», Hachette, ;dit., in-18.

77

В таких размышлениях застала нас вышедшая в
свет посмертно небольшая работа г-на Каро; она ожи­
вила нашу скорбь о нем. За несколько дней до смерти
г-н Каро закончил очерк о Жорж Санд для серии «Ве­
ликие французские писатели». Эта серия состоит, как
известно, из очерков, посвященных жизни, творчеству
и литературному значению лучших наших писателей.
Каждый ее выпуск представляет собой монографию.
Очерк г-на Каро о Жорж Санд — четвертый выпуск
серии. Ему предшествовали: «Виктор Кузен» Жюля
Симона; «Г-жа де Севинье» Гастона Буассье и «Мон­
тескье» Альбера Сореля.
Печатаются: «Тюрго» Леона Сэ и «Вольтер» Фер­
динанда Брюнетьера. За ними должны последовать
«Вийон» Гастона Париса; «д’Обинье» Гийома Гизо;
«Руссо» г-на Шербюлье; «Жозеф де Местр» виконта
Эжена-Мельхиора де Вогюэ; «Ламартин» г-на Помероля; «Бальзак» Поля Бурже; «Мюссе» Жюля Леметра; «Сент-Бёв» Ипполита Тэна; «Гизо» Ж. Моно и
«Буало» Брюнетьера, которому, следовательно, пору­
чены два очерка. Я сообщаю об этом, отнюдь не имея
в виду какого-либо упрека по адресу издателей. Напро­
тив, перечисленные мною имена уже сами по себе —
достаточное доказательство того, что издатели озабо­
чены привлечением авторов, вполне соответствующих
избранной теме по своим склонностям, предшествую­
щим трудам или же по умственному своему складу.
И, разумеется, не случайно очерк о Жорж Санд был
поручен именно г-ну Каро. Этому фнлософу-спиритуалисту память о г-же Санд была дорога как память о
музе его молодости. Самое имя автора «Индианы» на­
поминало ему о днях сладостных мечтаний и горячих
споров. «С этим именем, — пишет он, — связано пред­
ставление о стольких благородных порывах, неопреде­
ленных смутных стремлениях, дерзаниях мысли и глу­
боких разочарованиях, о великих надеждах и утончен­
ных муках сомнения!..» И по мере того как в нем ожи­
вают эти воспоминания, он вновь оказывается во власти
прежних чар, и книга его становится данью уважения
прекрасному таланту г-жи Санд. Правда, автор книги
«Идея бога» не разделял взглядов автора «Лелии» на
78

семью и общество; но ведь у г-жи Санд идеи так мало
значат; напротив, чувство значит у нее все, и можно
восхищаться ею, не разделяя ее мыслей, если только
разделяешь ее чувства.
Душа этой достойной восхищения женщины сказы­
вается во всех ее творениях —
Незамутненная и вольная, как воды
Ключей, исторгнутых из недр рукой природы,

Не спрашивайте, что она думает: мысль предпола­
гает рассуждение, а г-жа Санд не рассуждает; это она
предоставляет своим друзьям, — друзья снабжают ее
готовыми идеями, которые она охотнее повторит, чем
поймет. Единственное ее назначение на этом свете —
с несравненной щедростью выражать свое восприятие
природы и рисовать страсти. Она правильно видит
природу, ибо видит ее прекрасной. Природа только та­
кова, какою она кажется. В ней самой нет ни красоты,
ни безобразия. Лишь глаз человека делает прекрас­
ными небо и землю. Мы придаем красоту вещам тем,
что любим их. Вся тайна идеального заключена в
любви. В своей книге г-н Каро вспоминает, между
прочим, одну очаровательную подробность из жизни
этой великой и простодушной любительницы природы,
чья душа всегда жила в гармонии с полевыми цве­
тами. «Я поднесла руки к лицу, — пишет г-жа Санд, —
и почувствовала запах шалфея, до листьев которого
дотронулась за несколько часов перед тем... Малень­
кое это растеньице осталось там, на горе, на расстоя­
нии нескольких лье. Я не стала рвать его и унесла
с собой лишь чудесный его запах. Как же случилось,
что оно подарило мне его? И что за прелесть аромат
цветка, если безо всякого вреда для растения он может
передаться руке друга, следовать за ним в пути и при­
водить его в упоение, еще долго напоминая ему о кра­
соте любимого цветка? Аромат нашей души — воспо­
минания...»
Она постоянно общалась с природой. Стоило ей
вдохнуть запах нескольких листиков шалфея, и она уже
ощущала живущего в ее душе неведомого бога. Не бу­
дем поддаваться обману громких слов: «искусство»,
79

«истина». Тайна красоты доступна и ребенку. Сми­
ренные духом чувствуют ее подчас лучше, чем силь­
ные мира сего. Любить — значит делать прекрасным,
делать прекрасным — значит любить.
Натуралистическое искусство нисколько не прав­
дивее искусства идеалистического. Г-н Золя восприни­
мает человека и природу ничуть не более правильно,
чем г-жа Санд. Каждый из них видит мир лишь соб­
ственными глазами. Все даваемые г-ном Золя показа­
ния о жизни являются его субъективными показа­
ниями. Он может поведать нам лишь о том, как пре­
ломляется в нем вселенная, и только; он не знает, что
такое вселенная и существует ли она в действитель­
ности. И натуралисты и идеалисты — в равной степени
жертвы своих представлений; и те и другие — во
власти «призраков пещеры» *, как называл Бэкон те
обманчивые образы, что лежат в природе человека и
делают для него невозможным познание мира; ибо мы
замурованы в нашем «я», как в каменной толще, и,
одинокие среди вселенной, видим одни лишь призраки.
Ну что же, раз во всем, что мы знаем о мире, одина­
ково мало объективной истины, раз все представления
наши о действительности соответствуют не самой дей­
ствительности, а лишь состоянию нашего духа, почему
бы нам в таком случае не отдать предпочтения обра­
зам, исполненным изящества, красоты и любви? И здесь
и там одни лишь сновидения, так почему же не вы­
брать наиболее приятные из них? Именно так посту­
пали греки. Они боготворили красоту; безобразие,
напротив, казалось им кощунством. А между тем они
смотрели на мир и природу безо всяких иллюзий. Эл­
лины рано стали исповедовать печальную, лишенную
всяких иллюзий философию.
Не далее как сегодня утром, перелистывая превос­
ходную книгу г-на Виктора Брошара * о скептиках, я
думал о том, что самые древние философские школы
Греции были уже во власти научных сомнений, сопутствуемых, как всегда, горечью и скорбью. Мыслящих
греков даже в самую раннюю пору их истории мучило
сознание невозможности веры. Религия их была лишь
утешением в безверии. Быть может, именно потому pe80

лигия их оставалась человечной и была благотворной.
Этот чудесный маленький народ не увеличивал своих
горестей: неспособный верить, он умел по крайней
мере любить. Мудро отдался он поискам красоты вза­
мен вечно ускользавшей от него истины, и красота в
противоположность истине не обманывала его.
Ведь красота в нашей власти: она осязаемое выра­
жение нашей любви. Вопрос о писателях-натуралистах
и писателях-идеалистах ставится неправильно. Реаль­
ное противополагают идеальному, как будто идеальное
не является единственной доступной нам реальностью!
По существу натуралисты хотели бы сделать нам
жизнь ненавистной, тогда как идеалисты пытались
украсить ее. И как они были правы! Как прекрасно
было то, что они делали! В людях живет неутомимое
стремление, вечная потребность украшать жизнь и все
живое. Г-жа Санд превосходно говорит об этом: «Уж
такова природа человеческого духа, что он не может
не украсить и не возвысить того, что является предме­
том его созерцания». Чего только не изобрели мы в
своем стремлении украсить жизнь! Мы придумали ве­
ликолепные одежды, служащие целям войны или це­
лям любви, и песни, воспевающие наши радости и
печали. Все неисчислимые усилия цивилизации имеют
своей целью украсить жизнь. Натурализм просто бес­
человечен, ибо он хочет уничтожить все созданное со­
вокупными усилиями человечества. Он отметает укра­
шения, срывает покровы; он принижает плоть, которая
торжествовала победу, проникаясь духовностью; он
возвращает нас к первобытному варварству, к звери­
ному состоянию эпохи пещер и свайных построек.
Может быть, все это — забавы литературы упадка.
Но предаваться такому занятию слишком упорно — не­
безопасно. Это ведет к непоправимому огрубению, к
гибели всего, что составляет очарование и прелесть
жизни. Г-жа Санд была великим мастером идеального,
именно за это я люблю и почитаю ее. Мы говорили, что
книга г-на Каро пользуется большим успехом и быстро
раскупается в галереях Одеона. Прекрасно! Если успех
ее знаменует собою возврат идеала в искусство, — мы
можем только от всей души приветствовать этот успех.
4 Анатоль Франс, т. 8

81

Мне говорят также, что читатель еще вернется к
романам Жорж Санд, преданным ныне забвению. Хоте­
лось бы верить этому. Мне хотелось бы, чтобы чита­
лись не только наиболее рассудительные и спокойные
из них, но и самые пылкие, ранние ее романы:
«Лелия» и «Жак». Правда, вы найдете в них чересчур
смелую защиту прав страсти на свободу. Это действи­
тельно, как писал Шатобриан в старости, «мешает раз­
меренному течению жизни». Но разве не вырывались
подчас пламенно-страстные речи и у самого автора
«Ренэ»? Да и стоит ли оспаривать права страсти на
свободу? Страсть не спрашивает у общества разреше­
ния на свое существование, а похищает это право со
всем неистовством желания и со спокойствием невин­
ности. Ничто не может остановить ее: она знает, что
неотвратима, как рок. Можно ли чем-нибудь запугать
ее? Она находит наслаждение даже в порождаемой
ею тоске и тревоге. Сами религии были не в силах бо­
роться с ней; они лишь обогатили ее новым видом
наслаждения — наслаждением от угрызений совести...
Страсть сама в себе несет и торжество свое, и бла­
женство, и возмездие. Она смеется над книгами — и над
теми, которые воспевают ее, и над теми, которые пы­
таются ее обуздать.
В воспевании страсти великие поэты намного опе­
редили романистов: Федра, Дидона, Франческа да Ри­
мини, Джульетта, Эрифила, Велледа — появились на
свет гораздо раньше, чем Лелия и Фернанда из ро­
мана «Жак». Может быть, не совсем безопасно разду­
вать это пламя? Но ведь опасность таится всюду, и кто
к концу прожитого дня решится сказать: «Я никому
не принес вреда»? Эти чувства относятся к благород­
нейшим проявлениям человеческой природы. Рисуя их,
мы прославляем человека с его самыми мучительными
и самыми трогательными радостями. Роман, описываю­
щий пороки, гораздо вреднее романа, изображающего
страсть. Почему? Потому что внушить порок легче, чем
внушить страсть; потому что порок вползает в нас ис­
подтишка и незаметно; потому, наконец, что он досту­
пен и самым грубым душам. Г-жа Санд не написала
ни одного романа, который изображал бы порок.
82

Всю жизнь она убежденно исповедовала, что у че­
ловека нет более высокого назначения, чем любовь. Она
была права лишь наполовину. У мира — две оси: лю­
бовь и голод. Любовь и голод — основа всего челове­
ческого бытия. Бальзак увидел в человеке прежде всего
его голод, иначе говоря — его стремление сохранить
себя и приумножать: он увидел стяжание, жадность,
погоню за жизненными благами, лишения, недоедание,
невоздержанность в пище, торжество плоти. С величай­
шей точностью изобразил он работу когтей, челюстей,
желудка, жизнь человека-хищника. Жорж Санд не ме­
нее великий писатель, хотя она показала нам только
влюбленных. У Карлейля есть несколько строк, кото­
рые цитирует Арвед Барин: * «Все, что дает любовь, на­
столько жалко и ничтожно, что в героическую эпоху
никому и в голову не придет думать о ней». Но ста­
рик Карлейль обретается в одиночестве. Природа, повидимому, только об одном и помышляет — бросить
одни существа в объятия других, дабы они, находясь
между двумя безднами, успели познать мимолетное
упоение поцелуя.

4*

ИЗ «ЛИТЕРАТУРНОЙ ЖИЗНИ»
(Серия вторая)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящий том содержит мои статьи, опубликован­
ные в «Тан» приблизительно за два года. Просвещен­
ная публика приняла первую серию этих бесед с бла­
госклонностью, которая делает мне честь и глубоко
трогает. Я знаю, как мало заслужено мной такое отно­
шение, — мне, должно быть, многое прощали во вни­
мание к моей искренности. В арсенале людей даже
самых скромных есть надежное орудие обольщения —
естественность. Когда ты абсолютно правдив, то ка­
жешься почти приятным. Целиком раскрывая себя, я
приобрел неведомых мне друзей. У меня есть одно
лишь достоинство: я не пытаюсь скрывать свои сла­
бости. И это пошло мне на пользу, как пошло бы на
пользу всякому.
К примеру, было замечено, что мне порою случа­
лось впадать в противоречия. Не так давно г-н Жорж
Ренар, человек блестящего ума, указал на некоторые
из них * со снисходительностью тем более редкостной,
что он пытался ее замаскировать. «Господин Леконт
де Лиль, — сказал я однажды, — сомневается в суще­
ствовании вселенной, но не сомневается в том, что та­
кое хорошая рифма». И г-н Жорж Ренар без особого
труда показал, что я и сам ежеминутно впадаю в та­
кое же противоречие и что, провозгласив неизбежность
84

философского сомнения, я вынужден был спешно рас­
статься с возвышенным покоем мудреца, блаженной
атараксией, и ринуться в области, где царят радость
и горе, любовь и ненависть. В конце концов он простил
мне это и, полагаю, поступил правильно. Следует ино­
гда разрешать несчастным смертным не согласовывать
свои взгляды с чувствами. Следует даже допускать,
чтобы каждый из нас придерживался одновременно
двух или трех философских систем, ибо, если речь
идет не о собственных наших доктринах, у нас нет
никаких оснований полагать, что только одна из них
хороша, подобное пристрастие извинительно разве
лишь у того, кто создает доктрины. Подобно тому как
в обширной стране можно наблюдать области с совер­
шенно различным климатом, во взглядах каждого чело­
века широкого ума можно встретить множество проти­
воречий. По правде говоря, люди, которым чужда нело­
гичность, внушают мне страх: я не могу допустить,
что они никогда не ошибаются, а поэтому начинаю
бояться, что они ошибаются постоянно; между тем как
человек, не кичащийся своей логичностью, может,
утратив истину, затем вновь обрести ее. Мне, без со­
мнения, ответят доводом, говорящим в пользу людей
логически мыслящих, — вот он: каждое рассуждение
заканчивается истиной, подобно тому как хвост, кото­
рый, по словам Фурье, появится у людей в день,
когда они придут в состояние гармонии, будет закан­
чиваться глазом или когтем *. Но за умами изощрен­
ными и легковесными остается то преимущество, что
они могут забавлять других теми ошибками, которые
забавляют их самих.
Блажен кто, как Улисс, прекрасный путь свершил! *

Когда перед вами лежит цветущая дорога, не спра­
шивайте, куда она ведет. Я даю этот совет, пренебре­
гая ходячей мудростью и движимый мудростью выс­
шей. Конец пути сокрыт от человека. Я спрашивал
дорогу у всех, кто притязает на знание географии Неве­
домого: у священников, ученых, ведунов, философов.
Никто из них не мог указать мне верную стезю. Вот
почему я предпочитаю дорогу, окаймленную вязами,
85

вздымающими свои густые вершины к сияющим небе­
сам. Меня ведет чувство прекрасного. Кто решится
утверждать, будто нашел себе лучшего проводника?
Мне простили не только противоречия, но и невин­
ную причуду — по всякому поводу перемежать свои
рассуждения собственными воспоминаниями и впечат­
лениями. Думаю, что такая снисходительность вполне
уместна. Человеку незаурядному позволительно гово­
рить о себе лишь в связи со всем тем возвышенным, к
чему он был причастен. В противном случае он вы­
глядит несоразмерным, а потому неприятным, если
только не выказывает себя похожим на нас: это, по
правде говоря, порою вполне возможно, ибо у великих
людей много общего с прочими смертными. Но неко­
торым гениальным людям это нелегко дается. Насколь­
ко людям обыкновенным проще рассказывать о себе и
рисовать себя! Их портрет похож на портрет любого
из нас: каждый находит в перипетиях их духовной
жизни историю становления собственной морали и фи­
лософии. Отсюда рождается интерес к их признаниям.
Ведь, говоря о себе, они как бы говорят обо всех. Сред­
ний человек обладает приятным преимуществом — вы­
зывать к себе симпатию. Когда мы выслушиваем его
откровения, нам кажется, будто они исходят из недр
нашей собственной души. Его излияния полезны нам
не меньше, чем ему самому. Исповедь его становится
образцом для исповеди всех окружающих, своего рода
учебным руководством. И такие руководства служат
совершенствованию людей, особенно если грех в испо­
ведях представлен без лицемерного смягчения и, глав­
ное, без отвратительных преувеличений, которые при­
водят в отчаяние. Эта мысль утешает меня, потому что
в наших беседах я время от времени говорил и о себе.
В настоящем томе, как и в предыдущем, читатель
не найдет углубленного исследования нашей молодой
литературной школы. Тут, без сомнения, моя вина, ибо
я так и не сумел понять ни символистской поэзии, ни
декадентской прозы.
Быть может, со мной согласятся, что не так-то про­
сто постичь сущность этой молодой школы. Ей свойст­
венна мистичность, а роковая особенность всего мисти86

ческого — оставаться непонятным для тех, кто чужд
жизни посвященных. Символисты творят, находясь в
особом состояния духа; для того, чтобы разделять их
взгляды, надо находиться в подобном же настроении.
Я это говорю без иронии: их книги, такие, как книги
Сведенборга или Аллана Кардека *, — плод экстатиче­
ского состояния. Символисты видят то, чего не видим
мы. Пытались прибегнуть к более простому объясне­
нию: говорили, будто они мистификаторы. Но по зре­
лом размышлении понимаешь, что обман и надуватель­
ство не могут лежать в основе литературного или
религиозного движения, как бы ни было это движение
незначительно. Нет, они не мистификаторы. Они —
одержимые. Двое или трое среди них стали жертвой
припадка, и вся литературная группа пришла в не­
истовство, ибо нет ничего более заразительного, чем
некоторые нервические состояния. Я весьма далек от
того, чтобы подвергать сомнению чудодейственные эф­
фекты нового искусства, но я полагаю их столь же на­
дежными, как чудеса, которые были явлены на могиле
диакона Париса. Я уверен, что юный автор «Трактата
о слове» * настроен абсолютно серьезно, когда, присваи­
вая каждому гласному звуку соответствующий цвет, он
заявляет: «А — черное, Э — белое, И — красное, У —
зеленое, О — синее». Перед лицом такого утверждения
было бы легкомысленно просто улыбнуться или по­
смеяться. Почему не допустить, что, если автор «Трак­
тата о слове» говорит, будто А — черное, а О — синее,
значит он так и чувствует, так и видит, в его глазах
звуки, как и тела, действительно обладают цветом? В
этом перестанут сомневаться, когда узнают, что та­
кого рода случай не единственный и что физиологи
обнаружили у довольно большого числа больных по­
добную же способность «видеть звуки». Этот род нев­
роза именуется «цветным слухом». Я нахожу научное
описание такого явления в выдержке из «Медицин­
ского прогресса», приведенной г-ном Морисом Спронком на тридцать третьей странице его работы «Худож­
ники слова»: «Цветной слух — это явление, состоящее
в том, что два различных анализатора одновременно
приходят в действие под влиянием возбуждения, которое
87

обычно воздействует лишь на один из анализаторов:
иначе говоря, это явление состоит в том, что звук
голоса или какого-нибудь инструмента рождает в со­
знании субъекта, обладающего хроматической чувстви­
тельностью, постоянный отличительный цвет. Так, не­
которые индивиды приписывают зеленый, красный,
желтый или иные цвета всякому шуму, всякому звуку,
который коснется их слуха» (Ж. Б а р а т у, Медицин­
ский прогресс, 10 декабря 1887 года, и следующие но­
мера). Цветной слух позволяет людям, одаренным
способностью к искусству и поэзии, культивировать в
себе новое эстетическое чувство, которому отвечает по­
этика молодой школы.
Если невроз, породивший символизм, приобретет
широкое распространение, то этому течению принад­
лежит будущее. По несчастью, г-н Гиль утверждает,
будто О — синее, а г-н Рембо, будто О — красное. И эти
изысканные невропаты спорят друг с другом, а г-н Сте­
фан Малларме благосклонно взирает на них.
Я понимаю, что адепты нового искусства любят
свою болезнь и даже гордятся ею: и я не стану жало­
ваться на то, что они немного презирают людей, чьи
чувства не отличаются утонченностью, порождаемой
столь редкостной формой невроза. Упрекать людей в
том, что они больны, значило бы проявлять дурной тон.
Я предпочитаю, воспарив в высшие сферы натурфилосо­
фии, повторять вслед за г-ном Жюлем Сури: * «Здо­
ровье и недуг — понятия весьма условные». Запомним
же вместе с любезным Горацио, созданием поэта, что в
природе есть множество вещей *, которых нет в наших
философских системах, как бы всеобъемлющи они ни
были, и остережемся думать, будто презрение — венец
мудрости.
В этом томе читатель не найдет общего обзора со­
временной литературы нашей страны. Не так-то легко
составить себе общее представление о явлениях, среди
которых живешь. Для этого недостает, можно сказать,
перспективы и расстояния, необходимых, чтобы лучше
оценить видимое. Если еще удается кое-как разобраться
в том, что идет к концу, то уже вовсе трудно распознать
то, что еще только зарождается. Должно быть, именно
88

по этой причине люди самые снисходительные обычно
столь сурово судят о своем времени. Человек склонен
думать, что вместе с ним кончится жизнь на земле, и
мысль эта, которую он высказывает не без грусти, по­
могает ему внутренне примириться с тем, как быстро
бегут его дни. В глубине души я радуюсь тому, что из­
бавлен от столь жалкого и суетного заблуждения. Я не
думаю, будто формы прекрасного исчерпаны до конца,
и жду появления новых. Если я не пою каждый день
гимны старца Симеона *, то, вероятно, потому, что
лишен пророческого дара.
Я всегда полагал, быть может ошибочно, что никто
не создает шедевров, что это — задача, непосильная
для индивида, будь он хоть семи пядей во лбу; но са­
мые счастливые из смертных создают порою произве­
дения, которые могут стать шедеврами по милости вре­
мени — этого обходительного человека, как говаривал
Мазарини. Несмотря на Всемирную выставку и весь
опасный вздор, который она посеяла в умах большин­
ства моих соотечественников *, я утешаю себя тем, что
в нашей стране есть еще люди, которые могут счи­
таться равными писателям прошлых веков и даже пре­
взойти их своей способностью все уразуметь. Я не
представляю себе, к примеру, что кто-либо в прежние
времена был умнее г-на Поля Бурже и г-на Жюля Ле­
метра. Я думаю, есть некоторая элегантность в том,
что я называю здесь имена лишь самых молодых.
Что касается характера моих бесед, то я сильно за­
трудняюсь определить его. Мне указывали на то, что
они не выдержаны ни в критической, ни в эстетиче­
ской манере. Я и сам это подозревал. По возможности
ничего не следует делать против воли. Условия и об­
стоятельства, в которых создаются романы и поэмы,
интересуют меня, признаться, в очень малой степени.
В конечном счете они важны лишь для самолюбия ав­
торов. Каждый из них полагает, будто он — один
только он — обладает секретами ремесла. Но те, что,
творя шедевры, не ведают, что творят, эти благодетели
рода человеческого полны наивности. Напрасно станут
мне говорить, будто критики не имеют права быть
наивными. Я постараюсь сохранить, как небесный дар,
89

то ощущение сопричастия таинству, которое возни­
кает во мне под влиянием возвышенных сторон поэ­
зии и искусства. Порою лучшая роль — это роль чело­
века, позволяющего себя обманывать. Жизнь учит, что
можно быть счастливым лишь тогда, когда знаешь не
все. Я хочу сделать признание, которое, пожалуй, по­
кажется странным на первых страницах сборника бе­
сед о литературе: мне представляется, что во всех кни­
гах, не исключая и самых великолепных, наиболее
ценно не то, что в них содержится, а то, что вклады­
вает в них каждый, кто их читает. С моей точки зре­
ния, лучшие из книг — те, которые дают больше всего
пищи для размышлений, и при этом на самые различ­
ные темы.
Великое достоинство творений больших мастеров со­
стоит в том, что они вдохновляют на разумные бе­
седы, на серьезные и задушевные разговоры; они рож­
дают в нашем воображении вереницы зыбких образов,
подобные гирляндам, которые разъединяются и соеди­
няются вновь, навевают медлительные грезы, будят
смутное и легкое любопытство, побуждающее нас инте­
ресоваться всем, ничего не исчерпывая до конца; они
воскрешают дорогие воспоминания, помогают забыть
о низменных заботах и с волнением заглянуть в собст­
венную душу. Читая эти великолепные книги, книги, в
которых дышит сама жизнь, мы как бы впитываем их
в себя. Надобно, чтобы критик хорошенько проникся
мыслью о том, что всякая книга существует в столь­
ких различных вариантах, сколько у нее читателей, и
стихотворение, подобно пейзажу, преобразуется в гла­
зах каждого, кто созерцает его, в душе каждого, кто
пытается постичь его смысл. Несколько лет назад я
проводил жаркие месяцы в еловых лесах Гохвальда; в
часы долгих прогулок я с восхищением обнаруживал
скамью в каждом уголке, где тень была нежнее,
ширь — безграничнее, природа — обворожительнее. Эти
простые скамьи были украшены надписями, говорив­
шими о чувствах тех, кто установил их там. На
одной из них было начертано: «Дружеская встреча», на
другой — «Место отдохновения Софи», на третьей —
«Мечты Шарлотты».
90

Славные эльзасцы, позаботившиеся таким способом
об «отдохновении» и о «встречах» своих друзей и слу­
чайных прохожих, показали мне, какую пользу могут
принести те, кто жил в царстве духа и совершал там
долгие прогулки. Я, в свою очередь, тоже решил во
время прогулок расставлять простые скамьи в священ­
ных рощах и возле источников муз. Это занятие скром­
ного и благочестивого жителя лесов мне в высшей сте­
пени по душе. Оно не требует ни доктрин, ни систем,
оно требует от человека лишь кроткого удивления пе­
ред красотой. Пусть ученый здешних мест — земле­
мер — измеряет протяженность пути и устанавливает
дорожные столбы! С меня достанет благодушных забот
об уголках «отдохновения», «встреч» и «мечтаний».
Мне по вкусу и по силам роль такого критика, кото­
рый любовно расставляет скамьи в красивых уголках
и говорит, по примеру Аниты из Тегеи: *
— Кто бы ты ни был, приходи посидеть в тени
этого великолепного лавра и прославь здесь бессмерт­
ных богов!

ГЮСТАВ ФЛОБЕР1

Это было осенью 1873 года в воскресенье. Я шел к
нему в сильном волнении. Я прижимал руку к серд­
цу — так билось оно, когда я звонил у двери неболь­
шой квартиры на улице Мурильо, где он тогда жил.
Дверь отворил он сам... За всю свою жизнь не видел я
подобного человека. Высокий, широкоплечий, он был
огромен, шумлив, громогласен. На нем был какой-то
свободный коричневый плащ с капюшоном — настоя­
щая одежда пирата. Широкие, как юбка, штанины спу­
скались до самых пят. С косматыми прядями волос во­
круг лысины, с покрытым морщинами лбом, с ясным
взором, красными щеками и бесцветными свисавшими
вниз усами, он казался живым воплощением всего, что
мы читали про старинных скандинавских вождей, чья
кровь действительно текла в его жилах, впрочем не
без кое-какой примеси.
Происходя от уроженца Шампани и нормандки из
старинного рода, Гюстав Флобер был подлинно отпрыс­
ком этой женщины, сыном своей матери. У него был
1 По поводу его переписки (Correspondance. In-18, Charpe­
ntier, ;diteur).

92

облик истинного нормандца, но не одного из тех при­
вязанных к земле мирных вассалов французской ко­
роны, выродившихся потомков дружины Рольфа *, не
одного из тех горожан или крестьян, стряпчих или
землепашцев, с жадной и лукавой душой, что никогда
не скажут «да» ни по-французски, ни на нормандском
наречье; а облик норманна — царя морских битв, древ­
него датчанина, пришедшего морским путем, которому
ни разу не случалось ночевать под деревянной кров­
лей пли опорожнить у соседского очага налитый пивом
рог, облик воителя, падкого на кровь священников и
на золото, награбленное в церквах, из тех, кто привя­
зывал своего коня в часовне замка, — облик морехода
и поэта, пьяного, бешеного, великодушного, носившего
в душе всех мрачных богов родного Севера и сохраняв­
шего, даже во время грабежа, прирожденное благо­
родство.
Облик Флобера не был обманчив. Именно таким он
и был в своем воображении.
Он подал мне красивую руку — руку вождя и
художника, сказал несколько приветливых слов, и с
этой минуты я узнал радость любви к человеку, вну­
шавшему мне восхищение. Гюстав Флобер был очень
добр. В нем был какой-то изумительный запас энту­
зиазма и благожелательности к людям. Вот почему он
всегда неистовствовал. По любому поводу он готов был
ринуться в бой, отомстить за какую-нибудь обиду.
С ним происходило то же, что с Дон-Кихотом, которого
он так почитал. Будь Дон-Кихот менее привержен
справедливости, будь у него меньше любви к красоте
и жалости к слабым, он не проломил бы черепа бис­
кайцу — погонщику ослов, он не пронзил бы пикой
ни в чем не повинных овец. У них обоих были слав­
ные сердца. И оба жили гордой и героической мечтой,
которую нетрудно высмеять, но до которой не
так-то легко подняться. Я не пробыл у Флобера и
пяти минут, как небольшая его гостиная, увешан­
ная персидскими коврами, уже вся была залита
кровью двадцати тысяч зарезанных буржуа. Шагая
по ней взад и вперед, добродушный великан давил
93

каблуками мозги муниципальных чиновников города
Руана *.
Обеими руками он копался во внутренностях г-на
Сен-Марка Жирардена *. И к каждой из четырех стен
приколачивал гвоздями еще трепещущие куски рас­
терзанного тела г-на Тьера, повинного, если не оши­
баюсь, в том, что он поверг во прах отряд гренаде­
ров * в какой-то залитой дождями местности. Гневные
восклицания сменялись выражением восторга, и он
принялся декламировать своим сильным, глухим, моно­
тонным голосом начало «Эринний», драмы г-на Леконта
де Лиля, только что поставленной на сцене Одеона и
навеянной Эсхилом. Стихи были действительно очень
хороши, и Флобер имел полное основание хвалить их.
Но восторги его распространялись и на актеров. Со
страшным, бурным увлечением стал он рассказывать
о г-же Мари Лоран, исполнявшей роль Клитемнестры.
Говоря о ней, он словно гладил рукой некоего чудо­
вищного зверя. Когда же он перешел к актеру, играв­
шему Агамемнона, то совсем разбушевался. Речь шла
об актере, обычно игравшем в трагедиях роли наперс­
ников и состарившемся в этом скромном амплуа —
человеке усталом, во всем изверившемся, к тому же
еще скрюченном ревматизмом. Духовные и физические
недуги сильно сказывались на его игре. Бывали дни,
когда бедняга еле двигался по сцене. Под старость он
женился на капельдинерше театра и надеялся вскоре
уехать с ней в деревню, подальше от подмостков и те­
атральных скамеечек. Звали его, кажется, Лот, это
было кротчайшее существо, мечтавшее о тихом суще­
ствовании, которое доступно на этом свете лишь пра­
ведникам. Но милейший Флобер воспринимал все это
иначе. Он настаивал на том, что беднягу Лота ждет
небывалая, великолепная карьера.
— Он велик! — восклицал он. — Это вождь варва­
ров, аргивский царь, в нем есть что-то древнее, доисто­
рическое, легендарное, что-то от Гомера, от рапсодов,
от эпоса. Он полон священного спокойствия! Он не
двигается... Это величественно! Это божественно! Он
напоминает статую Дедала, облаченную руками дев­
ственницы. Видели вы в Лувре маленький барельеф
94

в древнегреческом стиле, несомненно восточного харак­
тера, который был найден на острове Самофракии? На
нем изображены Агамемнон, Талфибий и Эпей и тут
же начертаны их имена. Агамемнон восседает на троне,
напоминающем букву X. У него борода клином и зави­
тые волосы, как принято было у ассирийцев. У Талфпбия тоже. Оба страшные уроды. Они похожи на рыб
и, по-видимому, очень древнего происхождения... Так
вот, можно подумать, что Лот сошел с этого барель­
ефа. Он великолепен, черт возьми!
Так Флобер изливал свои восторги. Он видел в бед­
няге Лоте воплощение поэзии Гомера и Эсхила, совер­
шенно так же, как хитроумный идальго принимал
простого барана за бесстрашного Брандабарбарана
Болишского, властителя трех Аравий, которому слу­
жила доспехами змеиная кожа, а щитом — те самые
ворота, что, по преданью, были вынесены Самсоном
за пределы города Газы. Я понимаю, что оба они за­
блуждались. Но посредственностям не свойственны
подобные заблуждения.
Никогда тупица не станет жертвой такой иллюзии.
Флобер, казалось, искренне сожалел, что ему не дове­
лось жить в век Агамемнона и Троянской войны. Наго­
ворив много хорошего об этом героическом времени,
как и вообще о временах варварства, он обрушил це­
лый поток брани на современность. Он находил ее
пошлой. В этом пункте его взгляд на мир казался мне
ошибочным. В конце концов любая эпоха представ­
ляется пошлой тем, кто живет в ней; в какое бы время
мы ни родились, мы не можем не замечать безвкусицы,
которая начинает исходить из всего, что окружает нас
слишком долго. Жизнь всегда отличалась однообра­
зием, и во все времена люди надоедали друг другу.
Варвары, чья жизнь была менее сложна, чем наша,
скучали больше, чем мы. Чтобы развлечься, они пу­
скались на убийства и грабежи. В наши дни суще­
ствуют всякие общества и кружки, званые обеды,
книги, газеты, театры; у нас более разнообразные раз­
влечения, чем те, которыми располагали они. Флобер
же, как видно, полагал, будто люди, жившие в древ­
ности, казались сами себе такими же необычными,
95

какими они кажутся нам, и наслаждались своей не­
обычностью. Это несколько наивное, но весьма есте­
ственное заблуждение. Я думаю, что Флобер не был, в
сущности, так уж несчастлив, как это казалось. Во вся­
ком случае, его пессимизм был пессимизмом особого
рода; это был пессимист преисполненный восхищения
перед некоторыми сторонами человеческой жизни и
природы. Шекспир и Восток приводили его в экстаз.
Я не только не испытываю к нему жалости, я заявляю,
что это был счастливый человек: ему выпало на долю
лучшее, что есть на свете, — он знал чувство во­
сторга.
Я говорю не о счастье, которое он испытывал, пре­
творяя свои литературные идеалы в прекрасные кни­
ги, ибо не мне решать, может ли в данном случае ра­
дость достигнутого возместить труд и муки созидания.
Еще большой вопрос, кто ощущал более полное сча­
стье — Флобер, дописывая последние строки «Госпожи
Бовари», или моряк из рассказа Мопассана, заканчи­
вая оснастку шхуны, терпеливо сооружаемой в гра­
фине.
Мне довелось повстречать на этом свете только двух
смертных, которые были счастливы тем, что они соз­
дали: старого полковника, составившего каталог меда­
лей, да некоего канцелярского служителя, сделавшего
из пробок маленькую модель церкви св. Магдалины.
Шедевры создаются не ради собственного удоволь­
ствия, а по воле неумолимого рока. Проклятие, пора­
зившее Еву, тяготеет и на Адаме: мужчина тоже
рождает в муках. Но если дело созидания горестно, то
сладостен восторг перед созданным. Флобер в полной
мере наслаждался им; он восторгался бешено, восхи­
щался кощунствуя, с рыданиями, воплями и зубовным
скрежетом.
Я узнаю этого хорошо знакомого Флобера, читая
его «Переписку», первый том которой только что по­
явился на свет; он вое такой же, каким я видел его
четырнадцать лет тому назад в маленькой турецкой
гостиной на улице Мурильо: суровый и добрый, вос­
торженный и трудолюбивый, не слишком сильный в
96

теории, великолепный труженик и человек величай­
шей честности.
Но всех этих превосходных качеств еще не доста­
точно, чтобы быть хорошим возлюбленным, и нет ни­
чего удивительного, что в его переписке самые холод­
ные письма — это письма любовные. Они обращены к
поэтессе, которая, как говорят, перед тем внушила дол­
гую и пылкую любовь одному красноречивому фило­
софу *. Она была красива, белокура и мастерица пого­
ворить. Когда Флобер стал избранником этой музы,
ему, несмотря на его двадцать три года, были уже свой­
ственны любовь к труду и страх перед всяким при­
нуждением. Добавьте, что этот человек на протяже­
нии всей своей жизни не был способен на малейшую
ложь, и вы поймете, как нелегко было ему быть хо­
рошим корреспондентом. Впрочем, вначале он сочи­
нял ей прекрасные послания и так старался, что
договаривался подчас до галиматьи. 26 августа он
писал:
«Я четко делю теперь для себя весь мир и самого
себя на две части: с одной стороны, все внешнее, то,
что, на мой взгляд, должно быть разнообразным, мно­
гоцветным, гармоничным, безмерным, — здесь я при­
емлю лишь наслаждение, которое доставляет мне со­
зерцание; с другой стороны — все внутреннее, — этот
мир я концентрирую, дабы сделать его возможно более
плотным, и пропускаю целые потоки чистых лучей ра­
зума сквозь отверзтое окно интеллекта...»
Однако подобная манера писать была чужда его
натуре. Он скоро начал тяготиться этим стилем и стал
писать более ясно, сурово, даже грубовато. В минуты
нежности, а они выпадали не так уж часто, он говорит
со своей возлюбленной, как с каким-нибудь добрым
псом. Он пишет: «Твои славные глаза, твой славный
нос...» Та, кто была его музой, наверно, думала вну­
шить ему более нежные интонации.
В качестве яркого примера такого малоизящного
стиля привожу послание от 14 декабря.
«Вчера, — пишет Флобер, — мне сделали неболь­
шую операцию на щеке, из-за моего нарыва; лицо у
меня все забинтовано и выглядит довольно потешно;
97

как будто недостаточно с нас всей той гнили и заразы,
которые предшествуют нашему появлению на свет
и вновь овладевают нами после смерти, — мы и в
течение самой жизни представляем собой не что иное,
как вместилище сменяющих друг друга процессов
гниения и разложения. Сегодня теряешь зуб, завтра
волос; раскрывается рана, образуется нарыв, вам на­
клеивают пластыри, выпускают гной. Прибавьте к
этому мозоли на ногах, естественные дурные запахи,
разного рода выделения — все эго, вместе взятое, со­
здает не слишком привлекательный образ человече­
ской особи. И подумать, что все это способно вызвать
любовь! И что любят даже самого себя, а я, например,
дошел до такой степени самодовольства, что гляжу на
себя в зеркало, не прыская со смеха. Разве один только
вид изношенной пары сапог уже не заключает в себе
что-то глубоко грустное и не вызывает горького раз­
думья? Стоит только подумать, как много ты прошагал
в них, направляясь не вспомнишь уже и куда, — сколь­
ко помял трав, сколько набрал грязи, — и зияющая в
их коже дыра словно говорит: «Что ж, глупец! Иди
покупай новые, лакированные, блестящие, поскрипы­
вающие, — и с ними будет то же, что с нами, что и с
тобой в свое время, когда ты успеешь загрязнить
и пропитать своим потом изрядное количество баш­
маков».
Во всяком случае, в пошлых любезностях его обви­
нить нельзя. В другом месте он признается, что сердце
у него толстокожее; и в самом деле он плохо разби­
рался в некоторых тонкостях. Зато в нем проглядывает
иной раз удивительная наивность. Так он уверяет г-жу
X***, что душа у него чуть ли не девственная. Нечего
сказать, подходящее признание, когда дело идет о том,
чтобы растрогать сердце синего чулка! Впрочем, в нем
нет ни малейшего самолюбия; и он откровенно при­
знается, что в любви не умеет хитрить. Что в нем хо­
рошо — это откровенность. От него требуют обещания
вечной любви. А он ничего не обещает. В этом снова
сказывается его глубочайшая честность.
Все дело в том, что он знал одну лишь страсть —
к литературе. На его памятнике, если только удастся
98

воздвигнуть ему памятник, можно будет начертать стих
Огюста Барбье, с которым он обращается к Микеланд­
жело:
Ты в жизни знал одну лишь страсть — свое искусство.

Когда ему было девять лет, он писал (4 февраля
1831 г.) своему маленькому другу Эрнесту Шевалье:
«Я напишу следующие задуманные мной романы:
«Прекрасная
Андалузка»,
«Маскарад»,
«Карденио»,
«Доротея», «Мавританка», «Наглость любопытного»,
«Предусмотрительный супруг».
Еще тогда, ребенком, он открыл свое призвание.
Всю жизнь он ни на час не сходил с пути, на который
был призван. Он работал как вол. Флобер навсегда
останется образцом терпения, мужества, строгости к
самому себе и честности. Это добросовестнейший из пи­
сателей. Его переписка свидетельствует о том, как
тщательно он работал, как непрерывно искал. В 1847 го­
ду он пишет:
«Чем дальше, тем больше я обнаруживаю, что мне
трудно писать о самых простых вещах, и все яснее
вижу, как ничтожно то, что я считал удавшимся. К сча­
стью, в той же мере растет во мне и восхищение перед
великими мастерами — сравнение себя с ними не
только не повергает меня в отчаяние, а, напротив, уси­
ливает во мне неукротимое стремление писать».
Преклонения и величайшего уважения достоин этот
глубоко честный человек, который с помощью упорного
труда и ревностного служения прекрасному сумел
освободить свой ум от свойственных ему бессистем­
ности и малоподвижности и медленно, в поте лица
своего создавал свои великолепные творения, изо дня
в день принося жизнь свою в жертву литературе.

ГИ ДЕ МОПАССАН —КРИТИК И РОМАНИСТ 1

Господин Ги де Мопассан только что выпустил под
одной обложкой рассуждения об эстетике на тридцати
страницах * и новый роман. Никто не удивится, если
я скажу, что роман обладает большими достоинствами.
А эстетика его именно такова, какой и следовало ожи­
дать от трезвого и решительного ума, по природе своей
склонного смотреть на явления духовной жизни проще,
чем следует. Мы находим там наряду с удачными
мыслями и наилучшими побуждениями простодушную
склонность принимать относительное за абсолютное.
Г-н де Мопассан строит теорию романа, как львы
строили бы теорию отваги, если бы умели говорить.
Теория его, если я верно ее понял, сводится к следую­
щему: существует немало способов писать хорошие
романы и только один способ оценивать их. Тот, кто
творит, — человек свободный, тот, кто судит, — раб.
Г-н де Мопассан, по-видимому, одинаково убежден в
правоте этих двух мыслей. По его мнению, нет ника­
ких правил для создания оригинального произведения,
но много правил для оценки такового, и правила эти по­
стоянны и обязательны. «Критик, — говорит он, —
может судить о результатах, лишь исходя из природы
1

«Pierre et Jean», Ollendorff, ;diteur.
100

замысла». Внимание критика «должно привлекать то,
что не похоже на уже написанные романы». У него не
должно быть никаких «предвзятых мнений»; он не дол­
жен заботиться «о направлениях», и вместе с тем он
должен «понимать, различать, объяснять любые, самые
разнородные
направления,
самые
противоположные
творческие темпераменты». Он должен... Чего только
он не должен! Это самый настоящий раб. Это может
быть раб терпеливый и стоический, как Эпиктет, но
ему никогда не бывать свободным гражданином лите­
ратурной республики. Впрочем, я покривил душой,
сказав, что ему достаточно быть покорным и смирен­
ным, чтобы достигнуть участи Эпиктета, «который жил
в бедности и немощи и был любезен бессмертным бо­
гам». Ибо этот мудрец и в рабстве сохранял драгоцен­
нейшее из сокровищ — внутреннюю свободу. А именно
ее-то г-н де Мопассан отнимает у критиков. Он лишает
их даже права «чувствовать». Они должны все пони­
мать, но чувствовать им категорически воспрещается.
Им не дано будет знать волнение крови и умиление
сердца. Без желаний будут они влачить жизнь более
мрачную, чем сама смерть. Идея долга порой очень
страшна. Она непрерывно смущает нас трудностями,
неясностями и противоречиями, которые влечет за со­
бой. Я испытал это при самых разнообразных обстоя­
тельствах. Но лишь выслушав заповеди г-на де Мопас­
сана, уразумел я всю суровость нравственного закона.
Никогда еще долг не представал мне таким труд­
ным, туманным и противоречивым. В самом деле, лег­
кое ли дело оценивать труды писателя, не вникая, на
что направлены эти труды? Можно ли поощрять новые
идеи, не давая перевеса поборнику новшеств над побор­
никами традиций? Можно ли в одно и то же время рас­
познать и игнорировать направление художника? Мыс­
лимая ли задача, с помощью чистого разума судить
произведения, порожденные исключительно чувством?
Однако именно этого требует от меня мастер, которого
я почитаю и люблю. Поистине такие требования не под
силу человеку и критику. Я подавлен, и в то же вре­
мя — признаться ли? — я воодушевлен. Да, подобно
христианину, которому его бог заповедует труды мило101

сердия и покаяния и полное самоуничижение, я готов
воскликнуть: если с меня столько спрашивается, зна­
чит я чего-нибудь стою? Рука, унижавшая меня, в то
же время меня и поднимает. Великий мастер и учитель
полагает, что семена истины пустили ростки в моей
душе. Когда сердце мое преисполнится усердия и сми­
рения, мне будет дано различать литературное добро
и зло, и я стану примерным критиком. Но гордость
моя, не успев расцвести, тотчас увядает. Г-н Мопассан
льстит мне... Я осознаю неизлечимую немощь свою и
своих собратьев. Изучать творения искусства и им и
мне суждено лишь с помощью чувств и разума — са­
мых неточных приборов в мире. Потому мы никогда и
не добьемся верных результатов и наша критика ни­
когда не поднимется до незыблемых высот науки. Она
всегда будет страдать недостоверностью. Законы ее не
будут точны, а суждения неопровержимы. В отличие
от правосудия она сделает мало зла и мало добра, если
не считать добрым делом мимолетное увеселение вос­
приимчивых и утонченных умов.
Предоставьте же ей свободу, раз она пребывает в
невинности. Пожалуй, она имеет некоторое право на
те вольности, в которых вы столь высокомерно отказы­
ваете ей, со справедливым великодушием признавая их
за так называемыми оригинальными произведениями.
Но ведь и она, как они, дитя воображения. Ведь и она,
по-своему, создание искусства. Я говорю все это с пол­
нейшим беспристрастием, будучи от природы отрешен
от мирских дел и склонен вместе с Екклезиастом во­
прошать ежевечерне: «Какие плоды приносят человеку
все труды его?» К тому же я не занимаюсь критикой,
как таковой. А это достаточное основание быть спра­
ведливым. Возможно, у меня найдутся и более веские
основания.
Так вот, ни в малейшей степени не обольщаясь на­
счет бесспорности тех истин, которые провозглашает
критика, я все же считаю ее самым верным призна­
ком по-настоящему просвещенных эпох; я считаю ее
достойным выражением образованного, терпимого и
благовоспитанного общества. Я считаю ее одним из
102

благороднейших отпрысков, какие дает напоследок ма­
ститое древо словесности.
А теперь, быть может, г-н Ги де Мопассан позволит
мне уклониться от правил, предписанных им, и ска­
зать, что новый роман его «Пьер и Жан» — произведе­
ние замечательное, обнаруживающее могучий талант.
Это отнюдь не чисто натуралистический роман. И ав­
тор это знает. Он отдает себе отчет в том, что сделал.
На сей раз — и не впервые — он отталкивается от ги­
потезы. Он задает себе вопрос: если бы такой-то факт
имел место при таких-то обстоятельствах — что бы про­
изошло? Но факт, служащий отправной точкой роману
«Пьер и Жан», настолько странен или во всяком случае
необычен, что наблюдать его последствия почти невоз­
можно. Чтобы увидеть их, надо прибегнуть к рассуж­
дению и идти путем дедукции. Так и поступил г-н де
Мопассан, ибо он, подобно дьяволу, великий мастер
логики. Вот что он вообразил: жена пошлого торгаша,
владельца ювелирной лавки с улицы Монмартр, от ко­
торого у нее был ребенок, чувствительная и прелестная
мадам Ролан, тяготилась пустотой своего существова­
ния. Незнакомый покупатель, случайно зашедший в
лавку, влюбился в нее и почтительно признался ей в
любви. Это был некий г-н Марешаль, государственный
чиновник. Угадав в нем нежную и застенчивую душу,
родственную своей, мадам Ролан полюбила его и от­
далась ему. Вскоре у нее родился второй ребенок, тоже
мальчик, и ювелир считал себя его отцом; но она-то
знала, что он — дитя более счастливого союза. Между
ней и ее любовником оказалось глубокое духовное
сродство. Связь их была долгой, блаженной и никому
неведомой. Порвалась она, только когда торговец уда­
лился от дел и увез в Гавр стареющую жену и подрос­
ших сыновей. Там мадам Ролан, смирившись и успо­
коившись, жила своими тайными воспоминаниями, в
которых не было ни капли горечи, ибо, как говорят,
горечь примешивается лишь к прегрешениям против
любви. В сорок восемь лет мадам Ролан могла благо­
дарить судьбу за связь, украсившую ее жизнь, оставив
незапятнанной ее честь, как буржуазной матери се­
мейства. Но вот внезапно приходит известие, что
103

Марешаль умер, завещав все состояние младшему
сыну Роланов.
Такова ситуация, я чуть было не сказал гипотеза,
от которой отталкивался писатель. Разве не был я прав,
называя ее странной. При жизни Марешаль одинаково
нежно относился к обоим мальчикам Ролан. Конечно,
в глубине души он не мог питать к ним равную лю­
бовь. Вполне естественно, что он больше любил соб­
ственного сына. Но он понимал, что такое предпочтение
покажется подозрительным. Как же он не почувство­
вал, что оно будет еще подозрительнее, если обнару­
жится вдруг в торжественном изъявлении посмертной
воли? Как не осознал, что, благодетельствуя младшему
из сыновей, он неизбежно набросит тень на доброе имя
матери? И, наконец, самая элементарная деликатность
предписывала ему не делать различия между братьями,
хотя бы по той причине, что оба они родились от жен­
щины, любившей его.
Так или иначе, завещание г-на Марешаля — свер­
шившийся факт. И в нем нет ничего неправдоподоб­
ного, его можно и нужно допустить. Каковы же дол­
жны быть последствия этого факта? Ведь роман от пер­
вой строки до последней имеет целью ответить на этот
вопрос. Недвусмысленное завещание любовника отнюдь
не наводит на размышления простодушного старика
мужа. Ролан никогда ни в чем не смыслил и ни о чем
не думал, кроме ювелирного дела и рыбной ловли. Он
без труда достиг высшей мудрости. В самый разгар
любовной интриги мадам Ролан, не умевшая лукавить,
смело могла обходиться без лжи, обманывая его. С его
стороны ей нечего опасаться. Младший сын Жан при­
нимает как должное завещание в свою пользу. Это ти­
хий и недалекий юноша. Да и вообще кто станет до­
пытываться, за что ему оказали предпочтение? Но
старший брат, Пьер, не согласен мириться с завеща­
нием, в котором его обошли. Оно кажется ему по мень­
шей мере странным. Послушав разговоры посторонних,
он понимает, насколько оно двусмысленно. В романе
Пьер изображен человеком порядочным, но черствым,
угрюмым, завистливым. А главное, у него несчастли­
вый склад ума. Стоит подозрениям закрасться в него,
104

как Пьер уже не знает покоя. Пытаясь избавиться от
них, он только их накопляет: он производит настоящее
дознание, собирает улики, группирует доказательства,
смущает, пугает, изобличает свою бедную, горячо лю­
бимую мать. Доведенный до отчаяния тем, что любовь
его обманута и вера утрачена, он терзает мать презре­
нием и выдает незаконнорожденному брату тайну, ко­
торую он случайно открыл и обязан был хранить. По­
ведение его чудовищно по своей жестокости, но оно
вытекает из его натуры. Я слышал такое мнение: «Раз
уж он осмелился судить свою мать — он обязан был
хотя бы оправдать ее. Он ведь знал цену старику Ро­
лану, видел всю его глупость». Да, но если бы он не
привык презирать отца, у него не хватило бы духа
стать судьей матери. А кроме того, он молод и ему
больно — две причины быть безжалостным. Какова же
развязка? — спросите вы. — Развязки нет. При такой
ситуации ее и не может быть.
Надо сказать правду, г-н де Мопассан разработал
эту неблагодарную тему со всей уверенностью вошед­
шего в полную силу таланта. Искуснейший мастер рас­
сказа, он в полной мере обладает теперь мощью, вир­
туозностью и тактом. Он могуч без усилия. В своем
искусстве он достиг совершенства. Не хочу продол­
жать. Разбор книг — не мое дело. Довольно того, что
я пробудил чистый интерес у благосклонного читателя;
должен только добавить, что г-н де Мопассан с при­
сущим ему мастерством изобразил несчастную жен­
щину, так жестоко искупающую свое счастье, которое
долгое время было безнаказанным. Скупыми и точ­
ными штрихами рисует он чуть грубоватую, но не ли­
шенную обаяния красоту этой «чувствительной лавоч­
ницы». Тонко и без иронии показывает он контраст
большого чувства и мелкого существования. Что ка­
сается языка г-на де Мопассана, скажу просто, что это
подлинно французский язык, — лучшей похвалы я не
знаю.

МЕРИМЕ

1

Выпуская в свет биографический очерк об авторе
«Коломбы», г-н д’Оссонвиль лишний раз доказал, что
он способен судить беспристрастно даже тех, чьи идеи
и мнения ему совершенно чужды. Известно, что
г-н д’Оссонвиль считает первейшей задачей быть спра­
ведливым. Религиозные взгляды, политические убеж­
дения, литературные вкусы — все отдаляло его от Ме­
риме. И все же он не мог отказать в своей симпатии
человеку, который хотя и смущал его внешней холод­
ностью, зато пленял скрытым под ней своеобразным
душевным благородством.
Господин д’Оссонвиль, не без некоторого чувства
уважения к Мериме, видит в нем «одну из тех натур,
оскорбленных соприкосновением с жизнью, что обле­
кают свой печальный опыт в форму исполненного го­
речи цинизма и прячут глубоко в себе и свои страсти,
и порой убеждения, и особенно нежность чувств, о
которой даже не подозревают те, чью добропорядоч­
ность они так возмущают».
Надо сказать, что приводимые г-ном д’Оссонвилем
в этом очерке неизвестные доселе письма открывают
1 Prosper M;rim;e, ;tude biographique et litt;raire, par le
comte d’H a u s s o n v i l l e , de I’Acad;mie fran;aise. Calmann
L;vy, ;diteur.

106

нам такого Мериме, о существовании которого трудно
было догадаться, читая его переписку с Паницци и
обеими Незнакомками: * Мериме нежного, сердечного,
преданного, доброго. Одна часть этих писем — всего их
около двух десятков — адресованы умной и очарова­
тельной англичанке, миссис Сениор, — снохе г-на Виль­
яма Сениора, известного оставленным им сборником
воспоминаний, другая — дочери одного достославного
воина *, известного как своим именем, так и высоким
положением в нашей армии. Как с той, так и с другой
Мериме ведет себя очень естественно, откровенно и
сердечно. Ни для кого не секрет, что он охотно дарил
свое доверие женщинам. Считая, что дружба между
мужчинами — вещь невозможная, он вполне допускал
дружбу между мужчиной и женщиной. Он только по­
лагал, что это «дело дьявольски трудное», ибо «без дья­
вола тут дело не обходится». Как бы то ни было, он
очень гордился тем, что среди его друзей были две
женщины.
С годами он начинает испытывать к женщинам род
очаровательной духовной дружбы. Подобные отноше­
ния — последнее прибежище сластолюбцев. Что бы ни
говорили об этом теологи, пол в той же мере свойствен
душе, что и телу. Мериме это хорошо знал. Он всегда
любил и понимал женщин. Напрасно только, подражая
своему учителю Стендалю, он прикидывался иногда
убежденно безнравственным. Стендаль и Мериме счи­
тали, что порядочный человек во что бы то ни стало
должен обладать известной дерзостью и грубостью. Я
предпочел бы, чтобы нам в этом отношении предоста­
вили свободу и разрешали иной раз быть почтитель­
ными. Обязанности — вещь всегда неприятная; а обя­
занности навыворот, пожалуй, труднее, чем всякие дру­
гие. Но грубость Мериме была лишь притворством. Он
прикрывал ею свою рану. Он был ранен в сердце и
выдавал свои страдания, лишь когда ему случалось
заговаривать о чужой страсти. Так он писал однажды
в письме к миссис Сениор:
«Я полагаю, что в Испании не бывает людей с боль­
ными легкими, но зато много людей с больным сер­
дцем, органом неизвестным к северу от Пиренеев или
107

же совершенно зачерствевшим в этих местах. Я запи­
сал несколько печальнейших случаев болезни этого
рода, и в их числе историю о мужчине и женщине, лю­
бивших друг друга, из которых один пережил другую
лишь на неделю. И что покажется вам удивительным,
они не были мужем и женой, вернее — он был муж
другой женщины, а она — жена другого мужчины. Оба
оказались столь недостойными людьми, что полюбили
друг друга, несмотря на это, за что и были наказаны.
Будем надеяться, что их теперь поджаривают в некоем
месте, предназначенном для столь великих грешни­
ков, — называть его я здесь не буду».
Не чувствуете ли вы, какое горячее сочувствие
скрывается под этой иронией? Мериме был всегда глу­
боко убежден, что всякая страсть законна. Он требо­
вал лишь, чтобы она была искренней и сильной. Это
убеждение и внушало ему встречающиеся в его пись­
мах мысли о браке и целомудрии, которые, вероятно,
возмутили бы миссис Сениор, будь она менее поря­
дочна, ибо порядочные женщины не так легко прихо­
дят в возмущение, как иные. Мериме писал ей:
«Люди вздумали превратить в таинство то, чему
следовало быть только договором о совместной жизни».
Весьма непочтительно, не правда ли? Но все может
быть подвержено философскому сомнению. Как гово­
рит г-н Бертело, ныне уже нет области, о которой
нельзя было бы спорить. Разве не привелось мне са­
мому слышать на днях, как один из выдающихся мыс­
лителей нашего времени совершенно так же утверждал,
что брак — это временное установление, которое, навер­
ное, будет заменено каким-либо иным, самое позднее —
через пять или шесть тысяч лет? Мериме говорил еще
и так:
«Я не вижу в целомудрии важнейшей добродетели.
Это не такая уж великая ценность, чтобы ставить его
превыше всего!»
Тут он, как видно, поддался соблазну немного сму­
тить свою достойную приятельницу. Не следовало бы
всерьез отвечать на подобные выходки. Заметим только,
что столь высокое значение женскому целомудрию
придали мужчины. Правда, каждый европеец дорожит,
108

собственно говоря, целомудрием только одной или двух,
самое большее трех женщин, причем ему совсем не
понравилось бы, если бы они сохраняли целомудрие по
отношению к нему. Для создания общественного мне­
ния ничего большего, однако, не требуется.
В то самое время, когда он говорил в таком грубо­
ватом и развязном тоне, Мериме жестоко страдал. «Я
совершенно не способен работать, — писал он, — после
того как со мною случилось несчастье» *.
А в другом месте:
«Бывало, когда я писал, я видел пред собой цель;
теперь ее у меня нет. Если бы я стал писать, я делал
бы это лишь для самого себя и мне было бы еще тос­
кливее, чем сейчас. Был однажды некий безумец, ко­
торый вообразил, что у него в бутылке сидит китайская
императрица (вам известно, конечно, что это прекрас­
нейшая из всех принцесс мира). Он был страшно сча­
стлив этим обстоятельством и изо всех сил старался,
чтобы ни бутылка, ни ее содержимое не испытывали
никаких неудобств. И вот однажды он разбил эту бу­
тылку, а так как вторую китайскую принцессу найти
мудрено, безумец этот стал просто дураком».
Этот тихий безумец — сам Мериме. О том, как ли­
шился он волшебной бутылки, он рассказал как-то
г-же Сениор, в намеренно сухом тоне и приписывая
все происшедшее «одному из своих друзей». Г-н д’Оссонвиль в примечании подтверждает, что это замаски­
рованное признание вполне соответствовало действи­
тельности.
«Представьте себе, что двое любят друг друга, лю­
бят по-настоящему и давно, так давно, что свет этого
уже не замечает. В одно прекрасное утро женщине
приходит вдруг в голову, что все, что на протяжении
десяти лет составляло их счастье, — дурно. «Нам надо
расстаться; я вас люблю по-прежнему, но не хочу
больше видеться с вами». Не знаю, представляете ли
вы себе, сударыня, страдания человека, вложившего
все счастье своей жизни в нечто такое, что у него вне­
запно отнимают».
Вот вам и сильный человек! Вот вам и презрение ко
всякой нежности и верности! Десять лет длится его
109

любовь, и в этой тихой, долгой, серьезной связи — сча­
стье всей его жизни. Итак, под маской холодного ци­
низма скрываются черты нежные и строгие, кото­
рых, однако, никто не видел. Застенчивый и гордый
по природе, Мериме рано замкнулся в самом себе и
еще в юности приобрел тот сухой и иронический облик,
который сохранил на всю жизнь.
Сен-Клер из «Этрусской вазы» — это он сам.
«Сен-Клер был рожден с нежным и любящим сер­
дцем; но в возрасте, когда мы так легко воспринимаем
впечатления, остающиеся у нас на всю жизнь, слиш­
ком непосредственно изливавшаяся чувствительность
его стала вызывать насмешки товарищей. Он был горд
и самолюбив; как все дети, он дорожил мнением окру­
жающих и стал с той поры усилием воли подавлять
всякое проявление того, что ему казалось постыдной
слабостью. Он достиг своей цели, но победа обошлась
ему не дешево».
Таков был Мериме в двадцать лет, таким остался
он и в сорок, когда писал г-же дю Парке:
«Мои друзья не раз говорили мне, что я недоста­
точно забочусь о том, чтобы показать хорошие свой­
ства своей натуры; но я всегда интересовался мнением
лишь очень немногих людей».
Эта поза не смогла ввести в заблуждение г-жу Сениор, и в письме к своему другу она писала, что счи­
тает его добрым от природы. Он соглашается с ней:
«Очень рад, что вы считаете меня a good natured
man *. Думаю, что это верно. Я никогда не был злым;
однако под старость я начал стараться не делать зла,
а это не так легко, как кажется». Затем, тут же пожа­
лев, по свойственной людям непоследовательности, что
его принимают за того, за кого он себя выдает, и что
ему удается скрыть добрые свои стороны, он жалуется
на неверные суждения о себе, на несправедливость вы­
несенного ему обществом приговора. Он приписывал
своей излишней откровенности то нравственное одино­
чество, в котором оказывался благодаря своему высоко­
мерию, застенчивости и превосходству над другими.
1

Добрым от природы человеком (англ.).
110

«Если бы я мог начать свою жизнь сначала, обла­
дая при этом теперешним моим опытом, я постарался
бы быть лицемером и всем льстить. Теперь игра уже
не стоит свеч, но, с другой стороны, как-то грустно при
мысли, что нравишься людям только под маской и что,
сняв ее, окажешься для них ненавистным».
Он постоянно и страстно сожалел о том, что у него
нет ребенка; он мечтал о том, чтобы воспитать де­
вочку. В 1855 году он пишет г-же Сениор:
«Жениться мне уже поздно, но мне хотелось бы
найти какую-нибудь маленькую девочку и воспитывать
ее. Мне не раз приходила мысль купить такого ребенка
у цыганки, ибо, даже если мое воспитание и не при­
несло бы хороших плодов, я все же не сделал бы ма­
ленькое существо еще несчастнее. Что вы на это ска­
жете? И как бы раздобыть такую девочку? Беда в том,
что цыганки очень уж черны и что волосы у них как
конская грива. И почему только нет у вас какой-ни­
будь золотоволосой девчурки, которую вы могли бы
мне уступить?»
Несколько времени спустя он высказывает те же
сожаления:
«Жизнь мне надоела, не знаю, что с собою и делать.
Мне кажется, у меня на всем белом свете не осталось
уже ни единого друга. Я потерял всех, кого любил:
одни умерли, другие изменились. Если бы можно было,
я удочерил бы девочку; но все в мире так непрочно, а
особенно в нашей стране, что я не решаюсь позволить
себе такую роскошь».
Проходят годы, а он все еще жалеет об этом. Он
жалуется на одиночество. С горечью говорит он о том,
что невозможно сохранить ни единого друга, и снова
выражает желание «иметь маленькую девочку».
«Впрочем, — прибавляет он, — вполне возможно,
что это маленькое чудовище через несколько лет увлек­
лось бы каким-нибудь первым встречным. И тогда —
поминай ее как звали!»
Однако мечта эта преследует его до самой старости,
даже одолеваемого недугами. В 1867 году, в Каннах,
где
его
удерживала
болезнь
легких,
которая
вскоре
свела его в могилу, он видит трех детей г-жи Прево111

Порадоль и среди них — прелестную тринадцатилетнюю девочку. И вот его полуокоченевшее сердце опять
переполняется сожалением, что у него нет ребенка.
Он пишет одной даме, с которой переписывался эти
последние годы:
«Как хорошо было бы иметь девочку и заниматься
ее воспитанием. У меня много мыслей по поводу вос­
питания, и особенно девушек; мне кажется, что в этом
отношении у меня есть способности, которые, к сожа­
лению, так и не найдут себе применения».
Он издавна страдал сплином и видел blue devils 1,
которых г-же Сениор так и не удалось отогнать.
Г-н д’Оссонвиль пытается найти причину этой тоски.
Ему кажется, что ее следует видеть в «смутном ощу­
щении неправильно прожитой жизни, полной увлече­
ний, оставивших по себе больше горьких, чем сладост­
ных воспоминаний». Со своей стороны, я сомневаюсь,
чтобы Мериме когда-либо испытывал чувства подоб­
ного рода. В чем мог он раскаиваться? Всю жизнь он
считал, что добродетель только в силе; а долг — в сле­
довании своим страстям. Не была ли его грусть скорей
грустью скептика, для которого мир — лишь вереница
каких-то непонятных картин и которому одинаково
страшны и жизнь и смерть, ибо и та и другая не имеют
в его глазах смысла? И, наконец, не ощущал ли он в
своем уме и сердце ту горечь, которая является неиз­
бежным возмездием за смелость мысли, и не испытал
ли он в полной мере того, что Маргарита Ангулемская
так хорошо назвала «грузом тоски, ложащимся на
каждую благородную душу»?

1

Тоску (англ.). Буквально — синих дьяволов.

ЛЮБОВЬ К КНИГАМ1

Немало библиофилов знавал я на своем веку и убе­
жден, что некоторым порядочным людям любовь к кни­
гам скрашивает жизнь. Нет любви, к которой не при­
мешивалась бы известная доля чувственности. Настоя­
щее счастье книги дают только тому, кто испытывает
удовольствие, лаская их. Истинного любителя я узнаю
с первого же взгляда, уже по одному тому, как он ка­
сается книги; тот, кто, возложив руку на какой-нибудь
старый томик — будь он очень ценным и редким, просто
приятным или хотя бы достойным внимания, — не со­
жмет его при этом нежно и крепко пальцами и не
примется со сладострастием и умилением поглаживать
ласковой ладонью его корешок, бока и обрез, — тот ни­
когда не ведал той врожденной страсти, которая отли­
чает людей, подобных Гролье или Дублю. Сколько
бы он ни уверял нас в своей любви к книгам, мы ему
не поверим. Мы скажем: вы любите их за то, что они
полезны. Разве это значит любить? Разве может быть
любовь не бескорыстной? Нет! В вас нет истинного
огня, нет восторга, и вы никогда не узнаете, какое
наслаждение проводить трепетными пальцами по вос­
хитительно шероховатому сафьяну переплета.
1
Bibliographie des principales ;ditions originales d’;crivains fran;ais du XV-e au XVIII-e si;cle, par J u l e s L e
P e t i t . In-8. Quantin, ;diteur.

5 Анатоль Франс, т. 8

113

Мне вспоминаются два стареньких священника —
два любителя книг *, которые ничего иного в этом мире
не любили. Один был каноником и жил неподалеку от
Собора Парижской богоматери; нежнейшая душа оби­
тала в небольшом теле этого человека. Тело это было
кругленьким и словно нарочно созданным для того,
чтобы в нем, словно в мягком гнездышке, пряталась
душа каноника. Он мечтал написать «Жития бретон­
ских святых» и был счастлив. Другой, викарий одного
бедного прихода, был повыше его ростом, покрасивее
и более грустный на вид. Окна его комнаты выходили
в Ботанический сад, и он засыпал под рыкание плен­
ных львов. Каждый божий день встречались они на
набережной, у ларей букинистов. Их единственным
земным назначением было ежедневно засовывать в кар­
маны своих сутан старые книги в кожаных переплетах
с красными обрезами. Это вполне невинное и скром­
ное занятие, несомненно приличествующее служителям
церкви. Я сказал бы даже, что священнику менее
опасно копаться в разложенных на парапете книгах,
нежели созерцать природу в полях и лесах. Вопреки
утверждению Фенелона, в природе мало назидатель­
ного. Ей недостает целомудрия, — она наводит на мысль
о борьбе и любви. В ней есть затаенное сладострастие:
она волнует чувства тысячами тончайших ароматов —
вы словно ощущаете поцелуи со всех сторон и чье-то
горячее дыхание. Есть что-то сладострастное даже в
ее тишине. Справедливо сказал один поэт, склонный к
чувственным впечатлениям:
Беги тиши лесов и их глубокой тени *.

Гуляя по набережной, переходя от одного букини­
ста к другому, нечего бояться чего-либо подобного:
старые книги не волнуют сердце. Если в некоторых
и говорится о любви, то всегда старинным языком, с
помощью старинных шрифтов, и одновременно с
мыслью о любви у вас появляются мысли о смерти.
И викарий и каноник хорошо поступали, проводя доб­
рую половину столь быстротечной жизни между Коро­
левским мостом и мостом Сен-Мишель. Глаза их чаще
всего видели здесь те тисненные золотом цветочки, ко114

торые переплетчики XVIII века помещали между
поперечными ребрышками на кожаных корешках. И ко­
нечно, такое зрелище куда более невинно, чем вид по­
левых лилий, которые не прядут и не ткут, но знают
любовь, и чьи очаровательные чашечки томно трепе­
щут, когда бабочки проникают в их таинственную глу­
бину. О, это были поистине люди святой жизни — кано­
ник и викарий! Мне кажется, что оба они никогда не
знали ни одной дурной мысли.
За каноника я готов поручиться головой: он был
жизнерадостен. В семьдесят лет у него была детская
душа и детские щеки. Ни одни золотые очки в мире
не сидели на более невинном носу и не пропускали
сквозь себя более чистого взгляда. Викарий, с длинным
своим носом и ввалившимися щеками, возможно, был
святым; каноник же, несомненно, — праведником. И, од­
нако, оба они — и святой и праведник — были, по-сво­
ему, чувственны. Они с вожделением смотрели на сви­
ную кожу, сладострастно касались желтой телячьей
кожи на переплетах. Это отнюдь не означает, что они
находили суетную радость в том, чтобы оспаривать у
князей библиофилии первые издания французских поэ­
тов, переплеты, выполненные для Мазарини или Каневариуса, сочинения с картинками в двух, а то и в трех
частях. Нет, они были довольны своей бедностью, сча­
стливы в своем смирении. Суровая простота их жизни
отражалась даже в том, какие книги они любили. Они
покупали только скромные издания, в скромных пере­
плетах. Охотно собирали они сочинения старинных бо­
гословов, которыми в наши дни уже никто не интере­
суется, и с наивной радостью рылись в тех обычно
оставленных без внимания редкостях, которые запол­
няют ларьки опытных букинистов и идут по десяти
су за штуку. Они радовались, когда им удавалось из­
влечь оттуда «Историю париков» Тьера или «Шедевр
неизвестного человека» — сочинение г-на доктора наук
Хризостома
Матаназиуса.
Предоставляя
сафьяновые
переплеты великим мира сего, они утоляли свои жела­
ния переплетами зернистой или желтой телячьей кожи,
кожи бараньей, а не то пергаментными, но желания их
были пылки. В них были и пламень и жало: это были
115

5*

желания того рода, которые в средние века христиан­
ская символика изображала в церквах в виде чертенят
с птичьими головами, с козлиными ногами и крыльями
летучей мыши. Я видел, видел собственными глазами,
как господин каноник ласкал влюбленной рукой пре­
красный экземпляр «Житий отцов пустынников», в
зернистой телячьей коже. Это, конечно, грех, и грех
тем более тяжкий, что книга — янсенистская *. Что
касается викария, то он получил однажды от одной
старой девы экземпляр «Подражания Христу» *, в из­
дании
Эльзевира,
переплетенный
в
темно-красное
сукно, на котором благочестивая дарительница вышила
собственной рукой золотую чашу. Покраснев от радо­
сти и гордости, он воскликнул: «Вот подарок, достой­
ный самого господина Боссюэ!» Мне хочется думать,
что оба они — и викарий и каноник — обрели спасение
и ныне находятся одесную бога-отца. Но за все прихо­
дится расплачиваться, и в Книге Ангела *,
In quo totum continetur
Unde mundus judicetur 1,

записаны прегрешения как викария, так и каноника.
И, мнится мне, я читаю в этой книге книг:
«Господин каноник в такой-то день на набережной
Вольтера услаждал себя сладострастными прикоснове­
ниями. В такой-то день вдыхал ароматы в помещении
некоего букиниста на набережной Великих Августин­
цев... Господин викарий, «Подражание», Эльзевир, мал.
изд. in 8°: гордыня и вожделение».
Вот что, безусловно, написано в Книге Ангела, ко­
торая будет оглашена в день Страшного суда.
О милый викарий! О чудесный каноник! Сколько
раз приходилось мне наблюдать, как они засовывали
свои носы в книжные ящики на которой-нибудь из на­
бережных. Если я встречал одного, я мог быть уверен­
ным, что вскоре увижу и другого. А между тем они
вовсе не искали встреч, скорее старались избежать их.
Приходится признаться, что они относились друг к
другу несколько ревниво.
1

Где начертан всемогущим
Грозный приговор живущим ( л а т . ) .
116

Да и могло ли быть иначе, раз они охотились на
одних и тех же угодьях? При встрече они всякий раз —
а это значит ежедневно — обменивались умильными
поклонами, в то же время зорко следя друг за другом;
каждый шарил взглядом по набитым карманам другого.
К тому же и характеры их не были схожи. У каноника
было такое блаженное и простодушное представление о
мире, каким не мог удовольствоваться викарий, душу
которого обременяли противоречия и ученые, разногла­
сия. Каноник уже здесь, на земле, вкушал мир, угото­
ванный миротворцам. Викарий же, подобно блажен­
ному Августину или великому Арно *, подставлял свое
чело бурям. Он так свободно высказывался о его высо­
копреосвященстве, что доброго каноника, несмотря на
душегрейку, кидало в озноб от его речей.
Каноник не был создан для житейских затруднений.
Однажды мне довелось увидеть его страшно огорчен­
ным. Было это перед зданием Института в ненастный
мартовский день. В мгновение ока налетел шквал и
унес в Сену все разложенные на парапете брошюры и
карты, а вместе с ними и красный дождевой зонт кано­
ника; на наших глазах зонт взлетел к небу и упал за­
тем в реку. Каноник был в отчаянии. Он взывал ко
всем бретонским святым, он обещал десять су тому,
кто достанет ему его зонтик. А тот между тем плыл
себе в сторону Сен-Клу. Спустя четверть часа погода
прояснилась, показалось солнышко, и милейший свя­
щеннослужитель с еще не просохшими глазами и уже
с улыбкой на устах покупал у дядюшки Малере ста­
ринное издание Лактанция и радовался, читая слова,
набранные красивым альдинским курсивом: Pulcher
hymnus Dei homo immortalis 1 . Альдинский шрифт за­
ставил его забыть об утрате зонта.
В ту же пору я встречал на набережной одного еще
более странного книголюба. Он усвоил привычку вы­
рывать из книг те страницы, которые ему не нравились,
а так как вкус у него был весьма разборчивый, то
в библиотеке его не уцелело ни единой целой книги.
1

Прекрасный гимн богу — бессмертный человек (лат.).
117

Собрание его книг состояло из клочков и обрывков, ко­
торые он переплетал в роскошные переплеты. По неко­
торым причинам я не могу назвать его имени, хотя он
умер уже очень давно. Те, кто знал его при жизни,
поймут, о ком идет речь, если я сообщу, что он был
автором роскошно изданных, но престранных сочине­
ний по нумизматике, выходивших отдельными выпус­
ками. Подписчиков на них было немного, и в их числе
один ревностный собиратель книг, полковник Морэн,
имя которого хорошо памятно всем любителям старины.
Он подписался первым и стал весьма аккуратно яв­
ляться за получением каждого выпуска, по мере того
как они выходили в свет. Но однажды ему пришлось
отправиться в довольно долгое путешествие. Узнав об
этом, издатель тотчас же напечатал новый выпуск и
разослал
подписчикам
следующее
извещение:
«Все
экземпляры последнего выпуска, не затребованные в
течение двух недель, будут подвергнуты уничтоже­
нию». Он рассчитывал, что полковнику Морэну никак
не вернуться к этому сроку и, стало быть, не получить
своего экземпляра. Это в самом деле было невозможно.
Но полковник совершил невозможное: на шестнадца­
тый день он явился к автору-издателю — в ту самую
минуту, когда тот уже бросал выпуск в огонь. Оба кол­
лекционера вступили в единоборство. Победителем ока­
зался полковник: вытащив листки из пламени, он тор­
жествующе понес их к себе домой на улицу Буланже,
где у него хранились всевозможные осколки прежних
веков. Были тут и ящики от мумий, и лестница Латюда *, и камни Бастилии. Он был одним из тех, кто
рад был бы запихнуть в свой шкаф вселенную. Такова
мечта каждого коллекционера. А так как мечта эта
неосуществима, все истинные коллекционеры совер­
шенно так же, как и влюбленные, даже в минуты сча­
стья подвержены безысходной печали: они понимают,
что им никогда не запереть земной шар на ключ в
своей витрине. Отсюда — их глубокая меланхолия.
Я был знаком с крупными библиофилами: с теми,
кто собирает инкунабулы, скромные памятники ксило­
графии XV века, и кому «Библия бедных», с ее гру­
быми изображениями, милее всех прелестей природы
118

и чар искусства вместе взятых; с теми, кто коллекцио­
нирует книги в великолепных переплетах, изготовлен­
ных для Генриха II, Дианы де Пуатье и Генриха III,
штампы для тиснения XVI и XVII веков, которые вос­
производит в наши дни Мариус, придавая им, однако,
правильность линий, чуждую оригиналам; с любите­
лями сафьяновых переплетов, украшенных гербами
принцев и королей; с теми, наконец, кто собирает при­
жизненные издания наших классиков. Я мог бы на­
бросать вам несколько портретов людей этого рода, но
полагаю, что они показались бы вам менее занима­
тельными, чем портреты моих бедных викария и кано­
ника. С библиофилами дело обстоит совершенно так
же, как и с прочими людьми: нас особенно привлекают
среди них не самые искусные и ученые, а самые скром­
ные и чистые сердцем.
А потом, как бы изящны и красивы ни были экзем­
пляры, которыми тешатся библиофилы, какой бы вос­
торг ни вызывала в них книга, будь это даже «Гирлян­
да Жюли» *, каллиграфически переписанная Жарри, —
есть все же нечто такое, что, на мой взгляд, еще выше,
и это — бочка Диогена. В ней вы чувствуете себя сво­
бодным, тогда как библиофил — раб собственных кол­
лекций.
Мы заводим слишком много библиотек и музеев.
Отцы наши меньше занимались всеми этими вещами
и лучше нас понимали природу. Г-н Бисмарк имеет
обыкновение подкреплять свои доводы такими словами:
«Господа, я делюсь с вамп мыслями, которые родились
не за зеленым сукном моего стола, а на зеленом ковре
природы». Это несколько необычный и примитивный
образ, но очень выразительный и сочный. Что до меня,
он мне чрезвычайно нравится. Разумнее всего то, что
внушено нам живою природой. Заниматься собиранием
коллекций, конечно, хорошее дело, но еще лучше со­
вершать прогулки.
С этой оговоркой я готов признать, что любовь к хо­
рошим изданиям и красивым переплетам свидетель­
ствует о хорошем вкусе и присуща немалому числу
порядочных людей. Нельзя не хвалить тех, кто соби­
рает и хранит прижизненные издания наших класси119

ков — Мольера, Лафонтена, Расина, — эти благородные
ценности украшают их дома.
Но, за неимением этих редких и замечательных из­
даний, можно удовлетвориться и великолепной книгой,
в которой г-н Жюль Ле Пти дает нам подробное их
описание и воспроизводит их титульные листы. Здесь
вся наша литература, начиная с «Романа о Розе» * до
«Павла и Виргинии», представлена в первых своих из­
даниях. Не без волнения просматриваете вы этот сбор­
ник. Так вот какими впервые предстали современникам
«Письма к провинциалу» * и «Басни Лафонтена», —
говорите вы себе. А вот издание in-4° с широкой
виньеткой, изображающей пальму в рамке стиля Воз­
рождения, — это «Сид», в том самом виде, в каком он
появился на свет в 1637 году у парижского книгопро­
давца Огюстена Курбе, в маленьком помещении ПалеРояля, под вывеской с изображением пальмы и деви­
зом: Curvata resurgo 1. Шесть томиков in-120, загла­
вие которых, разделенное надвое гербом в стиле
Людовика XV, гласит: «Письма двух влюбленных, жив­
ших в городке у подножия Альп», собранные и напеча­
танные Ж.-Ж. Руссо, в Амстердаме, у книготорговца
Марка-Мишеля Рэ. 1761 г.», — и есть «Новая Элоиза»,
в том самом виде, в каком она заставляла плакать на­
ших прапрабабушек. Вот что видели глаза современ­
ников Жан-Жака, вот что они держали в руках! Такие
книги — это реликвии. Есть что-то глубоко волную­
щее и в том воспроизведении их, которое мы находим
у г-на Жюля Ле Пти. Этот человек окончательно при­
мирил меня с книголюбами и библиофилией. Признаем
же, что не бывает любви без фетишизма, и будем спра­
ведливы к тем, кто влюблен в старую бумагу, испещ­
ренную типографской краской; они такие же безумцы,
как и все влюбленные.

1

Выпрямляю согбенное (лат.).

ЗАВТРА
Будущее — на коленях Зевса.
Гомер

Только что я получил следующее письмо:
«Милостивый государь,
В связи с подготовляемой мною книгой *, которая
должна появиться в ноябре в издании г-на Перрена,
мне бы очень хотелось получить от вас ответ на неко­
торые вопросы:
Какой должна быть, по вашему мнению, литература
нашего завтра, существующая пока лишь в зачаточном
состоянии, в виде литературных опытов молодых лю­
дей, которым сейчас от двадцати до тридцати лет?
К чему идет она, раздираемая противоположными
влияниями (идеализм — позитивизм; философский и
эстетический патриотизм — влияние литератур и тео­
рий других стран; объективизм — субъективизм; духов­
ный аристократизм — торжество демократии и т. д.)?
Хорошо или плохо это отсутствие единства? Нет ли глу­
бокого разрыва между темп традициями, которыми
жила литература до сих пор, и теми симптомами но­
вого, которые можно скорее предчувствовать, нежели
определить? Считаете ли вы добрым или дурным при­
знаком, что современная критика играет руководящую
121

роль во всех областях искусства, в том числе и в ис­
кусстве писателя? Словом, в чем будущее?
Примите, милостивый государь, и проч.
Шарль Морис».
Подобное письмо весьма льстит мне, но еще больше
того — ставит в затруднительное положение. Впрочем,
говоря по правде, вопросы, заданные г-ном Шарлем
Морисом, имеет право задать мне любой читатель «Ли­
тературной жизни». Вот почему я решил по мере своих
сил ответить на это письмо, и притом публично.
Г-ну Шарлю Морису.
Милостивый государь,
Вы — эстет и так добры, что хотите видеть эстета
и во мне. Я очень польщен этим. Должен признаться
вам, — читатели мои это знают, — что я не очень-то
люблю принимать участие в спорах о сущности пре­
красного. Я весьма мало доверяю отвлеченным форму­
лам. Мне кажется, что мы никогда не будем в точности
знать, почему то или иное прекрасно.
И я очень рад этому. По-моему, лучше чувствовать,
чем понимать. Возможно, что в этом сказывается из­
вестная моя леность. Но леность рождает созерцатель­
ность, а созерцательность ведет к блаженству. Бла­
женство же дается в награду избранным. Я не обла­
даю даром разлагать на составные части шедевры
искусства, как это прекрасно удавалось на этом свете
нашему собрату, ныне оплакиваемому нами, г-ну Мак­
симу Гоше. Я делаю вам это признание, милостивый
государь, для того чтобы мои ответы не поразили бы
вас полным отсутствием в них какой бы то ни было
системы. Вы спрашиваете мое мнение о молодой лите­
ратуре. Мне хотелось бы ответить вам что-нибудь лас­
ковое и обнадеживающее. Мне хотелось бы как-нибудь
иначе истолковать зловещие предзнаменования. Но я
не могу этого сделать и вынужден признаться, что не
жду ничего хорошего от ближайшего будущего.
Мне нелегко сделать это признание. Ибо нет ни­
чего более сладостного, чем любить молодежь и быть
122

ею любимой. В этом высшая награда и утешение. Мо­
лодежь так искренне превозносит тех, кто ее хвалит!
Она восторгается и любит так, как, собственно, и сле­
дует восторгаться и любить: сверх меры. Только она
и способна так щедро раздавать лавровые венки. О, как
хотелось бы мне почувствовать связь с новой литера­
турой, верить в ее будущие произведения. Если бы я
мог превозносить стихи и так называемую «прозу»
декадентов, я охотно примкнул бы к самым смелым из
импрессионистов, чтобы сражаться вместе с ними, сра­
жаться за них. Но для меня это значило бы сражаться
в полной темноте, ибо я ровно нечего не вижу в этих
стихах и этой прозе, а вы ведь знаете, что даже Аякс —
храбрейший из осаждавших Трою греков — молил Зевса
дать ему сразиться и погибнуть при свете дня:

Мне очень жаль, но я не чувствую никакой связи с
молодыми декадентами. Будь они сенегальцами или
лапландцами, — они и тогда не производили бы на
меня более странного впечатления, чем теперь.
И это именно так. Кстати, на всех бульварах про­
дается сейчас брошюра, ценой в одно су, посвященная
готтентотам из Акклиматизационного сада. Я не пре­
минул купить ее, ибо по природе своей я — зевака и
любитель заниматься всякими пустяками. Совершенно
так же другой парижанин, живший во времена Лиги *,
Пьер де Летуаль, к которому я чувствую большую
симпатию, покупал все книжонки, о которых кричали
у него под окнами на старой улице Сент-Андре-Дезар.
Я прочел эту книжечку не без удовольствия и нашел
в ней песню к луне, сочиненную каким-то поэтом, по
имени не то Намака, не то Корана, не то десять, не то ты­
сячу лет тому назад, которую, говорят, распевают в кра­
алях, в готтентотских хижинах под дикие звуки гитары.
Вот эта песня:
Добро пожаловать, милая луна! Мы соскучились по чу­
десному твоему свету. Ты верная подруга. Этот нежный ягне­
нок и великолепный табак — для тебя. Если же ты отвергнешь
наши приношения, то мы, милая луна, поедим и покурим за
тебя!
123

Песня, как видите, не очень поэтичная. У готтенто­
тов нет ни бога, ни поэзии, — во всяком случае они
считают, что бог не занимается человеческими делами,
в чем, замечу мимоходом, их мнение совпадает с мне­
нием некоторых наших великих философов. У готтен­
тотов нет идеалов. Но песенка их, обращенная к луне,
все же трогает меня. Когда мне переводят ее — я пони­
маю ее смысл. А вот, несмотря на все старания господ
Хосе-Марии де Эредиа * и Катюля Мендеса, которые
переводят мне наперегонки сонеты новой школы, я в
них решительно ничего не могу понять. Повторяю, я
чувствую, что этот бедный дикарь мне ближе, чем де­
кадент. Я не могу понять, что такое импрессионизм.
Символизм приводит меня в изумление. Вы скажете
мне, милостивый государь, что именно в этом его
задача. Мне кажется, что это не так и что это своего
рода болезнь. Я думаю даже, что она может быть смер­
тельной. Я, например, совсем ничего не слышу теперь
о сонетах г-на Гиля. Года два тому назад я получал
издания декадентов и журналы символистов; добрый,
верный новой плеяде поэтов издатель г-н Леон Ваннье
присылал мне странные книжонки, которые страшно
забавляли меня в часы извращенной игры ума; он
даже заходил ко мне в гости и очень мне понравился.
Это тихий и жизнерадостный человек. По вечерам, стоя
на пороге своего дома, он смотрит на огромные темные
силуэты башен Собора Парижской богоматери, и ему
грезится, что с его помощью растет какой-нибудь но­
вый Гюго. Теперь мне не присылают больше ничего, и
я боюсь, не вымерло ли уже на три четверти племя
символистов. Рок, как говорил поэт, только поманил
ими землю.
Необычные то были люди — все эти молодые поэты
и молодые прозаики! Тогда во Франции еще не виды­
вали ничего подобного, и интересно было бы найти
причины, породившие и сформировавшие их. Я не со­
бираюсь слишком глубоко вдаваться в это исследова­
ние. Не стану восходить к первичной туманности. Это
значило бы вернуться к слишком далеким временам и
вместе с тем не к таким уж далеким, ибо ведь суще­
ствовало же что-нибудь и до первичной туманности!
124

Я начну только с натурализма, который стал завоевы­
вать нашу литературу к середине эпохи Второй импе­
рии. Его дебют был блистательным, он сразу же создал
шедевр — «Госпожу Бовари». И не будем заблуждаться:
натурализм был превосходен во многих отношениях.
Он знаменовал собой возвращение к действительности,
которую романтизм безрассудно презирал. Это было
восстановление прав разума. Но, к несчастью, натура­
лизм вскоре подвергся властному влиянию писателя,
одаренного талантом могучим, но ограниченным *, гру­
бым, безвкусным и не знающим чувства меры; однако
без чувства меры не может быть и искусства. Кажется,
я довольно точно охарактеризовал здесь нового канди­
дата во Французскую Академию *, — того, кто еще не­
давно сделал такое откровенное и в равной мере изящ­
ное заявление: «Я разделил свои визиты на три
группы».
С его помощью натурализм сразу упал в грязь. Ска­
тившись на последнюю ступень пошлости, вульгарно­
сти, лишенный всякой красоты — и красоты духа, и
красоты формы, — уродливый и тупой, натурализм этот
вызвал отвращение у людей с тонким вкусом.
Как вы знаете, реакция никогда не бывает благо­
разумной. Пожалуй, чем больше она назрела, тем
больше она неистовствует. Символизм был вызван к
жизни Меданской школой *. Точно так же в Римской
империи, если дозволено сравнивать малое с великим,
грубая чувственность породила аскетизм.
По существу наши молодые поэты — мистики. Я не­
давно встретил такую фразу в житии одного из Фиваидских пустынников: «Читая Священное писание, он
искал в нем аллегорий». Последователям г-на Мал­
ларме нужны аллегории и все тайны древних теургий.
Нет скрытого смысла — нет поэзии. Говорят даже,
будто глава школы считает, что выдающееся произве­
дение должно содержать три смысла, напластованные
один на другой. Первый — буквальный и грубый —
доступен тем праздным людям, что, остановившись в
галереях Одеона или у прилавков книготорговцев, про­
сматривают книги, не разрезая их. Второй, более ду­
ховный смысл явит себя читателю, пользующемуся
125

ножом для разрезания книг. Третий смысл, бесконечно
утонченный, но и упоительный, достанется в награду
посвященному, который сумеет прочесть строки в не­
коем мудром и тайном порядке. В каком же именно?
Не в порядке ли чисел 3, 6, 5, который соответствует
ночному оку Озириса? Но это только догадка. Боюсь,
что третий смысл так и останется для меня навеки
недоступным.
Я не знаю в точности, как воспринимал какой-ни­
будь современник Птолемея Филадельфа поэму Ликофрона *, но мне кажется, что у иных утонченных але­
ксандрийцев мозг был устроен приблизительно так,
как у г-на Малларме и его учеников.
Рядом с ними я вижу целый рой молодых романи­
стов — весьма разумных и отнюдь не символистов.
Среди них есть и последователи Эмиля Золя. Вам
известно, милостивый государь, что подражать романам
Эмиля Золя весьма легко. Метод в них всегда нетрудно
обнаружить, следствие всегда преувеличено, филосо­
фия всегда ребяческая. Благодаря крайней простоте
построения этих романов с них так же легко делать
копии, как с византийских богородиц, а вернее, пожа­
луй, — с эпинальских лубков. Другие писатели, столь
же юные, но уже более самостоятельные, стремятся
выразить собственный идеал. К несчастью, они в боль­
шинстве своем чересчур резки и прямолинейны; они
слишком бьют на эффект, слишком стараются показать
свою силу. Это тоже одна из неприятных сторон совре­
менного искусства. Оно грубо. Оно не боится смутить
читателя, оскорбить его вкусы. Сии писатели вообра­
жают, что достигли цели, если им удалось попрать
общепризнанную мораль, нарушить приличия. Это глу­
бокое заблуждение, простительное и почти трогатель­
ное в очень молодых людях, ибо в нем проявляется их
величайшее простодушие. Им неизвестно, что в циви­
лизованном обществе порок не меньше, чем доброде­
тель, заинтересован в сохранении моральных устоев, в
почтительном отношении к приличиям. Они не знают,
что соблюдение устоявшихся правил общежития в ко­
нечном счете выгодно для любых инстинктов. Но хо126

телось бы, чтобы нашим молодым романистам было
менее чуждо чувство уважения.
Что безусловно заслуживает похвалы — это их со­
знательное отношение к технике своего искусства. Если
они пишут плохо, то не столько по незнанию правил,
сколько из пренебрежения к ним, ибо, как вы знаете,
согласно господствующему ныне предрассудку, хорошо
построенная книга тем самым уже заслуживает пре­
зрения. Стоило г-ну Октаву Фейе * проявить мастерство
композиции, как к нему потеряли уважение. Для на­
ших юнцов главное — хорошо написанный кусок, и
они удивительно искусно с этим справляются. Они пре­
восходные мастера, знающие свое ремесло на славу.
Среди них есть несколько очень образованных и даже
ученых людей, подающих серьезные надежды и обла­
дающих всеми данными, чтобы писать.
А когда подумаешь, как трудно очень молодому
человеку успешно проявить себя в жанре романа, тре­
бующем известного знания жизни и света, становится
ясно, что не следует отчаиваться в будущем этого ли­
тературного жанра, который Франция уже столько раз
успешно возрождала, начиная с пятнадцатого века.
И все же, признаюсь вам, милостивый государь, я
не без опасения и не без некоторой грусти смотрю на
груды желтых томиков, накопляющихся на моем пись­
менном столе. Ежедневно выходит по два-три романа.
Скольким из них суждено пережить нас? От восемна­
дцатого века не сохранилось и десяти, а ведь это один
из счастливых веков для французской прозы. У нас
слишком много романов, при этом — слишком толстых.
Писание толстых книг надо бы предоставить ученым.
Разве самые очаровательные повести в то же время не
самые короткие? «Дафнис и Хлоя», «Принцесса Клевская», «Кандид», «Манон Леско» — вот что продол­
жают читать, а каждая из этих повестей не толще ми­
зинца. Нужно обладать легкостью, чтобы совершить
полет сквозь века. Краткость и точность — вот свойства
подлинного французского гения. В новелле этот гений
неподражаем. Мне бы хотелось, чтобы по-прежнему
создавали прекрасные французские новеллы; мне бы
хотелось, чтобы писали изящно и легко, а также
127

коротко. Ведь именно в этом — не так ли? — высшая
учтивость писателя.
Можно сказать много на немногих страницах. Роман
нужно писать так, чтобы его можно было прочесть за
один присест. Меня удивляет, что нынешние романы,
все без исключения, имеют не меньше трехсот пяти­
десяти страниц. От этого выигрывает издатель, но не
всегда выигрывает книга.
Позвольте мне, милостивый государь, не вдаваться
здесь в подробности той классификации «литературы
нашего дня», которую вы предлагаете. Слишком далеко
завел бы нас разговор о направлениях, господствующих
среди интеллигентной молодежи. Вы отмечаете, что эти
направления
весьма
противоречивы.
Действительно,
все труднее и труднее становится различать определен­
ные группировки. В наше время нет уже ни школ, ни
традиций, ни соблюдения правил. Вероятно, необхо­
димо было дойти до такой крайней степени индивидуа­
лизма. Вы спрашиваете, хорошо или дурно, что мы
дошли до этого? Я отвечу вам, что крайности — это
всегда дурно. Понаблюдайте, как рождается и как
умирает та или иная литература. Первоначально она
создает только коллективные произведения. Ни в «Или­
аде», ни в «Одиссее» нет и следа какого-либо индиви­
дуального творчества. Много рук трудилось над
созданием этих великих памятников, но ни одна не оста­
вила на них своего отпечатка. Коллективные произве­
дения сменяются произведениями, созданными одним
лицом. Сначала автор словно боится обнаружить себя.
Таков Софокл; но постепенно личность все больше вы­
двигается вперед; она выражает свое возмущение, свои
муки, свое отчаяние. Уже Еврипид не может не изо­
бразить рядом со своими богами и героями себя самого.
Он хочет, чтобы мы знали, каковы его мысли о женщи­
нах и какова его философия. Несмотря на его нескром­
ность, а может быть именно в силу этой нескромности,
он бесконечно мне интересен. А между тем в нем уже
намечается упадок, — неотвратимо и быстро надвигаю­
щийся упадок. Эпохи расцвета искусства были эпохами
гармонии и традиций. Эпохи эти были органичны. Не
все принадлежало в них отдельной личности. Человек,
128

даже когда это великий человек, не так уж много зна­
чит, если он один. Мы недостаточно обращаем внима­
ние на то, что великий писатель, хотя бы и очень са­
мобытный, заимствует больше, нежели сочиняет сам;
язык, на котором он пишет, — не его изобретение,
форма, в которую он отливает свою мысль, — ода, ко­
медия, повесть — создана не им; ни синтаксис, ни про­
содия не принадлежат лично ему. Даже самая его
мысль подсказана ему со всех сторон. Краски ему уже
даны; сам он привносит в них только оттенки, — хотя
иногда, я это знаю, оттенки бывают бесконечно ценны.
Будем разумны и согласимся, что наши произведения
далеко не всецело принадлежат нам. Они зреют в нас,
но корни их в питающей нас почве. Признаем же, что
мы многим обязаны окружающему нас миру и что на­
род — это наши сотрудники.
Не будем же стараться рвать нити, связующие нас
с народом; напротив, умножим эти связи. Не надо стре­
миться к тому, чтобы быть какими-то особенными, ис­
ключительными. Будем самими собою, будем правдивы.
Подавим в себе все личное, чтобы в нас видели не та­
кого-то человека, а просто человека. Не надо ничего
вымучивать из себя: прекрасное рождается легко. За­
будем о самих себе: единственный враг наш — мы сами.
Будем скромны. Самодовольство — вот что прежде всего
способствует упадку литературы. Клавдий умирал бо­
лее довольный собой, чем Вергилий. Словом, будем
просты. Скажем себе: мы говорим, для того чтобы нас
понимали. Будем руководствоваться мыслью, что ис­
тинно великими и полезными можно стать только об­
ращаясь, не скажу ко всем, но ко многим.
Таковы, милостивый государь, советы, с которыми
я осмелился бы обратиться к нашей молодежи. Боюсь,
однако, что нужен длительный опыт, чтобы проникнуть
в их глубокий смысл. Советы эти, к счастью, совер­
шенно не нужны тем, кто наделен от рождения боль­
шим талантом. Такие люди становятся нашими учите­
лями с детских наших лет, и критика должна не учить
их, а учиться у них.
Вы спрашиваете, милостивый государь, считаю ли
я «добрым или дурным признаком, что критика играет
129

руководящую роль во всех областях искусства, в том
числе и в искусстве писателя». Я уже имел недавно
случай сказать несколько слов о первостепенном зна­
чении критики по поводу книги г-на Жюля Леметра *.
На мой взгляд, критика, или, вернее, очерки о лите­
ратуре, — одна из самых изысканных форм писания
истории. Скажу больше: это и есть подлинная исто­
рия — история человеческого духа. Чтобы успешно
писать в этом жанре, необходимы редкие способности
и большая культура. Критика предполагает наличие
такой духовной утонченности, которая возникает лишь
в результате многих веков развития искусства. По­
тому-то она и появляется только в обществах уже ста­
рых, в чудесный час начала заката. Критика пере­
живет все остальные роды искусства, если только
правда, что «все радости приедаются, кроме радости
понимания», как сказано в одном старинном примеча­
нии к Вергилию, которое приводит г-н Литтре. Впро­
чем, я скорее склонен думать, что людям никогда не
надоест любить и что им всегда нужны будут поэты,
которые пели бы им серенады.
«В чем ее будущее?» — спрашиваете вы, милости­
вый государь, в конце своего письма.
Будущее ее — в настоящем, и оно — в прошлом.
Творим его мы сами. Если оно окажется дурным, это
будет наша вина. Но я не отказываюсь в него верить.
Вижу, что не сказал и сотой доли того, что соби­
рался сказать. Мне хотелось, например, попытаться
указать на те новые условия, в которые завтра будет
поставлено искусство благодаря росту демократии и
промышленности. Мне кажется, что условия эти будут
весьма сносными. Этому вопросу я посвящу другое
письмо.
Примите и проч.

ШАРЛЬ МОРИС

1

Господин Шарль Морис оказал мне честь, ответив
на мое ответное письмо к нему брошюрой, выпущенной
Академическим книгоиздательством.
Господин Шарль Морис очень молод и сам принад­
лежит к литературе завтрашнего дня; это многообе­
щающий поэт со своеобразным и уже сложившимся
талантом. Он к тому же обладает умом, склонным к
размышлениям, и весьма искушен в философских тео­
риях. Как не верить ему в будущее, над созданием ко­
торого он трудится с таким воодушевлением? Как не
желать ему торжества того искусства, которому он слу­
жит? Ему не терпится увидеть новую литературу. Ли­
тература сегодняшнего дня уже ничего ему не говорит.
По свойственной ему безупречной учтивости, он не
обнаруживает этого прямо, но я разгадал его: он счи­
тает, что мы слишком зажились на этом свете. У меня
есть некоторые основания не разделять его нетерпения.
Благоразумие требует, чтобы мы всегда были готовы
уйти, а мне хочется думать, что я благоразумен. И все
же, если мне вместе с моими друзьями суждено вести
и дальше мирную нашу беседу до тех пор, пока мы не
достигнем последних придорожных вязов, что растут
1

«R;ponse ; М. Anatole France». Didier, ;diteur, 1 vol. in-18.
131

вдоль нашего жизненного пути, я возблагодарю за это
божий промысел или природу, которые распоряжаются
порядком вещей. Я не склонен думать, что поколе­
ние, к которому я принадлежу, не сделало ничего хоро­
шего. Мне кажется, что у него не было недостатка ни
в творческих силах, ни в разуме, ни в чувстве.
Мне кажется, что двадцать лет, протекшие с тех
пор, как вышли в свет первые стихотворения Сюлли
Прюдома * и «Задушевное» Франсуа Коппе, и до появ­
ления «Психологических очерков» Поля Бурже и
«Странствий мысли» Мельхиора де Вогюэ — были слав­
ными годами, полными поэзии и труда. Что до меня, то
я прожил их с наслаждением. Я высоко ценил многих
своих современников, к иным из них относился с восхи­
щением и любовью и могу назвать себя счастливым.
Отдадим себе должное: мы немало сделали для разви­
тия искусства и изучения природы. Насколько это было
в наших силах, мы приблизились к истине. Нам уда­
лось открыть небольшую частицу прекрасного, оставав­
шуюся еще без формы и цвета в недрах скупой земли.
Мы никогда не произносили напыщенных слов, мы
были честными художниками и искренними поэтами.
Мы хотели многому научиться, не надеясь многое
знать. Мы сохранили культ великих мастеров. Правда,
нам не хватало глубокого дыхания, смелости, дерзкого
духа исканий; но мы обладали, кажется мне, понима­
нием изящества и совершенства в искусстве. И я
громко говорю: о вы, мои сверстники, мои товарищи по
работе, вы достойно послужили литературе, и ваши
книги, выходившие на протяжении этих девятнадцати
лет, могут служить родине утешением и предметом за­
конной гордости.
Среди всего, свершенного моими современниками,
есть нечто, за что я бесконечно им благодарен. Я бла­
годарен им за благостный дух дружелюбия, склонный
к снисходительности и примирению. Они положили ко­
нец тем литературным раздорам, которые разжег не­
истовый романтизм. Благодаря нашим учителям СентБеву и Тэну, а также благодаря нам в наши дни воз­
можно восхищаться прекрасным в любой его форме.
Нет больше предрассудков, насаждавшихся литератур132

ными школами. Можно любить одновременно и Расина
и Шекспира. Моими спутниками на поприще литера­
туры были люди доброй воли, старавшиеся все понять.
И путь мой был приятен и показался мне коротким.
Пусть же скажут нам спасибо хотя бы за то, что мы
упрочили свободу мнений и установили в литературе
мир. Возможно, что выполнить эту задачу нам помогло
равнодушие публики. Всякое примирение есть плод
усталости. Хорошо ли это, или дурно, по людей уто­
мили споры из-за слов. Литературный фанатизм уже
не мог бы в наши дни вызвать отклика. Переворот, ко­
торый совершит новейшая школа, останется почти не­
замеченным. Никто уже ничему но удивляется. Я не
могу осуждать публику за ее скептическое отношение
к новым формам искусства. «Народ никогда не бывает
виноват», — говорил в Клермонте * престарелый король
Луи-Филипп. Мудрые слова! Обвинять всех — неосто­
рожно и бесполезно. И потом — я не верю в новое, ко­
торое привносится сознательно. Нет лучшего способа
стать новатором, как быть им неведомо для себя и быть
им возможно меньше. Пути искусства мало изменились
со времен Гомера. И я не думаю, что они очень изме­
нятся ко времени открытия Всемирной выставки. Само
человечество меняется крайне медленно. И какое бы
нетерпение ни проявляли молодые поэты, стремясь по­
дарить человечеству новые ощущения, им придется
подождать, пока у человека появятся новые чувства.
А это невероятно медленный процесс. Г-н Жюль Сури
полагает вслед за доктором Магнусом, что греки времен
Гомера не различали цветов; что для них небо не было
голубым, деревья не были зелеными, а розы — розо­
выми, и что мир представал их варварскому взору в
виде огромной гризалии. Того же мнения придержи­
вается и г-н Гладстон. Но ни Гладстон, ни Жюль Сури,
ни доктор Магнус в этом не уверены. Я же, если только
я вообще в чем-нибудь уверен, то именно в обратном.
Вероятнее всего, природа представлялась древним
эллинам примерно такою же, какой мы видим ее сей­
час, и пройдут тысячи и тысячи веков, пока человече­
ское зрение усовершенствуется до такой степени, что
способно будет различать новые оттенки цветов. Тоже
133

следует сказать относительно нашего слуха и даже обо­
няния. Художники завтрашнего дня, как видно, верят,
что мы в самом скором времени будем различать
ультрафиолетовый цвет. Его-то они и стараются так
упорно изобразить нам. Когда же мы говорим, что не
видим его, они заявляют, что с нашей стороны это одно
только упрямство.
Предполагая в нас подобную изощренность чувств,
они нам льстят: наши чувства почти так же грубы, как
они были у наших предков. Но и такие, как есть, они
доставляют нам немало радостей и немало страданий.
Все же их недостаточно, чтобы проникнуться всеми
тонкостями нового искусства. Я не прощаю символи­
стам их полную непонятность. Этот упрек часто бро­
сают друг другу воины и цари в трагедиях Софокла:
«Ты говоришь загадками». Греки были очень утон­
ченны; но все же они требовали, чтобы мысли выра­
жались ясно, и, по-моему, были совершенно правы.
Я вышел уже из того счастливого возраста, когда вос­
хищаешься тем, что тебе непонятно. Я люблю ясность.
А г-н Шарль Морис сулит мне ее в слишком малой, на
мой вкус, дозе. Я хочу понимать сразу, а с его точки
зрения это требование не выдерживает критики.
«Вы слишком нетерпеливы, — словно говорит он
мне, — неужто вы принадлежите к тем легковесным
умам, которым не под силу ничто серьезное? Почему
бы вам не поразмыслить над произведениями новой
школы? Почему вы не вникнете, не углубитесь в них?»
И он добавляет буквально следующее: «Художнику
можно предоставить право требовать от благосклонного
читателя серьезного, терпеливого внимания». Отвечу
совершенно откровенно: если не ошибаюсь, именно в
этих словах и заключается та вредная мысль и то опас­
ное правило, которых уже вполне достаточно, чтобы
поссорить меня со всей новой поэтикой и отбить вся­
кую охоту ждать исполнения пророчеств г-на Шарля
Мориса о литературе.
Чем дольше я живу, тем яснее мне, что прекрасно
только то, что нетрудно понять.
Я окончательно разочаровался в прелестях этой
тарабарщины. По-моему, из одной учтивости поэт или
134

рассказчик не должен создавать для читателя ни ма­
лейшего затруднения, ни малейшей помехи; куда умнее
с его стороны — не требовать внимания, а завладеть
им. Тогда он побоится испытывать терпение образо­
ванных людей и сочтет, что он непригоден для чтения,
если его нельзя читать совсем легко.
Наука вправе требовать от нас прилежного ума,
вдумчивой мысли. У искусства такого права нет. Оно
по самой природе своей бесполезно и пленительно. Его
назначение — нравиться, иного назначения у него нет.
Оно должно быть привлекательным, не ставя при этом
никаких условий. Мне хорошо известно, что в наше
время все перепуталось и что к литературному творче­
ству пытались применить научный метод. Г-н Золя,
который не боится быть смешным, как-то написал:
«Мы, ученые...» Но между песней и трактатом по на­
чертательной геометрии все же имеется кое-какое раз­
личие. Наслаждение, доставляемое искусством, не дол­
жно требовать даже малейшего напряжения.
Правда, г-н Шарль Морис старается внушить нам,
что новое искусство так непонятно и так трудно вос­
принимается не по своей воле, вопреки собственному
желанию, и только в силу тех величайших трудностей,
которые лежат на пути к осуществлению его идеала.
Это новое искусство ставит перед собой очень трудные
задачи, тогда как прежнее искусство довольствовалось
легкими. Подобные речи меня несколько удивляют. Я и
не подозревал, что все, созданное до сих пор литерату­
рой, было делом столь легким. Послушаем, однако, ка­
ково же назначение искусства будущего. Оно ставит
своей задачей заниматься уже не только духом, как это
делали классики, и не только материей, как последо­
ватели натурализма (все это говорю не я), — а всем
человеком. Оно стремится создать синтез прежних ли­
тератур; стремится, по выражению г-на Шарля Мо­
риса, «внушить понимание всего человека всеми
средствами искусства».
Это, конечно, ново. И как все, что ново, — старо как
мир. Искусство во все времена стремилось изображать
человека, и именно всего человека. Об этом не всегда
говорилось, потому что была в древности наивная пора,
135

когда не спорили о сущности прекрасного, но об этом
всегда думали, ибо нет ничего более естественного. Уче­
ные утверждают, что «Мальчик-с-пальчик» древнее
«Илиады». Что ж, вполне возможно. Так вот, те ста­
рухи, которые рассказывали про Мальчика-с-пальчик
детям Сапта Синдху, тоже полагали, что на свой лад
изображают «всего человека всеми средствами искус­
ства», — как говорит г-н Шарль Морис. Той же целью,
можете не сомневаться в этом, задавался деревенский
поэт старой Франции, сочиняя песенку, которую хо­
рошо знал Лафонтен:
Раз Жанне я не нравлюсь,
Я сяду на осла,
На кладбище отправлюсь,
Чтоб смерть меня взяла.
— Что вам за мысль пришла,
Никола!

Вот вам весь мужчина и вся женщина, душой и те­
лом, без всяких неясностей. Давненько уже срезаны
лавры в лесах Парнаса. Они вырастают снова, но все
из того же корня. Не будем затруднять себя и путаться
в бесконечных литературных школах, давайте попросту
признаем, что и «древние» и «новые», «классики», «ро­
мантики», натуралисты — все они, каждый по-своему,
изображали человека, и всего человека.
Что является самым новым в формуле г-на Шарля
Мориса — это слово «внушать». Оно, должен признаться,
звучит ужасно современно, в нем даже есть что-то мо­
дернистское. Я понимаю, как это ценно. Внушение —
это нечто новое, пока еще таинственное и неопределен­
ное. Внушение теперь в моде. По нынешним временам
поэт должен «внушать». И он внушает. Что же имен­
но? То, что не может быть выражено словами. Поэт —
это Бернгейм для неслышимого, это Шарко для неиз­
реченного. Не выражать, а внушать. По существу к
этому и сводится вся новая поэтика. Она запрещает
воспроизводить идеи, как это делали прежде; она велит
будить ощущения.
Существовали варварские, готические времена, ко­
гда слово что-то значило. Тогда писатели выражали
136

им свою мысль. Отныне для представителей новой
школы слова уже не имеют собственного значения и
нет между ними необходимой связи. Они очищены от
своего смысла и освобождены от всякого синтаксиса.
Но они еще существуют в виде звуков и форм. Их
новое назначение состоит в том, чтобы внушать образы
начертанием букв и звучанием гласных. Их роль в поэ­
зии будущего точь-в-точь напоминает назначение тех
стеклянных пузырьков, которые доктор Люис засовы­
вает за воротник юной Эсфири, вызывая у медиума
экстаз, смех или слезы, но которые кажутся зрителям,
не подвергшимся гипнозу, именно тем, чем они и
являются в действительности, — то есть пустыми пу­
зырьками. Уже одно слово «внушать» очень многое го­
ворит мне о стремлениях г-на Шарля Мориса.
Не привести ли в этой связи образчик такого «вну­
шающего» стиля? Вот сонет об Эдгаре По: *
Таким каким его бессмертие открыло
Слепит поэт чей меч сверкает обнажен
Свой век испуганный тем что не понял он
Как властно в голосе нездешнем смерть дарила
Злобней чем гидра встарь песок когтями рыла
Когда архангел речь влагал в уста племен
Пред ним простерлась чернь кем за нектар сочтен
Настой нацеженный в бесславное творило
Смесь праха и небес враждебных ей о гнев
Пусть мысль из них создать не может барельеф
Который бы вокруг гробницы По обвился
Обломок царственный забвенных катастроф
Покойся о гранит чтоб о тебя разбился
Грядущий рой кощунств летя сквозь мрак годов

В этих принадлежащих главе школы четырнадцати
строках, безо всяких знаков препинания, таится бога­
тый источник ощущений; сонет этот прежде всего «вну­
шает»; он производит пленительное впечатление на
субъектов, поддающихся внушению. Но на читателей,
не подвергшихся усыплению, он действует не больше,
чем пустые пузырьки доктора Люиса. Таково новое
137

искусство. Беда в том, что не всякий способен читать
во сне.
Господин Шарль Морис признает, что, идя по этому
избранному ею пути, поэзия неизбежно должна отвер­
нуться от массы. Он считает такой разрыв между ними
необходимым и полагает, что публику и поэта следует
растаскивать в разные стороны. «Поэты и публика идут
разными дорогами, — пишет он. — Расстояние между
нами и ею беспрерывно растет. И заметьте, сам наш
язык, если только мы хотим сохранить его в чистоте,
отдаляет от нас публику, потому что она уже успела
постепенно испортить этот чудесный инструмент и про­
бавляется ныне лишь неправильными выражениями и
дурными метафорами, в общем — чем-то, чему нет на­
звания».
На месте Шарля Мориса я бы так легко не прими­
рился с этим. Нехорошо поэту жить в одиночестве.
Поэты тщеславны и чувствительны: им нужны вос­
торги, нужна любовь. Одиночество пробуждает в них
уязвленную гордость, и когда их никто не слушает, они
начинают петь фальшиво. Высокомерие к лицу филосо­
фам и ученым; в художниках оно — только поза. Как
может быть, чтобы поэту не нравилось, когда его слу­
шают многие? Он обращается к чувству, а чувство есть
нечто более распространенное, нежели ум.
Я знаю, конечно, что без известной умственной
культуры не может быть и утонченных чувств. Чтобы
наслаждаться поэзией, нужна нравственная подго­
товка. Но людей, обладающих этой подготовкой, го­
раздо больше, чем это обычно полагают. Они-то и со­
ставляют публику для поэта. И если вы поэт, вам не
следует относиться к ним с пренебрежением.
Господин Шарль Морис возразит нам, что он пре­
зирает именно широкую публику, толпу, невежествен­
ную чернь. Конечно, в вопросах искусства чернь в счет
не идет. Мы чужды ей, так же как и она нам. У нее
есть свои писатели, и они превосходно работают для
нее. От нас она ничего не требует. Вреда она не при­
носит, ибо не мыслит. Верно ли, что она «портит чу­
десный инструмент»? Я готов допустить, что она дей138

ствительно изнашивает язык, поскольку пользуется им.
Но в конце концов она имеет на это право: язык со­
здан для нее так же, как и для нас. Я даже прибавлю,
что ею-то он и создан. Да, «чудесный инструмент» соз­
дан невежественной толпой.
Образованные люди выполнили только незначитель­
ную часть этой работы, и то, что они сделали, отнюдь
не самое лучшее. Вот в чем суть дела. Язык не собст­
венность образованных людей. Это не их личное до­
стояние, которым они могут распоряжаться по своему
усмотрению. Язык принадлежит всем. Самый искусный
художник обязан сохранить в нем его национальные и
народные черты; он должен говорить на общем для всех
языке. Если из языка своих сограждан он захочет
выкроить для себя какое-то особое наречие, если он
вообразит, что может изменять значение слов и их
сочетания, как ему это заблагорассудится, его постиг­
нет кара за гордость и безбожие; подобно тем, кто
строил Вавилонскую башню, этот негодный строитель
родного языка никем не будет понят, и из уст его
будет исходить одно лишь невразумительное бормо­
тание.
Бойтесь писать слишком хорошо. Для писателя нет
ничего хуже этого. Языки возникают естественно: они
создаются народами. Не надо пользоваться ими с из­
лишней изысканностью. В них всегда есть здоровый
запах родной земли; мы ничего не выиграем, если ста­
нем душить его мускусом.
Нехорошо также, когда злоупотребляют старыми
забытыми словами, подделываются под архаический
язык. Я помню, как года два тому назад г-н Жан Мореас составлял для себя лексикон устаревших слов *,
вышедших из употребления еще со времени королевы
Клод и герцогини Маргариты. И что за охота писать
на умершем языке, когда так радостно говорить на
нашем живом, милом французском языке. Он такой
нежный, свежий, такой гибкий, такой благодарный! Он
так послушен, когда его не насилуют! Я никогда не по­
верю в успех литературного направления, которое вы­
ражает трудные мысли непонятным языком.
139

Не надо ни вымученных фраз, ни вымученных мыс­
лей. Не будем воображать, будто уже настали послед­
ние времена, и старые литературы вот-вот рассыплются
в прах при звуках трубы архангела, и будто смятенный
мир ждет некиих новых озарений. Искусственные фор­
мы, фабрикуемые разными школами из разных кусоч­
ков, оказываются в большинстве случаев хитроумными
и бесполезными сооружениями. А главное, не будем
слишком громко кричать о превосходстве наших мето­
дов. Истинно лишь то искусство, которое творит в
тиши.

ГАСТОН ПАРИС И СРЕДНЕВЕКОВАЯ ФРАН­
ЦУЗСКАЯ ЛИТЕРАТУРА 1

Здесь, в краю виноградников, я получил книгу, ко­
торая показалась мне мудрым другом, пришедшим на­
вестить меня. Это — «Руководство по французской ли­
тературе средних веков» г-на Гастона Париса. Ученый
первоначально составил его для своих слушателей по
Высшей практической школе, а затем напечатал для тех
сравнительно редких умов, которые одушевлены посто­
янной любовью к знанию. Утро было теплое и ясное; я
унес милую мне книгу в дубовую рощу и прочел ее
там под деревом, внимая пению птиц. Такое чтение —
истинная радость. Лежа на траве, не хочется делать за­
меток. Читаешь просто ради удовольствия, ради развле­
чения, совершенно непредвзято, ибо ничто так не помо­
гает отвлечься от своего «я» и слиться душою с окру­
жающим миром, как звонкий лесной воздух. А легкая
тень, которая, дрожа, падает на строки, и гудение на­
секомых, то и дело мелькающих между глазами и стра­
ницей, придают мысли автора восхитительную естест­
венность и живость.
1
L a Litt;rature fran;aise au moyen ;ge, XI-е et XIV-е si;­
cles. — Manuel d’ancien fran;ais, par G a s t o n P a r i s , I vol.
in-18.

141

С каким увлечением следил я в своей роще за хо­
дом рассуждений Гастона Париса! С каким интересом
постигал вслед за ним душу наших предков, их бесхит­
ростную и крепкую веру, их искусство, то грубое, то
утонченное, но почти всегда симметричное и стройное,
как те сады без деревьев, которые встречаешь на ста­
ринных миниатюрах! Беда лишь в том, что книгу, со­
зданную для долгих размышлений над нею и до пре­
дела насыщенную мыслями, я проглотил за несколько
часов. Вот почему я нахожусь в некоторой растерянно­
сти и словно во власти галлюцинации. Мне кажется, что
старая Франция, по которой я пронесся с такой быстро­
той, эта родная мне страна, с ее лесами, полями, белыми
храмами, замками и городами, была совсем маленькой,
как вон та лужайка, виднеющаяся за деревьями. Мне
кажется, что целые столетия могучих ударов меча, мо­
литв и нескончаемых песен протекли за несколько ча­
сов. Рыцари, горожане, крестьяне, клирики, труверы,
жонглеры предстают передо мной, подобно тем насеко­
мым, которые кишат у моих ног. Все это — словно ми­
ниатюра, стоящая у меня перед глазами и выполненная
так тонко, что, разглядывая ее через лупу, замечаешь
самые незначительные подробности.
Старые сказки повествуют о покрывале, сотканном
некоей феей, и так искусно, что оно умещалось в орехо­
вой скорлупке. На нем были изображены все королев­
ства земли с королями и рыцарями, с городами и дерев­
нями. Книга Гастона Париса, какой она представляется
мне здесь, под дубом, походит на эту волшебную ткань.
Мои руки почти не ощущают ее веса, но мои глаза
видят всех, кто во времена рыцарей и клириков на
земле милой Франции воспевал битвы, любовь и
мудрость.
Больше всего меня восхищает ясность общей кар­
тины. Передо мною отчетливо встает страна, одетая в
белую мантию церквей, как говорит летописец Рауль
Глабер. В ней живут простые люди, верящие в бога и
уповающие на заступничество пресвятой девы. Одни из
них — клирики. Их жизнь, размеренная, словно строки
в требнике, проходит среди гармонических и однообраз­
ных церковных песнопений. Даже впадая в грех — след142

ствие проклятия, тяготеющего над семенем Адамовым,
они сохраняют веру в бога и не предаются отчаянию.
Семьи у них нет. Они пишут на латинском языке и ве­
дут хитроумные споры. Это пастыри душ. Другие —
воюют. Порой им случается разграбить обитель и неуч­
тиво обойтись с монахинями — невестами Христовыми.
Но божественная кровь, обагрившая крест, все равно
спасет их. Они убивают множество сарацин, неукосни­
тельно постятся по пятницам, и эти добрые дела за­
чтутся им. Землю для них обрабатывают вилланы. Это
тоже люди, поскольку и они восприяли крещение.
В здешней жизни они должны претерпевать великие го­
рести, ибо по смерти им уготовано вечное блаженство.
Приходский священник, который каждое воскресенье
сулит им место в раю, при всей своей наивности — пре­
восходный политико-эконом. Тем, у кого нет земли в
этом мире, он обещает цветущие земли в мире ином —
на небе, где в императорском одеянии восседает боготец. До неба же рукой подать: туда можно забраться
по простой лестнице, если, конечно, на то будет соиз­
воление святого Петра, а святой Петр — человек доб­
рый: он ведь из бедняков и рода незнатного. К вилла­
нам он относится по-дружески, к людям же благород­
ным — с некоторым почтением. А уж пресвятая дева,
ангелы и святые, те спускаются на землю запросто.
В присноблаженных угодниках и угодницах нет ничего
таинственного. Это знатные господа и дамы, которые,
подобно домовым и феям, покровительствуют тем, кто
их почитает. Переход от церкви торжествующей к
церкви воинствующей * постоянен и неощутим: шпи­
лями соборов обозначена неясная еще граница между
небом и землей. Что касается ада, то он тут же, под
ногами, и пастухи нередко видят в глубине пещер его
мерзостные врата. Разумеется, ад внушает страх, как
утверждает Франсуа Вийон. Но человек, будь он пра­
ведник или закоснелый грешник, надеется избежать
его. Ведь надеяться можно и должно всегда: надежда —
добродетель. Стоит ли говорить о чистилище? Оно
почти неотличимо от этой земли, куда каждую ночь
возвращаются грешные души, требуя, чтобы живые мо­
лились за них.
143

Таков средневековый мир. Его можно более или ме­
нее точно изобразить в виде старинных часов с замыс­
ловатым механизмом, — таких, например, как на Страс­
бургском соборе. Для этого достаточно представить себе
три циферблата, которые украшены фигурками, приво­
димыми в движение системой передач.
Сознаюсь, что, говоря все это, я еще нахожусь в
плену посетивших меня видений. В действительности
люди XI—XV веков подчинялись тем же бесконечно
сложным законам жизни, что и мы; как и нас, безмер­
ная всеобъемлющая природа погружала их в океан ил­
люзий. Они тоже были людьми. Но они не знали наших
страхов и наших упований, их мир был бесконечно мал
в сравнении с нашим. Если сопоставлять его со вселен­
ной Галилея, Лапласа и отца Секки, он в самом деле
покажется всего-навсего хитроумными часами с фигур­
ками.
Нужно уметь почувствовать прелесть наивного во­
ображения этих людей. Особенно очаровательно оно вы­
разилось в «Чудесах богоматери» и в «Житиях святых»,
которые умиляют даже такого ученого критика, как
Гастон Парис. И правда, не пленительна ли, например,
история монахини, которая по слабости душевной по­
кинула обитель и предалась греху? Она возвратилась
много лет спустя, утратив непорочность, но сохранив
веру, ибо даже в пору своих заблуждений не забывала
каждое утро возносить молитву богоматери. Вернув­
шись в монастырь, грешница увидела, что сестры обра­
щаются с нею так, словно она никогда не расставалась
с ними. Пресвятая дева, приняв обличье и надев платье
той, кто даже во грехе сберегла любовь к владычице не­
бесной, сама выполняла все ее обязанности в ризничьей, и ни одна живая душа не догадалась об отсутст­
вии изменившей своему обету монахини.
Но Гастону Парису известно и другое, еще более
трогательное чудо.
Жил однажды монах, столь скудоумный и невежест­
венный, что он не мог прочитать ни одной молитвы,
кроме «Мария, дева, радуйся». Братия питала к нему
презрение, но когда он умер, изо рта у него выросло
пять роз — столько же, сколько букв в имени «Мария»,
144

и те, кто насмехался над его невежеством, почтили его
по смерти, как святого.
Наконец вот еще более бесхитростное сказание —
легенда о Жонглере Богоматери *. Жил-был бедный
жонглер, который добывал свой хлеб, давая представ­
ления на площадях. Наконец он подумал о спасении
души и поступил в монастырь. Там он услышал, как
монахи, — а были они люди весьма ученые, — прослав­
ляют пресвятую деву в красноречивых проповедях. Но
он был человек темный и не знал, как ему последовать
их примеру. Тогда он решил запираться в часовне и
там, перед статуей богоматери, тайно проделывать те
искусные прыжки, которыми он, будучи жонглером,
больше всего угождал зрителям. Монахи, встревожен­
ные долгими его отлучками, начали следить за ним,
застали его во время этих благочестивых занятий и
увидели, что после каждого прыжка богоматерь схо­
дит с пьедестала и отирает пот со лба своего
жонглера.
Именно в народных сказаниях, в легендах, пришед­
ших с Востока, в житиях св. Екатерины и св. Марга­
риты следует, думается мне, искать истоки тех смут­
ных чувств, которые три-четыре века спустя вызвали к
жизни Жанну д’Арк и в минуту опасности сделали воз­
можным самое восхитительное из чудес — освобожде­
ние целого народа простой пастушкой.
Конечно, я выражаю свою мысль неясно, но выра­
зить ее яснее можно лишь выйдя за рамки моей темы,
а я поостерегусь это делать. Каждый имеет право по­
мечтать под дубом, но и в мечтах должна быть извест­
ная последовательность.
Образ феодальной Франции, который мы, подобно
миниатюристам XIV—XV веков, набросали тонкими
штрихами и слишком яркими красками, запечатлен в
ее искусстве, в ее духовной, лирической и эпической
поэзии, которую нам открыл и о которой дал нам пред­
ставление Гастон Парис.
Господин Парис — не только ученый. Ему присущ
не только литературный вкус, но и философский склад
ума. Его «Руководство по французской литературе сред­
них веков» интересно прежде всего тем, что автор посто6 Анатоль Франс, т. 8

145

янно восходит от совокупности фактов к общим идеям.
Он начинает с выяснений той роковой закономерности,
которая тяготела над всей средневековой литера­
турой и в конечном счете обусловила ее характер. Кли­
рики, — а кроме них тогда мало кто умел читать и пи­
сать, — продолжали пользоваться латынью. Они считали
ее единственным языком, достойным выражать серьез­
ные мысли. «А это, — замечает г-н Парис, — чрезвы­
чайно важное обстоятельство, факт первостепенного
значения, исключавший всякую возможность гармонии
в литературе того времени: он раскалывал народ на две
части и приносил еще больший вред тем, что отрывал
от национальной культуры наиболее выдающиеся умы,
заключая их в темницу мертвого, чуждого духу новой
эпохи языка и обширной освященной традицией лите­
ратуры, которая навязывала им свои идеи и формы,
чем почти наглухо закрывала путь ко всякому ориги­
нальному творчеству».
Презираемая образованными людьми, литература на
народном языке была рассчитана почти исключительно
на неграмотных. Следовательно, на первых порах она
могла быть представлена лишь сказками да песнями.
А раз эти песни сочинялись для развлечения рыцарей
и горожан, не умевших читать, их приходилось испол­
нять вслух, точнее — петь. Поэтому «Песнь о Роланде»,
равно как все старинные героические поэмы, распева­
лась жонглерами. Этим и определяется народный в ос­
нове своей характер французской литературы в сред­
ние века.
Свой облик эта литература, обильная и наивная, вар­
варская и в то же время мудрая, как сам народ, идеаль­
ным выражением которого она была, получила из рук
искуснейшего ваятеля душ человеческих — церкви. Цер­
ковь вылепила ее, как храмовую статую. Она сообщила
ей основные ее черты: наивную веру, трогательную и
вместе с тем жестокую ребячливость, простонародную
крестьянскую тягу ко всему сверхъестественному, урод­
ливый страх перед плотской красотой (что не мешало
литературе то и дело впадать в непристойность), пол­
ную умиротворенность и абсолютную уверенность в
обладании непререкаемой истиной. Эта последняя и
146

наиболее существенная ее особенность великолепно
раскрыта Гастоном Парисом.
«Имя, которое мы дали средневековью, — пишет
ученый, — само по себе указывает уже на переходный
характер той эпохи; тем не менее наиболее яркой от­
личительной ее чертой является представление о неиз­
менности всего сущего. В античном мире, особенно по­
следних веков его существования, господствует убежде­
ние в том, что все непрерывно идет к упадку; новое
время, наоборот, с самого начала воодушевлено верой в
бесконечность прогресса. Средневековье не знало ни
этого отчаяния, ни этой надежды. Для людей той эпохи
мир всегда таков, каким они его видят в данную ми­
нуту (вот почему античность в изображении средневе­
ковых художников и кажется нам столь гротескной), и
в день Страшного суда он все еще будет таким же...
Материальный мир рисуется их воображению как нечто
постоянное и ограниченное: небо, вращающееся вместе
со светилами, неподвижная земля и ад. Таков же их
нравственный мир: взаимоотношения людей опреде­
ляются раз навсегда установленными заповедями, кото­
рые соблюдаются то более, то менее строго, но никогда
не подвергаются сомнению. Никому не приходит в го­
лову отрицать общество, в котором он живет, или меч­
тать об ином, устроенном более разумно. Все хотят
лишь, чтобы существующее общество наиболее полно
походило на то, каким оно должно быть. Эти условия
средневековья лишают поэзию многих элементов, при­
дающих ей очарование и глубину в иные эпохи: тре­
вожных раздумий человека о своей судьбе, мучитель­
ных поисков ответа на великие нравственные вопросы,
сомнения в самих устоях, на которых зиждется пред­
ставление о счастье и добре, трагических конфликтов
между индивидуальными стремлениями и социальным
правопорядком».
В чем же состоит интерес, каковы достоинства ли­
тературы, с первых ее шагов бесповоротно осужденной
на унизительную второстепенную роль, литературы, не
знающей ни красоты формы, ни сладострастия вещного
мира, ни всеобъемлющей власти Венеры и чуждой бла­
городной страсти к познанию — этого беспокойного бро147

6*

жения мысли, этого прекраснейшего из недугов, этого
божественного чудовища, которое мы лелеем, хотя оно
пожирает нас? С помощью каких волшебных чар при­
влекает и все еще пленяет нас богатейшее наследие
средних веков, так долго затерянное в пыли библиотек
и отысканное только недавно?
Обратимся к ученому, и он ответит нам. Эта забы­
тая литература, скажет он, представляет непреходящий
интерес, потому что она «наивно, но с исключительной
силой выражает пламенные страсти людей феодального
общества». Она интересует нас как картина «новых,
сложившихся под влиянием христианства отношений
между полами» и нравится нам своей неизвестной и не­
мыслимой ранее куртуазностью. Наконец мы с удоволь­
ствием находим в произведениях горожан XII ве­
ка «здравый смысл, остроумие, насмешливость, тонкое
добродушие и легкое изящество», — словом, все те каче­
ства, которые так свойственны нашему народу, все те
дары, которыми феи наших источников и лесов осыпа­
ли Жака Простака, чтобы утешить его в бедах и го­
рестях.
Гастон Парис заключает свою мысль следующими
прекрасными словами:
«Итак, значение этой литературы, делающее заня­
тия ею особенно интересными и плодотворными, заклю­
чается в том, что она ярче любого исторического доку­
мента характеризует нравы, идеи и чувства наших пред­
ков, живших в ту небесславную и небесполезную для
нашей страны эпоху, когда в первый, но не в последний
раз Франция взяла на себя по отношению к соседним
странам роль руководителя и открывателя новых путей
в социальной, интеллектуальной и литературной обла­
стях».
И, вторя ему, старый дуб, под которым я сижу, го­
ворит мне:
— Читай, читай под моей сенью старинные песни,
припевы которых сливались когда-то с шелестом моей
листвы. В этих песнях, еще более древних, чем я сам,
живет душа твоих предков. Познай их, безвестных, раз­
дели с ними былые их радости и горести. И тогда, мгно­
венный человек, ты за короткие годы сумеешь прожить
148

века. Благоговейно чти землю отчизны. Взяв щепоть
ее в руки, помни, что она священна. Люби своих пра­
дедов, чей прах, смешавшись с этой землей, вскормил
меня, чей дух вселился в тебя, их Вениамина *. Дитя
лучших дней, не упрекай их ни в невежестве, ни в ро­
бости мысли, ни в тех суеверных страхах, которые под­
час делали их жестокими. Ведь с таким же правом ты
мог бы упрекать и себя за то, что был ребенком. Знай:
они трудились, страдали и надеялись для тебя, и ты им
обязан всем!

ЛЕКСИКОН

1

Холодный и тихий дождь, медленно падающий с се­
рого неба, стучится в мои окна легкими ударами, словно
зовет меня. Он падает очень тихо, но каждая упавшая
капля печально отзывается в моем сердце. И все время,
пока я сижу у камина, где ярко пылает хворост, и, по­
ложив ноги на решетку, обсушиваюсь после бодрящей
прогулки по полям и дорогам, этот монотонный шум
дождя удерживает мою мысль в меланхолическом раз­
думье; я размышляю. Пора уезжать. Осень встряхивает
над лесами свои влажные покровы. Этой ночью деревья
жалобно гудели, вздрагивая под первыми взмахами ее
крыльев в грозном небе, и вот с запада вместе с дож­
дем и туманом надвинулась тихая печаль. Все словно
онемело. Пожелтевшие листья беззвучно падают на ал­
леи; покорно молчат животные; слышен только шум
дождя; и эта великая тишина сковывает мои уста и мою
мысль. Мне ничего не хотелось бы говорить. У меня
одна только мысль: пора уезжать. О нет, не мрак, не
дождь и не холод гонят меня отсюда. Деревня мне мила
и тогда, когда она перестает улыбаться. Я люблю ее не
только когда она весела. Я люблю ее просто потому,
что люблю. Разве те, кого мы любим, становятся нам
1

Dictionnaire classique de M. G a z i e r.
150

менее дороги, когда они в печали? Нет, я с грустью по­
кидаю эти леса и виноградники. Сколько бы я ни твер­
дил себе, что в Париже я вновь встречу милую теплоту
дружеских очагов, изящные речи мэтров и все те об­
разы искусства, которыми украшается жизнь, — мне
жаль расстаться с буковой аллеей, по которой я ходил,
читая стихи, с рощицей, гудевшей при малейшем по­
рыве ветра, с большим дубом на лугу, где паслись ко­
ровы, с дуплистыми ивами на берегу ручья, с дорогой,
обсаженной виноградниками, в конце которой всходила
луна; мне жаль расстаться с этим покровом из листьев
и неба, — под ним, словно под материнским плащом,
так хорошо забываются все горести.
К тому же я всегда чрезвычайно остро переживаю
разлуку. Я слишком ясно понимаю, что уезжать — это
значит для кого-то или чего-то умереть. Да и что наша
жизнь, как не ряд отдельных смертей? Все терять при­
ходится не сразу, но час за часом; все покидать при­
ходится в пути. На каждом шагу рвем мы невидимую
нить, связывающую нас с людьми и вещами. Разве не
значит это беспрестанно умирать? Увы! — это тяжело,
тяжело, но в этом жизнь человека. Так что же, неужто
снова грустить по этому поводу? Неужто выставлять
напоказ свою тщетную печаль? Неужто оставаться
здесь, у камина, слушать падающий дождь, глядеть, как
языки пламени лижут хворост, и предаваться беспри­
чинной скорби? Ну, нет! Я стряхну с себя эту осеннюю
хворь. Я постараюсь прилежно выполнить то, что дол­
жен сделать сегодня. Я буду беседовать с вами о какойнибудь книге; я буду говорить с вами о литературе,
этой славной литературе, составляющей усладу жизни
и облагораживающей ее.
Вот уже неделя, как школьники вернулись после ка­
никул. Они пишут сейчас сочинения, изложения, пере­
воды. Я — старый школьник и, подобно им, буду выпол­
нять свой урок по письму. И тогда я уже не буду слы­
шать шум дождя, зовущего меня предаться лени и сну.
Кстати, я вижу забытую кем-то на столе небольшую
книгу, — честный и скромный ее облик невольно вну­
шает мысли о труде и долге. Она одета строго — в чер­
ный перкаль и светло-коричневую бумагу, — традици151

онный наряд школьного учебника. И в самом деле, это
учебник, словарь; это — «Новый иллюстрированный
классический словарь» г-на А. Газье, магистра факуль­
тета словесности Парижского университета. Забытый
здесь с неделю тому назад каким-нибудь школьником,
он уже несколько раз попадался мне в руки, и я уже
не раз с большим интересом перелистывал его.
Это новая книга; отроду ей не больше полугода.
Первое издание ее было в 1888 году. Но я говорю о
ней, как о новой книге, имея в виду не ту показную и
преходящую новизну, которая на деле нередко обора­
чивается безнадежной стариной. Столько книг рож­
дается на свет старыми! В университете, как и в дру­
гих местах, есть много компиляторов, много маленьких
Трюбле, переписывающих друг друга. Оригинальность
в области преподавания встречается, быть может, реже
и достигается труднее, чем во всякой другой области.
Труд г-на Газье нов по своему замыслу, по своей кон­
струкции и по всему духу. Он задуман и выполнен со­
вершенно оригинально. Он стоит, следовательно, того,
чтобы поговорить о нем. К тому же это словарь, а у
меня особая страсть к книгам этого рода.
Бодлер рассказывает, что когда он, еще будучи мо­
лодым и неизвестным, попросил однажды свидания с
Теофилем Готье, маститый писатель встретил его во­
просом:
— Читаете ли вы словари?
Бодлер ответил, что читает их очень охотно, и хо­
рошо сделал, ибо Готье, поглощавший бесчисленное
множество словарей по различным искусствам и ремес­
лам, почитал недостойным звания писателя, поэта или
прозаика, всякого, кто не находил бы удовольствия в
чтении лексиконов и толковых словарей. Он любил
слова и знал их во множестве. Если он выразил свое
одобрение Бодлеру, то как превознес бы он нашего
друга, превосходного поэта Хосе-Мария де Эредиа, ко­
торый во всеуслышание заявляет, что на его взгляд
чтение словаря Жана Нико доставляет больше развле­
чения, удовольствия и волнений, нежели чтение «Трех
мушкетеров»! Вот что значит воображение художника!
По мнению г-на де Эредиа, алфавитный перечень дра152

гоценных камней или каталог артиллерийского музея
куда занимательнее романа приключений. Что касается
меня, то, хотя я и не отличаюсь такой изощренностью,
как он, и обычно придаю словам только их общеупотре­
бительное значение, я тоже часто ловлю себя на том,
что отлыниваю от работы, зарывшись в какой-нибудь
большой словарь, разросшийся, словно густолиственный
лес: например, в лексикон Фюретьера, или Tpeву, или
же в нашего доброго Литтре *, такого запутанного, но
столь богатого примерами. Ах, ведь слова — это образы,
ведь словарь — это вся вселенная в алфавитном поряд­
ке! Если хорошенько подумать, словарь — это книга
книг. Он включает в себя все другие книги, нужно лишь
извлечь их из него. Ведь чем прежде всего занялся
Адам, выйдя из рук бога? «Книга бытия» рассказывает
нам, что первым делом он дал название каждому жи­
вотному. Прежде всего он составил словарь естествен­
ной истории. Он не написал его, потому что искусств
тогда еще не было. Они родились лишь вместе с гре­
хом. Тем не менее Адам в такой же степени отец лек­
сикографии, как и отец человечества. Странно, что ан­
тичность и средние века создали так мало словарей.
Лексикография в точном смысле слова появляется
только с семнадцатого столетия. Но какие она сделала
успехи с того времени и сколько принесла пользы! Все
языки — будь то мертвые или живые, — все образовав­
шиеся науки, все ремесла имеют в настоящее время
свои словари. Это великолепные описи, делающие честь
новому времени.
Я сказал, что люблю словари. Я люблю их не только
за большую пользу, приносимую ими, но и за все то,
что есть в них прекрасного и величественного. Да, да,
прекрасного! Да, величественного! Подумайте, ведь в
этом французском словаре — г-на Газье или каком-ни­
будь другом — заключена вся душа нашей родины. По­
думайте, на этой тысяче или тысяче двухстах страни­
цах убористого шрифта уместились весь гений и вся
природа Франции; здесь мысли, радости, труды и горе­
сти наших предков и наши собственные, памятники об­
щественной и личной жизни всех тех, кто дышал
священным воздухом, — тем сладостным воздухом,
153

которым мы дышим теперь, в свою очередь; поду­
майте, что каждому слову словаря соответствует мысль
или чувство, которые были мыслями или чувствами
бесчисленного множества людей; подумайте, что все
эти собранные вместе слова — дело плоти, крови и души
родины и человечества.
В одной старинной эпической песне рассказывается
о том, как графиня Руссильонская, дочь французского
короля, смотрела с высокой башни на бой, который вели
ее отец и муж из-за ее приданого. Бой был кровавым
и длился весь день. Когда наступила ночь, графиня
спустилась одна со своей башни и пошла взглянуть на
мертвецов, «своих красавцев, дорогих своих мертвецов,
лежавших на траве и покрытых росой». И песня до­
бавляет: «Она хотела всех их поцеловать». Так вот, я
тоже чувствую, как глубокая нежность охватывает мое
сердце при виде всех этих слов французского языка —
этого большого войска смиренных или гордых слов.
Я люблю их все или по крайней мере питаю интерес ко
всем, и я горячо и растроганно сжимаю в руке неболь­
шую книжечку, в которой все они заключены. Вот по­
чему я особенно люблю французские словари.
Я вам уже сказал, что словарь г-на Газье — новый
словарь и по замыслу и по исполнению. Он вводит во
французский словарь элементы общей энциклопедии.
Он приводит научную терминологию, значительно раз­
росшуюся в немногие годы. Наконец — и в этом заклю­
чается его наибольшая оригинальность — в нем есть
карты и рисунки. Я с удовлетворением вижу, что уни­
верситет начинает вводить в преподавание иллюстра­
ции. В мое время, я хочу сказать, в то время, когда я
ходил в коллеж, — а это было не очень давно, — препо­
даватели считали какие бы то ни было иллюстрации
легкомысленными затеями. Мой преподаватель четвер­
того класса, так же как и другие, считал совершенно
недопустимым, если юный классик бросал даже беглый
взгляд на какой-нибудь портрет или гравюру. Я припо­
минаю, не без злобного чувства, как, поймав меня на
том, что я рассматриваю старое издание «Сада грече­
ских корней» * — книгу в кожаном зернистой выделки
переплете, уже порядочно истрепавшуюся в руках ка154

кого-нибудь ученика г-на Лансело, г-на Леметра и
г-на Амона *, — мой педант выхватил у меня эту книгу,
долженствующую быть священной для всех, рывком
раскрыл ее и разорвал фронтиспис, изображавший
мальчика в античной одежде, который, толкнув решет­
чатую в стиле Людовика XIV дверцу ограды замка,
проникает в огород, разбитый во вкусе Ленотра, в этот
сад
Таких питательных корней,
Что делают людей умней.

Это была картинка самого невинного свойства, наив­
ная аллегория. Рисунок был хорошего стиля и грави­
рован достаточно четко. Отшельники Пор-Рояля не по­
боялись оживить им книгу, предназначавшуюся для
учеников низших школ. Небольшая доза искусства не
оскорбляла их аскетизма. Однако это светское украше­
ние, допущенное святыми из новой Фиваиды, задело мо­
его невежественного учителя. Я и теперь еще вижу, как
он рвет на куски красивую гравюру своими толстыми,
грязными пальцами, и через двадцать пять лет я с ка­
ким-то мстительным удовольствием предаю гласности
это нелепое нападение, которое возмутит людей с хо­
рошим вкусом.
Гонение на иллюстрации особенно пагубно сказыва­
лось на преподавании истории. Более или менее ясное
представление о народе можно составить себе только
когда видишь оставшиеся после него памятники. Исто­
рия, представленная рисунками, — могущественное
средство воздействовать на воображение. Но нам пре­
подавали жизнь народов так, будто мы были слепыми
кротами. Приблизительно в это время появились книги
г-на Виктора Дюрюи. В них уже попадались то здесь,
то там изображения костюмов и зданий. Это была целая
революция. Я с удовольствием вижу, что с тех пор в
этом отношении достигнуты значительные успехи.
В прошлом году мне довелось перелистать одну исто­
рию Греции, роскошно иллюстрированную, как мне по­
казалось, принимая во внимание скромную цену и не­
большой формат книги. Текст этой книги принадлежит
перу г-на Луи Менара.
155

Использовать иллюстративный материал в лексико­
графии — это очень удачная мысль, с которой нужно
поздравить г-на А. Газье. Он поместил в своем словаре
около тысячи небольших гравюр, которые при надоб­
ности дополняют слишком общие и неопределенные тол­
кования. Эти небольшие гравюры позабавили меня и
просветили. Думаю, что они будут забавлять и просве­
щать детей, если только дети не серьезнее и не ученее
меня. Но особенно хороши в этих иллюстрациях слож­
ные рисунки. При словах «корабль», «церковь», «во­
оружение», «замок», «скелет», «пищеварительный (ап­
парат)», «локомотив», «железная дорога» и проч. и
проч. даны сложные изображения с названиями состав­
ляющих их частей. Так, например, при слове «храм»
мы видим соответственно расположенными неф, боко­
вые приделы, алтарь, наружные опорные арки, контр­
форсы, пиньоны, колокольню с колоколенками, резона­
торами и проч. Нынешние школьники должны быть
счастливы тем, что у них такие удобные и приятные
книги.

РОМАН И МАГИЯ

1

Скажем откровенно, в глубине души у всех нас та­
ится любовь к сверхъестественному. Даже самых бла­
горазумных влекут к себе чудеса; они не верят в них,
но очарование от этого не становится меньше. Да, мы,
кичащиеся собственной мудростью, любим все сверхъ­
естественное какой-то безнадежной любовью. Мы зна­
ем, что его не существует. Мы в этом уверены; пожа­
луй, это — единственное, в чем мы уверены, ибо, если
бы чудеса существовали, они бы перестали быть чуде­
сами: чудо только потому чудо, что оно не происходит
в действительности. Если бы мертвые в самом деле
возвращались в мир живых, это стало бы естественным,
а не чудесным. Если бы люди могли превращаться в
животных, подобно Луцию из античной сказки, такая
метаморфоза оказалась бы в природе вещей, и мы
удивлялись бы ей не более, нежели метаморфозам на­
секомых. Нельзя выйти за пределы, поставленные при­
родой. И уже сама по себе эта мысль может привести
в полное отчаяние. Нам недостаточно возможного, мы
жаждем невозможного, которое потому только и остает­
ся невозможным, что никогда не осуществляется.
1 Apul;e, romancier et magicien, par M. P a u l
c e a u x . Quantin, ;diteur, 1 vol. in-8.

157

Mon­

Мериме рассказал о приключении Дон-Жуана: * про­
гуливаясь по берегу Тахо, тот скрутил папиросу и по­
просил огня у прохожего, стоявшего на противополож­
ном берегу с горящей сигарой во рту. «Пожалуй­
ста», — отвечал незнакомец и, протянув руку, которая
удлинилась настолько, что достала до другого берега,
подал Дон-Жуану зажженную сигару. Дон-Жуан не
удивился этому, ибо поставил себе за правило ничему
не удивляться. Будь он философ, он удивился бы не
больше. Когда кто-либо из наших друзей звонит нам
из Марселя в Париж и перед отплытием прощается с
нами по телефону, мы не находим в этом ничего
сверхъестественного, и, в самом деле, это представля­
лось сверхъестественным лишь в те времена, когда не
было телефона. Одно из двух: либо приключение ДонЖуана выдумано, что вполне возможно, либо оно не
выдумано и в таком случае — столь же естественно,
как наши разговоры по телефону, хотя, надо признать­
ся, подобные приключения происходят несколько реже.
Мериме дает нам понять, что загадочный курильщик
был дьявол собственной персоной. Не спорю. Как ви­
дите, я и на это согласен. Но, если дьявол существует,
стало быть, он — часть природы, как вы и я, ибо при­
рода заключает в себе все сущее, и тогда надо при­
знать естественным, что он может протянуть руку че­
рез широкую реку. И если наши руководства по физио­
логии молчат об этом, то потому только, что они не
полны. Бесспорно, не все явления природы описаны в
книгах. Иногда, прекрасными летними ночами, я гуляю
по набережным Парижа; в тени гигантских черных
зубчатых стен Собора Парижской богоматери я брожу
вдоль темной реки, где отражаются тысячи сверкаю­
щих огней. Луна скользит меж облаков; слушаешь, как
стонут под арками моста ослепляющие, но мрачные
волны, и невольно думаешь обо всех ужасах жизни и
о магической власти смерти. Если дьявола привлекают
не только великие богохульники и добродетельные жен­
щины, если он соблаговолит когда-нибудь ввести в со­
блазн и кроткого философа, он, быть может, проявит
учтивость и однажды вечером протянет мне сигару с
одного гранитного берега Сены на другой. Тогда, вер158

ный своим принципам, я сочту этот факт естественным
и сделаю сообщение о нем в Академии наук.
Такое решение свидетельствует, я полагаю, о трез­
вом и здравом уме, который не склонен ничему удив­
ляться. И все же мне ведомо, что бывают минуты, ко­
гда холодность ума нас леденит. Бывают часы, когда
не хочется быть разумным, и часы эти, признаюсь, —
не самые дурные. Нелепое — одна из радостей жизни;
вот почему из всех книг, созданных человеком, наибо­
лее надежной судьбой и длительной жизнью обладают
сказки, и сказки самые неправдоподобные: «Ослиная
шкура», «Кот в сапогах», «Тысяча и одна ночь» и — от­
чего не сказать об этом прямо? — «Одиссея», которая
также представляет собою сказку для детей. Путешест­
вия Одиссея полны очаровательных нелепостей, кото­
рые вновь обнаруживаешь в «Путешествиях СиндбадаМорехода».
Все чудесное — обман. Мы знаем это и хотим, чтобы
нас обманывали. Делать это становится все труднее и
труднее. Добрый старый Гомер и арабские сказочники
уже больше не вводят нас в заблуждение. Ныне, чтобы
пленить нас, нужна богатая фантазия, ум весьма све­
дущий, весьма изобретательный: например, Эдгар По
с его «Необыкновенными историями» или ЖильберОгюстен Тьерри, автор «Лармора», «Марты» и «Золоти­
стой косы», о которой мы уже говорили * в нашей книге.
Старик Апулей — тоже недурной выдумщик; он,
признаюсь, подарил мне восхитительную иллюзию чу­
десного. Не стану скрывать: Апулей — моя слабость.
Я его люблю, хоть и не уважаю. Я очень его люблю.
Он так ловко выдумывает! Он так ловко выворачивает
природу наизнанку, что это зрелище переполняет нас
радостью в те часы, когда мы отказываемся от здра­
вого смысла. Он, как никто, умеет разделить и удовле­
творить то извращенное влечение к нелепому, ту жа­
жду безрассудного, которые таятся в глубине души
каждого из нас! Когда гармония мира утомит вас своей
неумолимой неизменностью, когда жизнь представится
вам монотонной, а природа — скучной, раскройте «Зо­
лотого осла» и последуйте за Апулеем, то бишь за
Луцием, по дорогам его необычайных приключений.
159

С первой же минуты вы попадаете в атмосферу зара­
зительного безумия и сами начинаете бредить. Вы раз­
деляете одержимость этого странного путника:
И вот я в сердце Фессалии, которая славится во всем
мире, как страна чудес... Я не знал, куда прежде всего напра­
вить свои помыслы, как удовлетворить любопытство, и взирал
на каждый предмет со смутной тревогой. Ничто из того, что
я видел в городе, не казалось мне на самом деле таким, ка­
ким оно представало моим очам. Мне чудилось, что вследствие
адской власти колдовских чар все здесь подверглось превра­
щениям. Если на пути мне попадался камень, воображение
мое видело в нем окаменевшего человека; если я слышал ще­
бетание птиц, то принимал их за людей, покрытых перьями;
деревья городских аллей представлялись мне людьми, одетыми
листвой; бегущие источники брали, казалось, начало из чело­
веческих тел. Мне мерещилось, что изображения и статуи вотвот тронутся с места, стены заговорят, быки станут предска­
зывать будущее.

Надо ли удивляться после этого, что он превратился
в осла? Блаженный Августин больше чем на половину
верил в это.
«Мы также, — говорит он в «Граде божьем», — да,
мы также, будучи в Италии, слышали рассказы такого
рода о некоторых уголках страны. Ходили слухи, будто
многие кабатчицы, понаторевшие в колдовстве, порою
подмешивают в сыр, подаваемый путникам, порошок,
который тут же превращает их во вьючных животных.
Несчастных заставляют таскать всякую кладь, а после
мучительных трудов они вновь обретают прежнее об­
личье. Между тем душа их не обращается в душу жи­
вотного, и они сохраняют человеческий разум. Апулей
в книге, которую он назвал «Золотой осел», поведал
нам, что подобное приключение произошло с ним са­
мим; при помощи некоего снадобья он был превращен
в осла, но сохранил разум человека. Мы не знаем, со­
общает ли автор о действительном факте, или же это
сказка, сочиненная им».
Несомненно, Апулей сочинил сказку, сказку на гре­
ческий образец; он даже не сам придумал этого Луция
и историю его превращения, но привнес в нее зерно
здравого смысла.
Апулей был презанятный человек, судя по тому, что
пишет о нем г-н Поль Монсо в своем весьма подробном
160

и, думается, весьма обоснованном исследовании, читать
которое, бесспорно, очень приятно.
Этот африканец, живший во времена Антонинов,
обладал умом живым, быстрым, легким и блестящим,
но, в сущности, не слишком оригинальным: он импро­
визировал и прибегал к компиляции. Если он и был
безумен, то следует признать, что в те времена все
были в какой-то мере безумны. Болезненное любопыт­
ство терзало воображение людей. Чудеса Аполлония
Тианского приводили мир в трепет. Тревожная вера
в колдовские чары смущала лучшие умы. Плутарх до­
зволяет призракам бродить по полям истории; твердый
дух Тацита легко поддается чудесам; естествоиспыта­
тель Плиний выказывает себя настолько же легковер­
ным, насколько и любопытным. Флегон Тральский
пишет для некоего императора, увлекавшегося астроло­
гией, книгу под названием «Сверхъестественные собы­
тия» и подробнейшим образом рассказывает в ней о
том, как некая покойница покинула могильный склеп
и оказалась на ложе юного чужестранца. А ведь Флегона почитали летописцем и географом!
Апулею повезло: родившись в этой легковерной
среде, он обладал удивительной способностью воспри­
нимать все нелепое и невозможное. Он изучал все
науки, но извлек из этого одни только ребяческие суе­
верия. Физика, медицина, астрономия, естественная ис­
тория — все оборачивалось у него магией. И так как он
обладал живым воображением и очаровательным сти­
лем, то ему суждено было создать лучший из фанта­
стических романов.
Этот ловкий, легкомысленный и тщеславный чело­
век оставил по себе память, как о маге и чудотворце.
В эпоху великих религиозных споров, когда и христи­
ане, и язычники наперебой ссылались на чудеса, отцы
Церкви называли имя автора «Метаморфоз» не иначе,
как с ненавистью, соединенной с ужасом. Уже Лактанций в середине III века возмущается, что Апулей на­
громождает одно чудо на другое. Святой Иероним упо­
минает этого мага рядом с Аполлонием Тианским. Бла­
женный Августин, который, как мы видели, почти не
отделяет самого Апулея от героя его сказки, сетует, что
161

подобного человека порою противополагают и даже
предпочитают Христу. В те времена поклонники богов,
клонившихся к закату, почитали ритора из Мадавры
как одного из своих последних мудрецов. Нет ничего
удивительного в том, что их привлекал к себе этот фи­
лософ, влюбленный во все символы и причастный всем
тайнам. Статуя Апулея возвышалась в Константино­
поле, в Зегзиппе; и вот что говорится в «Антологии» *
о человеке, чей образ она хранит: «Апулей, с мечта­
тельным взором, славит безмолвные оргии Музы Ла­
тинской; Сирена Авзонии даровала сему, сопричаст­
ному ей человеку несказанную мудрость». Нам трудно
понять, читая эти строки, что речь идет об авторе
того небольшого и весьма вольного волшебного романа,
которым, не скрою, я наслаждаюсь в сумасбродные
свои дни. И куда приятнее нам портрет, созданный
г-ном Полем Монсо, который более умерен в похвалах
и рисует удивительного Апулея в облике искусного ри­
тора, человека, отличающегося «кричащей красотой
южанина» и вместе с тем несколько простоватого, гор­
деца и краснобая, умеющего покорять слушателей, об­
манщика, удивительно ловко обманывающего и других
и самого себя, человека, который внушает веру во что
угодно и сам тоже верит в это.
И все же, мне кажется, что в дошедших до нас его
творениях время от времени попадаются страницы, от­
меченные поистине философской значительностью: в
них словно слышны последние отзвуки той греческой
мудрости, которая так и осталась непревзойденной.
Я уже давно не перечитывал небольшой трактат, нося­
щий название «Демон Сократа». Но я сохранил о нем
приятные воспоминания. Как вам известно, Апулей ве­
рил в демонов. Демоны, говорил он, живут в воздуш­
ных просторах, вплоть до первого круга Луны, где на­
чинается область эфира.
Все это — вполне допустимые грезы. Люди были бы
крайне несчастны, если бы им запрещали грезить о не­
познаваемом. Но, когда я в свое время читал трактат
«Демон Сократа», меня больше всего умилило там оп­
ределение человека; я даже выписал это место.
Весьма кстати я обнаружил его среди старых бумаг, что
162

тоже в некотором роде чудо, ибо я никогда не храню
их и никогда в жизни хранить не буду: до такой сте­
пени исписанная бумага наполняет меня отвращением
и тоской. Вот как определяет Апулей человеческие
свойства:
«Люди действуют, повинуясь разуму, и сильны бла­
годаря дару речи; они обладают бессмертной душой,
но тленной плотью, живым и беспокойным умом, не­
уклюжим и немощным телом, несхожими нравами, оди­
наковыми заблуждениями; их отличает упорная отвага
и упрямая надежда; занятия их суетны, судьба непо­
стоянна; они смертны каждый в отдельности, но род
их бессмертен, ибо одно поколение сменяет другое; век
людской краток; мудрость приходит к человеку слиш­
ком поздно, а смерть слишком рано. Свою горестную
жизнь они проводят на земле».
Разве не звучит в этих словах мужественная печаль,
напоминающая ту, которой проникнут первый афоризм
Гиппократа? *
Ну, а сам этот небольшой роман, живописной неле­
постью и поразительными чудесами которого я только
что восхищался, разве он не философичен на свой лад
весь целиком, не исключая вольностей? Разве не вы­
ступает Апулей в «Метаморфозах» искусным толко­
вателем догм палигенезии? * Разве не излагает он в
форме занимательного романа доктрину, толкующую об
испытаниях и искуплениях на протяжении ряда по­
следовательных существований? И не является ли само
превращение Луция наглядным выражением тех труд­
ных процессов человеческой жизни, тех изменений,
что непрестанно преобразуют сложные составные эле­
менты нашего «я», которое непрестанно познает, вер­
нее, пытается познать себя? Не таится ли в этой книге,
щеголяющей увлекательным безрассудством, скрытая
мудрость? Как знать?

ИЗ «ЛИТЕРАТУРНОЙ ЖИЗНИ»
(Серия третья)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Господин Фердинанд Брюнетьер, к которому я
весьма расположен, предъявляет мне серьезные обви­
нения 1. Он упрекает меня в том, что я, мол, не при­
знаю основных законов критики, что я не обладаю кри­
терием для оценки творений духа, что я порхаю среди
противоречий, послушный своим склонностям, что я не
могу отрешиться от субъективности, что я заперт в соб­
ственном «я», как в мрачной темнице. Я отнюдь не се­
тую на то, что на меня так нападают, напротив, меня
радует этот благородный спор — все в нем льстит мо­
ему самолюбию: и достоинства моего противника, и су­
ровость критики, за которой скрывается большая сни­
сходительность, и значительность затронутых вопросов,
ибо, как говорит г-н Брюнетьер, речь идет не более, не
менее, как о духовном будущем нашей родины, и,
наконец, даже самый выбор моих сообщников —
г-на Жюля Леметра и г-на Поля Дежардена *, объявлен­
ных, как и я, виновными в субъективной, слишком лич­
ной критике, а также в развращении молодежи. Мне
всегда импонировал и продолжает импонировать ум
1 См. «Revue des Deux Mondes» от 1 января 1891 г. (la Cri­
tique impersonnelle par M. F e r d i n a n d
B r u n e t i ; r e,
pp. 210 ; 224).

164

г-на Жюля Леметра — его живость, его поэтическая
окрыленность в сочетании с чарующей ясностью. Гос­
подин Поль Дежарден возбуждает мой интерес проблес­
ками тонкой чувствительности. Будь мне присуща хоть
малейшая изворотливость, я бы, разумеется, поосте­
регся и не стал бы выделять свое дело из их дела. Но,
истины ради, я вынужден заявить, что не понимаю, по­
чему мои преступления являются их преступлениями,
а мои пороки — это их пороки. Господин Леметр обла­
дает восхитительной способностью раздваиваться; он
видит все «за» и все «против», он последовательно пе­
реходит на прямо противоположные точки зрения;
уловки изощренного ума сменяются усердием ума на­
ивного. Он ведет диалог с самим собой и говорит от
лица самых разнообразных персонажей. В нем сильно
развита способность понимать любое явление. Ему
близки гуманисты прошлого и писатели современности.
Он чтит традиции и любит новое. Он вольнодумец, но
питает склонность к религиям. Критика его снисхо­
дительная, даже когда он иронизирует, — если хоро­
шенько разобраться, довольно объективна. А когда он,
сказав все, что хотел, добавляет: «Что знаю я?» * —
то это всего лишь деликатность философа. Никак не
возьму в толк, что в манере г-на Леметра вызывает не­
довольство г-на Брюнетьера, разве только внушающая
опасения жизнерадостность этого молодого фавна.
Что до г-на Поля Дежардена, то его уж никак не
упрекнешь в чрезмерном легкомыслии и жизнерадост­
ности. Думаю, он не прогневается, если я скажу, что
он больше походит на апостола, нежели на критика.
Это человек изысканного ума, но прежде всего — это
пророк. Он суров. Он хочет, чтобы перестали писать.
Для
него
литература
подобна
апокалипсическому
зверю. Удачно написанная фраза кажется ему угрозой
обществу. Он напоминает мне мрачного Тертуллиана,
который утверждал, что пресвятая дева никогда не
была красивой, в противном случае она возбуждала бы
желание, чего нельзя себе представить. По мнению
г-на Поля Дежардена, любой стиль — это зло. И всетаки у г-на Поля Дежардена есть стиль, — это только
подтверждает, что человеческая душа являет собой
165

бездну противоречий. При таких настроениях излишне
спрашивать у него, какого он держится мнения о пред­
метах столь легкомысленных и мирских, как литера­
тура. Он отнюдь не критикует, он беззлобно предает
анафеме. Бледный и меланхоличный, он шествует, с
умилением разбрасывая проклятия. В силу каких пре­
вратностей судьбы пала на него часть обвинений, вы­
двинутых против меня в то самое время, когда он в
своих статьях и лекциях заявляет, что я бесплодная
смоковница из Священного писания? Не должен ли он,
трепеща от ужаса, крикнуть тому, кто обвиняет нас
обоих:
—
Judica me, et discerne causammeam de gente non
sancta! 1
Итак, справедливость требует, чтобы я защищался
в полном одиночестве. Попытаюсь это сделать, но пре­
жде всего я хочу воздать должное мужеству моего про­
тивника. Господин Брюнетьер — воинственный критик
редкой отваги. Это полемист наполеоновской школы и
последователь великих полководцев, которые знают, что
защищаться и одерживать победы можно только, пе­
рейдя в наступление, и кто позволяет себя атаковать —
уже наполовину побежден. Вот он и атаковал меня в
моей рощице, на берегу моего чистого ручейка. Это
опасный противник. Пущены в ход и когти и зубы, не
считая хитростей и коварства. Я хочу лишь сказать,
что в полемике он прибегает к различным средствам
и не гнушается интуитивным методом, если дедуктив­
ного недостаточно. Я и не думал мутить воду его ру­
чья. Но ему свойствен дух противоречия, и он даже
чуть-чуть драчлив. Это недостаток храбрых, и г-н Брюнетьер мне очень нравится именно таким. Разве Ни­
кола, наш общий учитель, не сказал: *
Нам дорог вспыльчивый, стремительный Ахилл 2.

Если я вынужден буду сражаться с г-ном Брюнетьером, мне не поздоровится. Не стану указывать на
1 Суди меня и разбери мое дело с народом, лишенным свя­
тости (лат.).
2 Перевод Э. Линецкой.

166

слишком явное и бросающееся в глаза неравенство
сил. Скажу лишь об одном обстоятельстве совершенно
особого рода: дело в том, что он считает мою критику
никуда не годной, я же считаю, что его критика пре­
восходна. Таким образом, я вынужден ограничиться
тем способом обороны, который, как мы только что от­
мечали, вое стратеги считают плохим. Я высоко ценю
основательные критические сооружения г-на Брюнетьера, — меня восхищает здесь и солидность кладки
и величие замысла. Недавно я познакомился с лек­
циями, прочитанными этим искусным наставником
Высшей Нормальной школы * об эволюции жанра кри­
тики от Возрождения до наших дней, и, не испытывая
ни малейшей досады, заявляю во всеуслышание, что
идеи в них изложены весьма методично, умело, убеди­
тельно и по-новому систематизированы. Их тяжелая,
но уверенная поступь напоминает знаменитый маневр
римских легионеров, которые шли на штурм города
сомкнутым строем, под прикрытием щитов. Это назы­
валось «черепахой» и выглядело грозно. Но не скрою,
что к моему восхищению примешалось некоторое удив­
ление, когда я увидел, куда направляется эта армия
идей. Господин Фердинанд Брюнетьер намеревается
применить в литературной критике эволюционную тео­
рию. И, хотя намерение это само по себе интересно и
достойно похвалы, мы все-таки не забыли, с какой
энергией, еще совсем недавно, этот критик из «Ревю де
Де Монд» ратовал за то, чтобы подчинить науку мо­
рали и парализовать влияние какой бы то ни было
доктрины, основанной на естественных науках. Речь
шла в ту пору об «Ученике», и всем известно, как не­
терпимо относился тогда г-н Брюнетьер ко всем, кто
пытался применить идеи трансформизма к какой-ни­
будь области психологии пли социологии. Он отвергал
идеи Дарвина во имя непреложной морали *. «Эти
идеи, — заявлял он категорично, — наверняка ложны,
раз они опасны». А теперь свой новый метод критики
он строит из эволюционной теории. «Мы намерены
лишь, — говорит он, — получить от Дарвина и Гек­
келя такую помощь, какую господин Тэн получил от
Жоффруа Сент-Илера и Кювье». Я знаю, что одно
167

дело проповедовать, как г-н Сикст, что преступники
не несут ответственности за свои преступления и
провозглашать
полное
пренебрежение
к
вопросам
морали, и совсем иное дело — применять к лите­
ратурным жанрам законы, определяющие эволюцию
животных и растительных видов. Я вовсе не хочу ска­
зать, что г-н Брюнетьер опровергает себя и противоре­
чит себе. Я лишь отмечаю одну черту его характера,
свойство его натуры, заключающееся в том, что, не­
смотря на логический склад ума, он легко увлекается
самыми неожиданными и непредвиденными вещами.
Однажды кто-то сказал, что он склонен к парадоксам,
и это сочли иронией, настолько утвердилась за ним
репутация человека весьма рассудительного. Но, по­
думав, убеждаешься, что он и вправду, по-своему,
склонен к парадоксам. Он чрезвычайно искусен в дока­
зательствах: у него постоянная потребность доказы­
вать и иной раз он упрямо отстаивает самые необычные
и даже удивительные точки зрения.
По воле какого злого рока я должен был полюбить
его и восхищаться критиком, столь чуждым мне по
взглядам! Для г-на Фердинанда Брюнетьера существует
только два вида критики: субъективная, то есть плохая,
и объективная, то есть хорошая. По его мнению,
г-н Жюль Леметр, г-н Поль Дежарден и я грешный
одержимы субъективностью, а это худшее из зол, ибо
субъективность
порождает
иллюзии,
чувственность,
распущенность, и произведения человеческого духа на­
чинают оценивать в зависимости от удовольствия, кото­
рое они доставляют, а это ужасно. Ибо ни одно произ­
ведение искусства не должно доставлять удовольствие,
прежде чем ты не убедился, что это удовольствие ра­
зумно; ибо человек, будучи животным разумным, пре­
жде всего должен рассуждать разумно, ибо необходимо
быть разумным, но нет необходимости испытывать
удовольствие; ибо человеку присуща потребность учить­
ся при помощи диалектики, — она одна непогрешима,
ибо в конце всякого рассуждения должна быть истина,
как на конце заплетенной косы должен быть бант, ибо
без этого рассуждение рассыплется, а нужно, чтобы оно
168

не рассыпалось; ибо несколько таких рассуждений
должны быть связаны воедино и образовать несокру­
шимую систему, которая проживет лет десять. Вот
почему хороша только объективная критика.
Господин Фердинанд Брюнетьер считает всякую
иную критику обманом и ложью. Он приводит много
доводов в подтверждение этого. Но прежде всего я, ко­
нечно, обязан воспроизвести текст, вменяемый мне в
вину. Вот выдержка из «Литературной жизни»:
«Не существует объективной критики, как не су­
ществует и объективного искусства, а все те, кто ду­
мают, будто они отражают в своих произведениях чтолибо иное, кроме самих себя, — жертвы самой ложной
философии. Никак нельзя уйти от самого себя, «я» —
это истина. И это наша величайшая беда. Чего бы мы
ни дали, чтобы хоть на минуту увидеть небо и землю
глазами мухи или воспринять природу грубым и при­
митивным умом орангутанга. Но в этом нам отказано.
Мы на всю жизнь замурованы в своей личности, как
в тюремной камере. И лучшее, что нам остается де­
лать, это, по-моему, беспрекословно подчиниться ужас­
ному положению вещей; всякий раз, когда у нас
нет сил молчать, мы говорим о самих себе» 1.
Процитировав эти строки, г-н Брюнетьер тотчас же
замечает: «...трудно утверждать более решительно,
будто все в мире недостоверно». Я смог бы ему возра­
зить, что нет никакого противоречия, как и никакого
открытия в утверждении, что мы обречены восприни­
мать предметы только через впечатление, которое они
на нас производят. Эту истину можно установить путем
наблюдений, и она столь очевидна, что все человечество
ее ощущает. Вот общее место натурфилософии! Не сле­
дует уделять этому слишком много внимания, а глав­
ное, не нужно считать это доктринерским пирронизмом.
Признаюсь, я не раз склонялся на сторону абсолютного
скептицизма. Но я так никогда и не принял его, ибо
боялся ступить на зыбкую почву, которая засасывает
все, что на нее ни поставишь. Я побоялся двух слов —
таких ужасающе безнадежных: «Я сомневаюсь». Сила
1

«Литературная жизнь», 1-я серия, стр. 1.
169

их такова, что уста, хоть раз убежденно произнесшие
их, останутся запечатанными навсегда и не отверзнутся
более. Если вы сомневаетесь, молчите; ибо, что бы вы
ни говорили, — говорить — значит утверждать. И так
как у меня не хватало мужества ни чтобы молчать, ни
чтобы отречься, я захотел верить и поверил. По­
верил по крайней мере в то, что все в мире относи­
тельно и что все явления последовательно связаны ме­
жду собой.
В самом деле, реальность и видимость — одно и то
же. Для того чтобы любить и страдать, в этом мире
достаточно представлений; они не нуждаются в том,
чтобы объективность их была доказана. Как бы вы ни
воспринимали жизнь, пусть даже вы считаете ее сном
о сновидении, вы живете. Только это и нужно для со­
здания наук, искусства, морали, импрессионистской
критики и, если вам так угодно, критики объективной.
Господин Брюнетьер полагает, что можно по своему
желанию расставаться с самим собой и покидать свою
оболочку, подобно тому старому нюрнбергскому уче­
ному *, об удивительных приключениях которого не­
давно рассказал нам этот маг, г-н Жозефен Пеладан.
Сей ученый, целиком поглощенный вопросами эсте­
тики, покидал по ночам свою бренную оболочку: и его
астральное тело, отделившись, отправлялось сравнивать
ножки спящих красоток с ногами Венеры Праксителя.
«Заблуждение, — утверждает г-н Брюнетьер, — если уж
допустить, что мы заблуждаемся, заключается в са­
мой мысли, будто мы не можем уйти от самих себя, —
тогда как, напротив, мы всю жизнь только это и де­
лаем. И довод мой, бесспорно, покажется еще более
веским, если вы осознаете, что иначе не было бы ни об­
щества, ни языка, ни литературы, ни искусства». И он
добавляет:
«Мы люди... и люди главным образом потому, что
обладаем способностью уходить от самих себя и искать,
обнаруживать и узнавать себя в других...»
«Уходить» — это сильно сказано. Мы — в пещере и
видим призраки пещеры. Жизнь без этого была бы
слишком печальна. Она приобретает прелесть и значе­
ние лишь благодаря теням, скользящим по поверхности
170

стен, которыми мы окружены, теням, похожим на нас
самих; мы пытаемся мимоходом узнать их, а иной раз
и полюбить.
В действительности мы воспринимаем мир лишь по­
средством наших чувств, которые изменяют его и окра­
шивают по своему произволу. Г-н Брюнетьер не оспа­
ривает этого; напротив, он опирается на эти условия
познания, чтобы обосновать свою теорию объективной
критики. Заметив, что все люди получают через свои
органы чувств более или менее сходные впечатления от
внешнего мира, так что круглый предмет никому не
может показаться квадратным, заметив, что процесс
восприятия протекает у одного человека точно так же,
как у другого, иначе говоря, совершенно сходно, неза­
висимо от уровня умственного развития, — а это и яв­
ляется первоосновой здравого смысла, — г-н Брюнетьер
опирается в своей критике на всеобщее согласие. Но
он сам замечает, что это шаткая опора. Ибо если согла­
сия довольно для создания и существования общества,
то его уже мало, когда речь идет об определении пре­
восходства одного поэта над другим. Не подлежит со­
мнению, что люди достаточно схожи между собой,
чтобы каждый из них мог найти на рынке и базарах
большого города все необходимое для жизни; но мало
вероятно, чтобы два человека из одной и той же мест­
ности совершенно одинаково воспринимали какой-ни­
будь стих Вергилия.
Есть в математике своего рода высшие истины, ко­
торые все мы принимаем именно потому, что они сами
собой разумеются. Однако физики вынуждены счи­
таться с тем, что называют в опытных науках собствен­
ным решением. Одно и то же явление природы не вос­
принимается совершенно одинаково двумя разными на­
блюдателями.
Господин Брюнетьер не может закрывать глаза на
то, что «собственное решение» нигде не действует так
свободно, как в чудесных областях искусства и лите­
ратуры.
Здесь никогда не бывает ни всеобщего согласия, ни
устойчивого мнения. Это он признает или по крайней
мере начинает признавать: «Не говоря уже о совре171

менниках, ибо всем известно, что мы не можем взгля­
нуть на нашу литературу издали или сверху, какое
множество и притом самых разнообразных мнений вы­
сказано людьми на протяжении трехсот — четырехсот
лет о Корнеле или о Шекспире, о Сервантесе или о
Рабле, о Рафаэле или Микеланжело! Как не сущест­
вует такого вздорного или нелепого мнения, которое не
отстаивал бы какой-нибудь философ, так же не сущест­
вует ни одного возмутительного или оскорбительного
мнения о гении, которое не было бы оправдано именем
какого-нибудь критика». И чтобы доказать, что великие
люди не могут надеяться на справедливую оценку со
стороны равных себе, он сообщает нам, что Ронсар ос­
корблял Рабле, а Корнель открыто предпочитал Бурсо
Расину. Ему следовало бы еще назвать Ламартина,
презрительно отзывавшегося о Лафонтене, он мог бы
также упомянуть Виктора Гюго, который был весьма
дурного мнения обо всех наших классиках, за исклю­
чением Буало, — к нему на склоне лет он стал питать
некоторую нежность.
Словом, г-н Брюнетьер согласен, что существует
много противоречащих одно другому мнений в Респуб­
лике изящной словесности. Напрасно идет он потом на
попятный и решительно заявляет нам, что «неверно,
будто мнения в этом вопросе столь разнообразны, а
разногласия столь глубоки». Напрасно, ссылаясь на
г-на Жюля Леметра, он утверждает, будто для всех про­
свещенных людей одни писатели существуют, невзирая
на все их недостатки, а другие не существуют. К при­
меру, Вольтер — автор трагедии существует, а Кампистрон не существует, равно как и аббат Леблан и
г-н де Жуи. Это первый пункт, по которому г-н Брюнетьер требует уступок, но мы ему не уступим, ибо
если бы мы начали составлять эти два списка, то ни­
когда не пришли бы к согласию.
Второй пункт, который он отстаивает, заключается
в том, что существуют ранги, соответствующие чинам,
которые жалуют таланту на факультетах грамматики
и риторики. Понятно, что такого рода дипломы полезны
для порядка и правильного распределения славы. К со­
жалению, они теряют большую часть своей ценности
172

из-за человеческих разногласий; и эти докторские сви­
детельства, эти звания на чин, которые, как кажется
г-ну Брюнетьеру, пользуются всемирным признанием,
имеют значение лишь для тех, кто их присуждает.
Чисто теоретически можно представить себе кри­
тику, которая рождена наукой и обладает ее неоспори­
мостью. От нашего представления о космических силах
и небесной механике, возможно, зависит наше восприя­
тие этики г-на Мориса Барреса * и просодии г-на Жана
Мореаса. Все связано во вселенной. Но в действитель­
ности звенья этой цепи местами так переплелись, что
даже сам дьявол не сумел бы их распутать, хоть он и
великий логик. И потом, нужно в этом признаться, че­
ловечество, не в пример Пти-Жану *, хуже всего знает
свое начало. Нам не хватает знания основ во всем и
главным образом в области творений духа. А сегодня,
что бы там ни говорили, трудно представить себе, что
критика когда-нибудь будет обладать неоспоримостью
позитивной науки, — напротив, можно с полным осно­
ванием считать, что это время никогда не настанет.
Тем не менее великие философы древности, строя свои
теории мироздания, обычно завершали их поэтикой —
и они поступали мудро. Гораздо лучше говорить, пусть
даже без полной уверенности, о прекрасных мыслях и
прекрасных формах, чем молчать о них. Немногие вещи
в мире подчинены науке до такой степени, что могут
быть выражены или предвосхищены ею. И, разумеется,
ни одна поэма, ни один поэт никогда не будут принад­
лежать к этой категории явлений. То, что больше всего
волнует нас, что кажется нам самым прекрасным и са­
мым желанным, как раз относится к тем вещам, кото­
рые навсегда останутся для нас неясными и отчасти
таинственными. Красота, добродетель, гений навсегда
сохраняют свою тайну. Ни чары Клеопатры, ни кро­
тость Франциска Ассизского, ни поэзия Расина не мо­
гут быть превращены в формулы, а если эти явления
и состоят в ведении науки, то науки, которая сродни
искусству, — интуитивной, беспокойной и всегда неза­
вершенной. Такая наука, вернее искусство, сущест­
вует — это философия, мораль, история, критика, —
словом, вся прекрасная повесть о человечестве.
173

Всякое поэтическое произведение пли произведение
искусства во все времена являлось предметом споров,
и, быть может, самая большая прелесть прекрасного
именно в том и заключается, что оно остается спорным,
ибо, сколько бы это ни отрицали, все прекрасное
спорно. Господин Брюнетьер не желает полностью при­
мириться с этой всеобщей и неизбежной неопределен­
ностью. Она слишком претит его властному и методич­
ному разуму, который стремится все классифицировать
и по всякому поводу выносить суждения. Пусть судит,
раз уж он такой рассудительный. И пусть выдвигает
свои доводы сплоченным грозным строем «черепахи»,
раз уж он такой воинственный критик.
Но да не взыщет он, если некий простодушный кри­
тик подойдет к вопросам искусства не столь сурово,
не столь логически последовательно, как он, и в речах
его будет меньше рассудительности, а главное меньше
рассуждений, если он сохранит в ней непринужденный
тон беседы и легкую поступь гуляющего человека,
останавливаясь где ему вздумается, а иной раз пуска­
ясь в откровенность; если он будет следовать своим
вкусам, своим фантазиям, даже своему капризу, — но
при условии, что он останется правдивым, искренним
и доброжелательным; если он не будет все знать и все
объяснять; и, признавая неизбежное разнообразие мне­
ний и чувств, будет охотнее всего говорить о том, что
достойно любви.

ГРОСВИТА В ТЕАТРЕ МАРИОНЕТОК

Я уже как-то признавался: люблю марионеток, а
особенно мне нравятся куклы господина Синьоре. Те,
кто их делает, — артисты, те, кто их показывает, — по­
эты. Полные наивного изящества и божественной угло­
ватости, они — словно статуи, которые согласились по­
быть куклами, и можно лишь восхищаться, глядя, как
эти маленькие идолы разыгрывают пьесы. Учтите так­
же: они сделаны именно для того, что они делают, их
природа соответствует их назначению, и они достигают
совершенства безо всяких усилий.
Как-то вечером на сцене одного большого театра я
видел некую даму, весьма талантливую и достойную
всяческого уважения, которая облачилась в наряд ко­
ролевы и читала стихи, стараясь выдать себя за сестру
Елены и небесных Близнецов *. Однако нос у нее был
курносый, и по этому признаку я сразу догадался, что
она — не дочь Леды. И вот, что бы она ни говорила и
что бы ни делала, я ей не верил. Все удовольствие мои
было испорчено. Марионетки же никогда не заставляют
вас испытать такое неловкое чувство. Они созданы по
образу и подобию дочерей мечты. К тому же у них
есть тысяча других замечательных качеств, которые
мне трудно выразить словами, настолько они неуло­
вимы, но которыми я с восторгом наслаждаюсь. Послу175

шайте: то, что я хочу сказать, не очень, быть может,
понятно, но я все же скажу это, потому что только так
можно передать мое ощущение. Эти марионетки по­
хожи на египетские иероглифы, то есть на нечто та­
инственное и чистое, и когда они разыгрывают пьесу
Шекспира или Аристофана, мне кажется, будто свя­
щенные письмена постепенно покрывают стены храма,
запечатлевая мысль поэта. Словом, я чту их божест­
венную невинность и уверен, что если бы старик Эсхил,
который верил в чудесное, вернулся на землю и посе­
тил Францию по случаю нашей Всемирной выставки,
он поручил бы играть свои трагедии труппе господина
Синьоре.
Мне очень хотелось высказать все эти мысли, ибо,
говоря откровенно, я думаю, что никому другому они
не пришли бы в голову, и я полагаю, что это мое при­
страстие — единственное в своем роде. Марионетки в
точности соответствуют моему представлению о том,
чем должен быть театр. А это представление, при­
знаться, весьма необычно. Я хотел бы, чтобы театраль­
ное действие оставалось настоящей игрой и напоминало
чем-то нюрнбергские шкатулки, игрушечные ноевы
ковчеги и циферблаты старинных часов с движущимися
фигурами. Но я хотел бы также, чтобы эти наивные
образы были символами, чтобы некая магическая сила
приводила в движение бесхитростные фигурки и чтобы,
наконец, все это оказалось волшебной игрушкой. Такой
вкус представляется странным, и, однако же, следует
признать, что Шекспир и Софокл в достаточной сте­
пени удовлетворяют ему.
Театр марионеток показал нам на днях пьесу, на­
писанную во времена императора Оттона, в саксон­
ском монастыре, в Гандерсгейме, молодой монахиней
по имени Гросвита, что означает Белая Роза, или, по­
жалуй, Ясный Голос (ученые колеблются в этом пун­
кте, поскольку читать по-старосаксонски не так-то про­
сто, что меня глубоко огорчает).
В те времена лицо Европы было угрюмое, густо об­
росшее волосами. Мрачны были дела, суровы были ду­
ши. Люди, одетые в стальные рубашки, с остроконеч­
ными касками на головах, что делало их похожими на
176

огромных щук, беспрестанно воевали, и по всему хри­
стианскому миру только и слышны были удары копий
да звон шпаг. Строились мрачные церкви, украшенные
страшными
и
трогательными
изображениями,
вроде
тех, что рисуют маленькие дети, когда они пытаются
представить людей или животных. И, подобно детям,
старые каменотесы времен императора Оттона и ко­
роля Людовика Заморского * переживали все те радо­
сти неожиданных открытий, которые дает только неве­
дение. Капители колонн они украшали фигурами ан­
гелов, у которых руки были больше тела, потому что
ведь очень трудно поместить все пять пальцев на не­
большом пространстве, — и все же эти руки были чу­
дом. И добрые мастера, наверное, радовались, глядя
на свои творения, которые были ни на что не похожи и
вместе с тем напоминали что угодно.
Огромные птицы, драконы и чудовищные человечки
романской скульптуры, а также свирепые, полные вся­
ческой чертовщины миниатюры в манускриптах, — вот
и все, что могло дать Гросвите представление о кра­
соте искусства. Но у себя в келье она читала Терен­
ция и Вергилия, и у нее была нежная, веселая и чис­
тая душа. Она сочиняла поэмы, чем-то напоминав­
шие тех ангелов, у которых руки больше тела, но
которые невольно трогают нас каким-то особым сво­
им непритворным обликом — невинным и блажен­
ным.
Для этих женщин, запертых в монастыре, играть
пьесы было большим развлечением. Благородные и об­
разованные девицы часто устраивали в своих обителях
театральные представления. Они обходились без костю­
мов, без декораций. Лишь нацепляли фальшивые бо­
роды, изображая мужчин. Гросвита сочиняла пьески,
которые
она
разыгрывала
со
своими
сестрами-монашенками, и пьески эти, написанные несколько искус­
ственным и бедноватым, но довольно милым латинским
языком, представляют собою, несомненно, самые очаро­
вательные
диковинки,
которыми
может
ныне
раз­
влечься ум, способный воспринять дуновения, ароматы
и образы прошлого.
7 Анатоль Франс, т. 8

177

Гросвита была исправной монахиней, целиком пре­
данной своему обету; она не представляла себе лучшей
жизни, чем жизнь в монастыре. И, сочиняя свои пьесы,
она имела один лишь помысел — прославить целомуд­
рие. Но ей было ведомо, каким опасностям подвергается
в этом мире ее возлюбленная добродетель, и пьесы ее
показывают нам все обиды и оскорбления, угрожающие
непорочным девам. Благочестивые жития святых, от­
куда она черпала свои сюжеты, могли дать ей для этого
немало материала. Известно, какие атаки пришлось вы­
держать всем этим Агнесам, Варварам, Екатеринам и
прочим невестам Христовым, которые на белое одея­
ние целомудрия прикололи алую розу мученичества.
Набожная Гросвита не боялась выставлять напоказ
ярость мужчин, охваченных страстью. Подчас она вы­
смеивала их с очаровательной неловкостью. Так, она
показывает нам язычника Дульциция, готового бро­
ситься, аки лев рыкающий, на трех девственных хри­
стианок, к которым он вожделеет одновременно. Думая
попасть в комнату, где они заперты, он врывается, к
счастью, в кухню. В каком-то умопомрачении хватает
он посуду и исступленно покрывает ее поцелуями. Одна
из дев наблюдает за ним через щелку в двери и рас­
сказывает подругам, что происходит у нее перед
глазами.
— Вот он нежно прижимает к груди чугунки, —
говорит она, — а сейчас страстно целует котлы и ско­
вородки... А его лицо, руки, одежда уже до того
запачканы, так черны, что он совсем похож на
эфиопа.
Такое изображение страсти можно было безо вся­
кого страха показывать гандерсгеймским монашкам.
Но иногда Гросвита представляет любовное вожделение
в более трагическом свете. Ее драма о Каллимахе, при
всей своей готической сухости, полна терзаний любви,
которая сильнее смерти. Герой трагедии — Каллимах —
страстно влюблен в Друзиану, самую прекрасную и
добродетельную даму Эфеса. Друзиана — христианка;
чувствуя, что вот-вот поддастся искушению, она взы­
вает о спасении к Христу. Вняв ее мольбе, бог ниспо­
сылает ей смерть. Каллимах узнает о кончине возлюб178

ленной лишь после того, как ее похоронили. Ночью он
является на кладбище, вскрывает гроб, отбрасывает са­
ван. Он говорит:
— Как искренне я тебя любил. Ты же всегда от­
вергала меня, никогда ты не хотела уступить моим же­
ланиям.
И, сорвав покойницу со смертного одра, он сжимает
ее в объятиях, испуская жуткий победный клик:
— Теперь она моя!
Впоследствии Каллимах становится великим святым
и любит уже одного только бога. И все же он явил гандерсгеймским девственницам ужасающий пример лю­
бовного исступления и смятения души. Монахини вре­
мен Оттона Великого, разумеется, не ставили свою не­
порочность под защиту неведения. Две благочестивые
комедии сестры Гросвиты переносят их воображение
в обитель порока. Я имею в виду Пануфтия и того Ав­
раама, историю которого нам дважды показывали ма­
рионетки с улицы Вивьен. Обе пьески — их сюжет
заимствован из житий святых восточных стран — изо­
бражают праведника, не боящегося пойти к куртизанке,
дабы наставить ее на путь истинный.
Так часто поступали добрые пастыри в Египте и
Сирии, тем самым за несколько столетий предвосхитив
проповеди блаженного Робера Арбриссельского *. Пануфтий саксонский поэтессы почти точно воспроизво­
дит имя Пафнутия, столь хорошо известного г-ну Амелино * (к нему мы вернемся ниже). Что касается
святого Авраама, то это отшельник из Сирии, житие
которого было написано на сирийском языке святым
Ефремом.
Достигнув старости, он жил одиноко в маленькой
хижине, как вдруг умер его брат, оставив дочь по
имени Мария — девушку неописанной красоты. Будучи
уверен, что его образ жизни как нельзя лучше подхо­
дит и для племянницы, Авраам велел соорудить для
нее келью рядом со своей хижиной, откуда он настав­
лял ее через специально проделанное окошко.
Он заботился о том, чтобы она постилась, совершала
бдения и пела псалмы. Но вот, пока Авраам, этот свя­
той человек, размышлял над Священным писанием, к
179

7*

Марии приблизился какой-то монах (полагают, что то
был не настоящий монах) и ввел девицу во грех. И то­
гда она сказала себе:
— Раз уж я погибла для дела божия, мне лучше
уйти в другое место, где меня никто не знает.
И, покинув свою келью, она отправилась в соседний
город, как полагают, Эдессу, где были роскошные сады
и бассейны с прохладной влагой, — город этот и поныне
остается самым приятным во всей Сирии.
Тем временем святой Авраам сидел, погруженный в
глубокие размышления. Много дней протекло уже
после ухода племянницы, когда он открыл свое окошко
и спросил:
— Мария, отчего же ты не поешь больше псал­
мов, которые ты так хорошо пела?
И, не получив ответа, он догадался, в чем дело, и
воскликнул:
— Злой волк унес мою овечку!
Два года пребывал он в глубокой скорби. Затем ему
стало известно, что племянница его ведет дурную
жизнь. Стараясь действовать осмотрительно, он попро­
сил своего друга сходить в город, чтобы разведать в
точности, как обстоят дела. Друг этот донес ему, что
Мария действительно ведет весьма дурную жизнь.
Услышав это, святой человек попросил своего прия­
теля одолжить ему рыцарское платье и привести коня.
Надев, чтобы не быть узнанным, огромную шляпу, на­
половину закрывавшую ему лицо, он направился на
постоялый двор, где, как ему сказали, поселилась его
племянница. Он озирался по сторонам, ища глазами де­
вушку, но поскольку та не появлялась, спросил у хо­
зяина, притворно улыбаясь:
— Хозяин, говорят, у вас тут есть красивая девица.
Как бы мне ее повидать?
Желая услужить гостю, хозяин послал за Марией,
которая вошла в таком одеянии, что, как рассказывает
святой Ефрем, можно было сразу догадаться о ее заня­
тии. При взгляде на нее у божьего человека защемило
сердце. Однако он притворился веселым и заказал бо­
гатый ужин. В тот вечер Мария была в мрачном состоя180

нии духа, и вид этого старика, которого она не узна­
вала, ибо тот не снимал своей шляпы, отнюдь не рас­
полагал ее к веселью. Хозяин пристыдил ее за такую
нелюбезность, столь не соответствующую обычаям ее
ремесла, но она отвечала со вздохом:
— Ах, боже мой, почему не умерла я три года тому
назад!
Святой Авраам попытался заговорить с ней языком
рыцаря, подобно тому, как раньше он надел рыцар­
скую одежду.
— Дочь моя, — сказал он, — я здесь не затем, что­
бы оплакивать твои грехи, но чтобы разделить любовь
твою.
Когда же хозяин оставил их наедине, он отбро­
сил притворство и, сняв шляпу, сказал ей со сле­
зами:
— Мария, дочь моя, разве ты не узнаешь меня?
Разве я не тот самый Авраам, что был тебе заместо
отца родного?
Тут он взял ее за руку, и целую ночь он убеждал ее
покаяться. Более всего опасаясь привести ее в отчая­
ние, он то и дело повторял:
— Дочь моя, один лишь бог безгрешен!
Мария была доброй от природы. Она согласилась
вернуться к нему. Ей хотелось взять с собой платья и
драгоценности. Но Авраам разъяснил, что пристойней
их оставить. Он посадил ее на своего коня и привез в
келью, где оба они вернулись к прежней жизни.
Только на этот раз святой человек позаботился о том,
чтобы келья Марии не имела отдельного выхода и из
нее можно было бы выйти, лишь пройдя через его соб­
ственное обиталище, и так, с божьей помощью, ему уда­
лось устеречь свою овечку. Рассудительный Тильемон
не только сообщает все эти факты в своей истории, но
он устанавливает к тому же точную хронологию собы­
тий. Мария согрешила со лжемонахом и поступила на
службу в эдесский постоялый двор в 358 году. Она
была вновь водворена в свою келью в 360 году и
умерла там, закончив жизнь достойно и в совершенной
святости, в 370 году. Таковы точные даты. Греческая
181

церковь празднует день святой Марии Затворницы
29 октября. В католическом мартирологе этот праздник
отмечается 16 марта.
На этот сюжет Белая Роза из Гандерсгейма, желая
показать конечное торжество целомудрия, и сочинила
пьесу, полную наивности и смелости, варварства и изя­
щества, и играть эту пьесу могли только саксонские
монахини времен Оттона Великого или марионетки
с улицы Вивьен.

РАБЛЕ

1

Доводилось ли вам осматривать какой-либо величе­
ственный памятник старины в обществе ученого, кото­
рый по случайности оказывался к тому же человеком
умным и тонким, способным мыслить, видеть, чувство­
вать и воображать? Случалось ли вам бродить, к при­
меру, среди грандиозных развалин замка Куси вме­
сте с г-ном Анатолем де Монтеглоном, который обра­
щается с археологией, как с песнями, а с песнями —
как с археологией, памятуя, что все — одна лишь суета
сует? Приходилось ли вам внимать друзьям г-на Шербулье, когда они запросто ведут ученые речи возле коня
работы Фидия или какой-нибудь статуи в Шартрском
кафедральном соборе?
Если вам знакомы эти высокие радости, вы почув­
ствуете нечто подобное при чтении новой книги г-на
Поля Стапфера, которая, в сущности, представляет со­
бою прогулку по лабиринту творчества Рабле, прогулку
поучительную, радостную и великолепную. Ведь твор­
чество Рабле можно уподобить кафедральному собору,
воздвигнутому во славу человечности, свободомыслия
и терпимости, но в то же время собору готическому, в
1 Rabelais, sa personne, son g;nie, son oeuvre, par P a u l
S t a p f e r, professeur ; la Facult; des lettres de Bordeaux,
1 vol.

183

котором нет недостатка ни в старинных желобах, ни
в чудищах, ни в гротесковых сценах, столь любезных
сердцу ваятелей средних веков; того и гляди, заблу­
дишься в этом лабиринте колоколен и колоколенок, в
этом хаосе архитектурных украшений, где вперемежку
нашли себе прибежище фигуры юродивых и мудрецов,
людей, животных и морских чудовищ.
И, словно для пущей неразберихи, эта стрельчатая
церковь, подобно церкви св. Евстахия, украшена хи­
мерами, раковинами и статуэтками в очаровательном
стиле Возрождения. Слов нет, человек рискует здесь за­
блудиться, и действительно, немногие отваживались
проникнуть туда. Но с таким проводником, как г-н
Поль Стапфер, вы, долго и не без интереса проплутав
по различным закоулкам, в конце концов начинаете
осваиваться в этом лабиринте.
Господин Поль Стапфер знает своего Рабле на
славу. Больше того: он любит его, а это — самое глав­
ное. И, заметьте, он любит его не слепой любовью. Он
признает, что любезный его сердцу собор построен без
строгого плана и добрая половина здания, из-за бесчис­
ленных арок, погружена в полумрак. Но Стапфер лю­
бит его таким, каков он есть, и совершенно прав. Он
восклицает: «Мой славный Рабле!» — подобно тому, как
Данте вздыхал: «Мой великолепный Сан-Джованни!»
В том самом городе, где г-н Поль Стапфер препо­
дает литературу, так же как превосходный поэт и ла­
тинист г-н Фредерик Плесси, — в этом веселом и бога­
том Бордо я посетил в минувшем году гробницу СенСерен. Ризничий, сопровождавший меня, обратил мое
внимание на то, как трогателен этот склеп своей вет­
хостью и как много говорит сердцу его варварская ар­
хитектура. «Сударь, — прибавил он, — склепу угрожает
великая беда: отпущены большие средства — его соби­
раются приукрасить!»
Этот ризничий принадлежит к школе г-на Поля
Стапфера, который решительно восстает против того,
чтобы Рабле приукрашивали всякими необыкновен­
ными иллюстрациями и фантастическими коммента­
риями. Само собой разумеется, что г-н Поль Стапфер,
глубоко изучивший своего любимого писателя, но нахо­
184

дит в нем всех «откровений», которые обнаружили те,
кто лишь бегло прочел его. Так, он нигде не обнаружил,
что Рабле возвещает Французскую революцию. Я не
стану входить в детальное рассмотрение его труда и
становиться в позу того, кто критикует критика. Гово­
ря по правде, мне это было бы затруднительно, ибо я
знаком с Рабле куда меньше, чем г-н Стапфер. Слава
богу, я «пантагрюэлизировал» на своем веку не меньше
всякого другого. Брат Жан для меня — не чужой, я обя­
зан ему многими приятными часами. Однако г-н Стапфер целых два года жил в атмосфере, насыщенной
Рабле, и было бы, пожалуй, дерзостью без должной под­
готовки вступать в спор со столь раблезианским раблезианцем.
Признаюсь, однако, то, что больше всего поражает
его в Рабле, меня никогда особенно не трогало. Прежде
всего Рабле кажется ему необыкновенно веселым. Стапфер судит о нем так же, как судили современники, и это
доказывает, что он не ошибается. Но признаюсь, что
непристойные шутки «Пантагрюэля» смешат меня ни­
чуть не более, чем непристойные желоба XIV века. Я,
верно, не прав: но уж лучше сказать об этом прямо.
Буду откровенен до конца: в медонском кюре меня как
раз и раздражает то обстоятельство, что его юмор был и
остается юмором монаха и священнослужителя; шутки
Рабле донельзя наивны; они не приносят нам утончен­
ного наслаждения, и в этом их главный порок.
Что же касается морали, то здесь у меня нет к нему
никаких претензий; его книги — книги человека глубоко
порядочного, и я вместе с г-ном Стапфером ощущаю в
них великое дыхание человечности, доброжелательства
и доброты. Да, Рабле добр; конечно, он ненавидел «ли­
цемеров, подглядунов, фарисеев, ханжей, притворщи­
ков, лицемеров, святош — пьяных рож, буквоедов, дар­
моедов, пустосвятов, бездельников, отшельников, а
равно и представителей всех прочих сект, надевающих
на себя всевозможные личины, чтобы обманывать лю­
дей» 1.
1 Цитаты из Рабле здесь и далее даны в переводе H. М. Лю­
бимова.

185

«Бегите от них, — говорил он, — относитесь к ним
с презрением и омерзением, как отношусь к ним я».
Фанатизм и насилие внушали отвращение его весе­
лой, свободной и широкой натуре. Именно этим он осо­
бенно привлекает. Подобно сестре короля, этой добрей­
шей Маргарите Наваррской, он никогда не примыкал к
партии палачей, остерегаясь, однако, оставаться в пар­
тии мучеников. За свои убеждения он готов был пойти
на все, за исключением костра, ибо еще до Монтеня по­
лагал, что умереть за идею — значит придавать слиш­
ком много цены недоказанным истинам. Я далек от
того, чтобы хулить его за это, я скорее склонен похва­
лить его. Участь мучеников надо предоставить тем, кто,
не ведая сомнений, обретает в собственном простоду­
шии оправдание своему упорству. Есть нечто дерзост­
ное в том, что человек разрешает сжечь себя живьем за
идею. Вместе с Сереном * г-на Жюля Леметра чувству­
ешь себя неприятно пораженным, что находятся люди,
столь уверенные в некоторых вещах, тогда как сам ты
долго искал, но так и не нашел истину и в конце кон­
цов решил во всем сомневаться. Мученикам недостает
иронии, и это — непростительный порок: ведь без иро­
нии мир походил бы на лес без птиц; ирония — это ве­
селость мыслителя и радость мудреца. Что еще сказать?
Я склонен упрекнуть мучеников в некоторой доле фана­
тизма; я подозреваю, что между ними и их палачами
существует некое врожденное сродство, и могу себе
представить, что, окажись мученики сильнее, они охот­
но станут палачами. Должно быть, я заблуждаюсь.
Впрочем, основание так думать мне дает история. Она
рисует мне Кальвина между кострами — одни уготов­
ляются ему, другие он разжигает сам; она рисует мне
Анри Эстьена, который с великим трудом спасся от па­
лачей Сорбонны и тут же донес им на Рабле * как на
человека, заслужившего любую казнь.
И ради чего стал бы Рабле отдаваться в руки «дья­
волов в рясах»? В нем не было такой веры, которую от­
стаивают на костре. Он был не в большей степени про­
тестантом, нежели католиком, и где бы его ни сожгли,
в Женеве или в Париже, все равно это было бы резуль­
татом досадного недоразумения. В сущности, — и г-н
186

Стапфер хорошо говорит об этом, — Рабле не был ни
теологом, ни философом, он не разделял ни одной из
тех великолепных мыслей, которые ему позднее припи­
сали. В нем жило высокое рвение к наукам, и пока он в
свое удовольствие изучал медицину, ботанику, космо­
графию, греческий и древнееврейский языки, он чув­
ствовал себя вполне довольным, возносил хвалу господу
и ни к кому не испытывал вражды, за исключением
«дьяволов в рясах». Такая жажда знания воспламеняла
в те времена самые благородные умы. Сокровища антич­
ной литературы, извлеченные из монастырской пыли,
вновь увидели свет; сведущие издатели снабдили их ил­
люстрациями и размножили на печатных станках ти­
пографов Венеции, Базеля и Лиона. Рабле и сам опуб­
ликовал несколько греческих манускриптов. Подобно
своим современникам, он восторгался всеми творениями
античности подряд. Его голова походила на склад, где
громоздились Вергилий, Лукиан, Теофраст, Диоскорид,
авторы ранней и поздней античности. Но прежде всего
он был лекарь, бродячий лекарь и предсказатель. «Гар­
гантюа и Пантагрюэль» занимали в его жизни не
больше места, чем «Дон-Кихот» в жизни Сервантеса, и
славный Рабле создал свой шедевр, сам того не ведая;
это, впрочем, — удел всех шедевров. Для того чтобы
создать шедевр, нужна истинная гениальность и вовсе
не обязательно заранее принятое решение. В наши дни,
когда существует литература и литературные нравы,
мы живем, чтобы писать, если только не пишем, чтобы
жить. Мы очень стараемся и, пока тщимся добиться со­
вершенства, утрачиваем и изящество и естественность.
И все же самый верный способ создать шедевр (при­
знаю, что шансы на успех весьма невелики) состоит в
том, чтобы не стремиться к этому и, не проникаясь ли­
тературным тщеславием, писать для муз и для себя.
Рабле в простоте душевной создал одну из величайших
книг на свете.
Он писал ее с удовольствием. У него не было ника­
кого предварительного плана, никакой заранее обду­
манной
идеи.
Сначала
он
намеревался
написать
продолжение одной народной книги *, которая раз­
влекала кумушек и слуг. Но поставленной цели Рабле
187

не добился: то, что он готовил для простонародья, ока­
залось изысканным блюдом для избранных умов. Вот
что способно поставить в тупик мудрецов, которые,
впрочем, всегда попадают впросак.
Рабле, сам того не сознавая, был чудом своей эпохи.
В век изысканности, грубости и педантизма он был, как
никто другой, изыскан, груб и педантичен. Его гений
сбивает с толку тех, кто ищет в нем недостатков. Так
как их у Рабле множество, то резонно думают, что у
него их нет вовсе. Он мудр и безумен; изыскан и три­
виален; он беспрестанно путается, сам себя сбивает
с толку, сам себе противоречит. Но он заставляет нас
все видеть и все любить. У него необыкновенный стиль,
и, хотя он нередко впадает в странные заблуждения,
нет писателя выше его, писателя, который превзошел
бы его в искусстве выбирать и сочетать друг с другом
слова. Он пишет играючи, словно забавы ради. Он лю­
бит, он боготворит слова. До чего чудесно наблюдать,
как он нанизывает их одно на другое! Он не может, не
в силах остановиться. Этот владелец балагана гигантов
ни в чем не знает меры. Мы встречаем у него грандиоз­
ные
вереницы
существительных
и
прилагательных.
Если, к примеру, пекари вступают в спор с пастухами,
то они именуют пастухов:
«беззубыми поганцами, рыжими-красными — людь­
ми опасными, ёрниками, прощелыгами, пролазами, ле­
жебоками, сластенами, пентюхами, бахвалами, выжи­
гами,
побирушками,
задирами,
шутами
гороховыми,
байбаками,
балбесами,
обормотами,
пересмешниками,
голодранцами..., присовокупив к этому и другие оскор­
бительные названия».
И, заметьте, я еще не все перечислил. Порою его
приводит в восторг и увлекает звучание слов, подобно
тому как мула увлекает и манит вперед звон бубен­
чиков.
Рабле нравятся ребяческие аллитерации: «И звуки
моей не знающей соперниц сопелочки сопение сопунов
заглушат».
Он, такой великолепный знаток родного языка, чья
речь проникнута запахом отчей земли, внезапно начи­
нает примешивать к французской речи греческий и ла­
188

тынь, как тот лимузинский школяр, которого он сам
высмеял, быть может, втайне восхищаясь им: ведь одна
из характерных черт этого великого насмешника — с
нежностью относиться к тому, над чем он потешается.
И вот он именует распаленного пса «lycisque orgoose»,
а кривую кобылу «esgue orbe». Насколько мне известно,
наши символисты, г-н де Ренье и сам г-н Жан Мореас,
не придумывали выражений более редкостных. Но слав­
ный Рабле делает это так весело и так просто, что
можно лишь позабавиться вместе с ним. В счастливые
минуты вдохновения стиль его достигает необычайного
великолепия и очарования. Попытайтесь привести бо­
лее восхитительную фразу, чем фраза, что взята мною
наудачу из третьей книги и толкует о том, какой поли­
тики следует придерживаться в отношении недавно по­
коренных народов!
«Словно новорожденного младенца, народ должно
поить молоком, нянчить, занимать. Словно вновь поса­
женное деревцо, его должно подпирать, укреплять,
охранять от всяких бурь, ненастий и повреждений.
Словно человека, оправившегося от продолжительной и
тяжелой болезни и постепенно выздоравливающего, его
должно лелеять, беречь, подкреплять...»
Вы скажете, что фраза проста? Да, ее можно срав­
нить с Переттой в коротенькой юбке *. Но есть ли чтонибудь более бодрое, чем причитания Гаргантюа, опла­
кивающего смерть своей супруги Бадбек? Ибо Рабле —
это сама природа. Смерть не может омрачить живущей
в нем великой радости.
«Моя жена умерла. Ну, что ж, ей-богу, слезами горю
не поможешь. Ей теперь хорошо. Она уж верно попала
в рай, а то и еще куда-нибудь получше, она молит за
нас бога, она блаженствует, она далеко от наших горе­
стей и невзгод. А то как бы и мне вслед за ней не от­
правиться на тот свет. Сохрани, господи, и помилуй!
Мне пора подумать о том, где бы найти другую».
А вот, в заключение, рассказ о злосчастном собы­
тии, которое положило предел земному существованию
священника Пошеям. Никогда искусство рассказчика
не достигнет большей высоты!
189

«Кобыла в ужасе припустилась рысью, затрещала,
заскакала, понеслась галопом, начала брыкаться, на
дыбы взвиваться, из стороны в сторону метаться, взры­
ваться и наконец, как ни цеплялся Пошеям за луку
седла, сбросила его наземь. Стремена у него были ве­
ревочные; правую его сандалию так прочно опутали эти
веревки, что он никак не мог ее высвободить. Кобыла
поволокла его задом по земле, продолжая взбрасывать
всеми четырьмя ногами и со страху перемахивая через
изгороди, кусты и канавы. Дело кончилось тем, что она
размозжила ему голову, и у осанного креста из головы
вывалился мозг; потом оторвала ему руки, и они разле­
телись одна туда, а другая сюда, потом оторвала ноги,
потом выпустила ему кишки, и когда она примчалась в
монастырь, то на ней висела лишь его правая нога в за­
путавшейся сандалии» (Книга Четвертая, глава 13).
До чего же это великолепно сказано! И какая непо­
бедимая жизнерадостность пронизывает эту жестокую
сцену смерти, сама гиперболичность которой разрушает
чувство ужаса. Воздадим же вместе с г-ном Стапфером
дань восхищения и любви «ученому и любезному
Рабле» и простим писателю его шутки священника, ибо
в главном он был добр и благостен.

КИТАЙСКИЕ СКАЗКИ1

Признаюсь, я мало сведущ в китайской литературе.
В дни моей юности, когда еще здравствовал господин
Гильом Потье, я был немного знаком с этим ученым,
знавшим китайский язык лучше французского. Сам не
знаю, каким образом, но от этого у него стали раско­
сые глазки и татарские усы. Я слышал от него, что
Конфуций был гораздо более великим философом, чем
Платон; но я ему не поверил. Конфуций никаких нра­
воучительных басен не рассказывал и никаких метафи­
зических романов не сочинял.
Этот желтолицый старец был лишен всякого вообра­
жения, следственно, и склонности к философии. Зато
он обладал здравым смыслом. Когда ученик его Ци Лу
спросил однажды, как должно служить Духам и Ге­
ниям, учитель ответил:
— Ежели человек еще не в состоянии служить че­
ловечеству, как может он служить Духам и Гениям?
— Позвольте мне, — снова обратился к нему уче­
ник, — спросить у вас, что такое смерть?
И Конфуций ответил:
— Ежели мы не ведаем, что есть жизнь, как можем
мы постигнуть смерть?
1 Contes chinois, par le g;n;ral T c h e n g - k i - T o n g,
1 vol. in-18.

191

Вот и все, что касательно Конфуция я почерпнул
из бесед с господином Гильомом Потье, который в те
годы, когда я имел честь с ним встречаться, с особым
тщанием изучал труды китайских агрономов, являю­
щихся, как известно, лучшими агрономами в мире. Гос­
подин Гильом Потье посеял ананасы в департаменте
Сены-и-Уазы, соблюдая все их правила. Ананасы не
взошли. Вот и все о философии. Что же до литературы,
то я, как и все, читал рассказы, переведенные в раз­
ные времена Абелем Ремюза, Гийяром д’Арси, Стани­
славом Жюльеном и многими другими учеными, имена
которых я не помню. Да простят они мне вину мою,
если ученый вообще способен простить что-либо. По
этим рассказам, где проза перемешана со стихами, у
меня создалось представление об ужасающе жестоком
и исполненном учтивости народе.
Китайские сказки, недавно опубликованные генера­
лом Чжэн Ци-дуном, мне кажется, много наивнее, чем
все, что переводилось у нас в этом роде; они представ­
ляют собой рассказики, наподобие наших «Сказок ма­
тушки Гусыни»; в них полно драконов, вампиров, ли­
сят, женщин-цветов и фарфоровых божков. На сей раз
перед нами струя народной поэзии, и мы знаем теперь,
что именно рассказывают по вечерам, при свете лампы,
нянюшки Небесной Империи желтолицым малышам.
Рассказы эти, несомненно самого различного происхож­
дения и давности, то бывают изящны, как наши ле­
генды о святых, то сатиричны, как наши фаблио, то
восхитительны, как наши волшебные сказки; порой же
они совершенно ужасны.
Из области ужасного я отмечу приключение книж­
ника по имени Нан, который приютил у себя встретив­
шуюся ему на улице молоденькую девицу. С виду она
казалась весьма порядочной девушкой, и на следующее
утро Пан поздравлял себя с удачной находкой. Он оста­
вил эту юную особу у себя, а сам, как обычно, ушел из
дома. Вернувшись, он любопытства ради тихонько за­
глянул в комнату сквозь щель в перегородке. И тогда
Пан увидел скелет с зеленым лицом и острыми зубами:
он раскрашивал в белый и розовый цвет женскую кожу,
которую затем натянул на себя. В этом наряде скелет
192

был очарователен. Но книжник Пан дрожал от страха.
И не без причины: вампир — ибо это был не кто иной,
как вампир, — кинулся на Пана и вырвал у него сердце.
Благодаря искусству некоего священника, умевшего за­
клинать злые силы, Пан получил обратно свое сердце и
ожил. Такая развязка встречается неоднократно. Ки­
тайцы не верят в бессмертие души, именно поэтому они
весьма склонны воскрешать мертвых. Я особо отмечаю
эту сказку о Пане и вампире, ибо она мне кажется
очень народной и очень старой. Обращаю также внима­
ние любителей фольклора на метелку из перьев, под­
вешенную к дверям дома для защиты его от призраков.
Я совершенно убежден, что такая метелка из перьев
должна найтись и в других местах, свидетельствуя о
глубокой древности сказки.
Некоторые рассказы из этого же собрания представ­
ляют приятный контраст с историей о вампире. Среди
них есть очень изящные — о женщинах-цветах, чья
судьба связана с растением: являясь его эманацией, они
таинственно исчезают, если растение пересажено, или
рассеиваются в воздухе, если оно увядает. Понятно, что
такие женщины могли пригрезиться лишь народу-цветолюбу, превратившему весь Китай, начиная от рав­
нины и до остроконечных вершин их гор, обтесанных
в виде террас и возделанных, как поля, в чудесный сад
и расцветившему, словно акварель, хризантемами и пи­
онами всю Небесную Империю. Возьмите, например,
историю о двух кустах пионов, красных и белых, из
храма Лошань, которые были похожи на два цветоч­
ных холмика. Душой и хранительницей каждого из
этих растений была женщина изумительной красоты.
И книжник, полюбивший их, одну за другой, волею
судьбы сам превратился в цветок и наслаждался расти­
тельной жизнью возле обеих своих возлюбленных. Разве
не должны были слить воедино цветок и женщину ки­
тайцы, эти изысканные садовники, очаровательные ко­
лористы, чьи женщины в зеленых, розовых и синих
одеждах, словно цветущие растения, живут в неруши­
мом покое, в тени, среди упоительного благоухания?
С этими заколдованными пионами можно было бы
193

сопоставить акацию из египетских сказок, которой
юноша отдает свое сердце.
Двадцать пять сказок, собранных и переведенных
генералом Чжэн Ци-дуном, служат достаточным свиде­
тельством того, что китайцы не возлагают надежд на
потусторонний мир и не создали никакого божествен­
ного идеала. Их нравственность, точно так же, как их
живопись, лишена перспектив и горизонтов. В некото­
рых рассказах, кажущихся довольно современными,
например, о лиценциате Лиене, — если не ошибаюсь,
переводчик отнес его к XV веку христианской эры, —
мы, несомненно, видим ад со всеми его мучениями. Та­
мошние пытки даже повергают нас в ужас; тут уж
можно положиться на богатое воображение китайцев.
Покинув тело, души, со связанными за спиной руками,
отправляются, в сопровождении двух выходцев с того
света (так и сказано в тексте), в далекий город, где,
войдя в здание суда, предстают перед невероятно безоб­
разным чиновником. Это судья преисподней. Пред ним
раскрыта великая книга мертвых. Адские подручные,
исполняющие приговоры судьи, хватают грешную душу
и погружают ее в котел семи футов вышиной, окружен­
ный со всех сторон огненными языками; вслед за тем
они отводят эту душу на ножовую гору, где ее, как по­
вествуется в тексте, кромсают клинки, «густо стоящие
стоймя, подобно молодым побегам бамбука». Наконец,
если это душа министра-казнокрада, ей вливают в рот
большими полными ложками расплавленное золото. Но
этот ад — не навечно: отбыв там свои мучения, душа
тотчас же попадает в колесо метампсихоза *, обретая
ту форму, в которой вновь должна возродиться на
земле. Это явно индийская сказка, но с добавлением
изощренных жестокостей в древнекитайском вкусе. Для
настоящих китайцев душа умерших легка, увы! —
легка, как облачко. «Она не может спуститься, чтобы
побеседовать с теми, кого любит». А боги — всегонавсего уродливые фигурки. Даосистские божки *, отно­
сящиеся к VI веку до нашей эры, отвратительны и со­
зданы, чтобы нагонять страх на простые души. Одно из
этих адских чудовищ, с двумя лошадиными хвостами
вместо усов, является героем лучшей сказки из собра194

ния г-на Чжэн Ци-дуна. Сей бог, с незапамятных вре­
мен обретавшийся безвыходно в даосистском храме,
однажды был приглашен молодым студентом Чжу на
ужин. Таким образом, Чжу выказал еще большую от­
вагу, чем Дон-Жуан; однако бог, по имени Лук, был по
натуре куда человечней, чем каменный командор. Он
пришел к назначенному часу и, оказавшись веселым со­
трапезником, осушал чашу за чашей и рассказывал раз­
ные истории. Он не лишен был образования. Знал до­
сконально все древности Небесной Империи и даже,
что удивительно со стороны какого бы то ни было бога,
прилично разбирался в литературных новинках. С тех
пор он часто навещал студента, всегда приветливый и
доброжелательный. Однажды ночью, угостив Лука ви­
ном, Чжу прочел ему только что написанную им статью
и спросил его мнения. Лук счел ее посредственной: он
не заблуждался насчет своего друга, мысль которого
была тяжеловата на подъем. И вот, этот отличный бог
при первой же возможности помог беде Чжу. Найдя
однажды в аду мозг покойника, проявлявшего при
жизни большие способности, Лук взял этот мозг, унес
с собой и, постаравшись подпоить гостеприимного хо­
зяина, воспользовался его сном, чтобы вскрыть у него
череп и, вынув оттуда мозг, заменить его тем, который
принес с собой. Благодаря этой операции Чжу стал
весьма образованным человеком и выдержал самым
блестящим образом все свои экзамены. По правде ска­
зать, этот бог — просто молодчина. К сожалению, с той
поры дела удерживают его в горе Тайхуа, и он больше
не может ужинать в городе.
Только что, в начале этой беседы, мы упоминали
о
китайских сказках, переведенных Абелем Ремюза
примерно в ,1827 году. Одна из них пользуется извест­
ностью и вполне заслуженно; сюжет этой сказки под
названием «Дама из страны Сун» имеет поразитель­
ное сходство с милетским рассказом *, сохранен­
ным для нас Петронием и переложенным стихами Ла­
фонтеном. Госпожа Тянь (таково имя дамы из страны
Сун), как и Матрона Эфесская, — безутешная вдова,
195

нашедшая утешение в любви. Китайская версия, на­
сколько мне помнится, менее удачна, чем приведенная
в «Сатириконе». Она испорчена длиннотами, неправдо­
подобием, излишним трагизмом и той страстью к гро­
теску, которая делает для нас почти невыносимой всю
древнекитайскую литературу в целом. Однако у меня
осталось прелестное воспоминание об одном включен­
ном туда рассказе, а именно, рассказе о веере. Если
г-жа Тянь не так уж нас развлекла, то дама с веером
презабавна. Мне хотелось бы привести здесь эту милую
историйку, едва ли занимающую двадцать строк в
собрании Абеля Ремюза. Но у меня нет под рукой
текста.
Я вынужден рассказать ее по памяти. Это будет со­
вершенно вольное изложение, ибо я хочу по­
лучше заполнить возможные пробелы в моих воспоми­
наниях. Быть может, сказка окажется у меня не со­
всем китайской. И я заранее прошу прощения за неко­
торые подробности, отсутствующие в подлиннике.
Однако самая суть совпадает с текстом и содержится
в третьем томе китайских сказок, переведенных Дави,
Томсом, д’Антреколем и проч. и напечатанных Абелем
Ремюза у издателя Мутардье, процветавшего на улице
Жи-ле-Кер в царствование Карла X. Ничего больше я
добавить не могу, потому что дал этот том одному из
своих друзей, который и не подумал вернуть его.
Итак, без дальнейшего промедления, вот она, исто­
рия о даме с белым веером.
ИСТОРИЯ О ДАМЕ С БЕЛЫМ ВЕЕРОМ

Чжуан Цэн из страны Сун был ученым, который в
своей мудрости дошел до отречения от всего бренного,
и, поскольку он, как истый китаец, к тому же не верил
ни во что вечное, душе его пришлось удовольствоваться
лишь сознанием, что он избежал заблуждений, свой­
ственных людям, которые мечутся в погоне за ненуж­
ными богатствами или пустыми почестями. Но, по-ви­
димому, он испытывал глубокое удовлетворение, ибо
после кончины был провозглашен счастливцем, чья
судьба достойна зависти. Итак, пока, с изволения неве­
196

домых духов вселенной, текли дни его жизни под зеле­
ным небом, среди цветущих кустов, среди ив и бамбу­
ков, Чжуан Цэн любил задумчиво прогуливаться в тех
краях, где он жил, сам не зная ни почему, ни зачем.
Как-то утром, бродя по усеянным цветами склонам горы
Наньхуа, он, нечувствительно для себя, очутился на
кладбище, где, по местному обычаю, мертвые покои­
лись под холмиками плотно убитой земли. При виде
бесчисленных могил, уходящих далеко за горизонт, уче­
ный предался размышлениям о судьбе человеческой.
«Увы! — подумал он, — вот перекресток, где кон­
чаются все жизненные пути. Стоит лишь однажды за­
нять себе место в этой обители мертвых, и никогда уж
на белый свет не вернешься».
Эта мысль отнюдь не отличается своеобразием, но
она довольно хорошо передает, в общем, и философию
Чжуан Цэна, и философию китайцев. Китайцы при­
знают лишь одну жизнь, — ту, в которой видишь, как
расцветают под солнцем пионы. Сознание того, что в
смерти все равны, утешает их или приводит в отчая­
ние, в зависимости от их склонности к душевному спо­
койствию или к меланхолии. Впрочем, для развлечения
у них есть масса зеленых, а то и красных божков, ко­
торые иногда воскрешают усопших и показывают занят­
ные чудеса. Но Чжуан Цэн, принадлежавший к гордой
секте философов, не искал утешения у фарфоровых
драконов. Итак, углубившись в свои мысли, он прогули­
вался среди могил, как вдруг увидел молоденькую даму
в траурной одежде, то есть в длинном белом платье из
грубой материи, без швов. Она сидела у могилы и об­
махивала белым веером еще свежий могильный холмик.
Любопытствуя о причине столь странного поведе­
ния, Чжуан Цэн вежливо поклонился даме и сказал:
— Осмелюсь спросить, сударыня, какая достойная
особа покоится в этой могиле и почему вы так себя
утруждаете,
обмахивая
землю,
которая
покрывает
усопшего? Я философ; я доискиваюсь причины вещей,
но здесь она от меня ускользает.
Дама в трауре по-прежнему помахивала своим вее­
ром. Однако она покраснела, потупилась и прошептала
несколько слов, которых мудрец не расслышал. Он
197

снова и снова задавал ей свой вопрос, но тщетно. Моло­
дая женщина не обращала больше на него внимания, и,
казалось, душа ее целиком переселилась в руку, взма­
хивающую веером.
Чжуан Цэн с сожалением удалился. Пусть он знал,
что все — суета сует, но по природе своей был склонен
доискиваться, что именно побуждает человека к тому
или иному поступку, в особенности если речь шла о
женщине; эти незначительные созданьица внушали ему
хоть и недоброжелательное, но весьма живое любопыт­
ство. Он продолжал свою прогулку, не спеша и огляды­
ваясь назад, чтобы еще раз увидеть веер, трепетавший
в воздухе, словно крыло большой бабочки. Вдруг ка­
кая-то старая женщина, которую он сначала не при­
метил, знаком предложила ему следовать за собой. Она
увела его в тень могильного холма, возвышавшегося
над всеми другими, и сказала:
— Я слышала, как вы задавали моей госпоже во­
прос, на который она не ответила. Но я удовлетворю
ваше любопытство просто из желания угодить вам, а
также в надежде, что и вы, конечно, не откажетесь дать
мне немного денег, чтобы я могла купить у священни­
ков волшебную бумагу для продления моей жизни.
Чжуан Цэн вынул из кошелька монетку, и старуха
рассказала следующее:
— Дама, которую вы видели у могилы, — госпожа
Лю, вдова ученого, по имени Тао, умершего две недели
назад после долгой болезни, а могила — это могила ее
мужа. Они любили друг друга нежной любовью. Даже
в свой последний час господин Тао все еще не решался
покинуть жену; мысль о том, что он оставит ее здесь
в расцвете молодости и красоты, была для него совер­
шенно нестерпима. Однако он смирился, потому что у
него был очень мягкий характер и душа его легко под­
чинялась необходимости. Рыдая у смертного одра гос­
подина Тао, откуда она ни на шаг не отходила все
время его болезни, госпожа Лю призвала богов в сви­
детели, что она ни в коем случае не переживет его и
разделит с ним гроб, как делила ложе.
Но господин Тао сказал:
«Сударыня, не зарекайтесь».
198

«А если мне суждено пережить вас, — продолжала
она, — если я буду обречена Духами видеть дневной
свет, когда для вас он уже померкнет, знайте же
по крайней мере, что я никогда не соглашусь стать же­
ной другого и что у меня только один супруг, подобно
тому, как в груди моей только одна душа».
Но господин Тао сказал:
«Сударыня, не зарекайтесь».
«О господин Тао, господин Тао, позвольте мне хотя
бы поклясться, что пройдет целых пять лет, прежде
чем я снова выйду замуж!»
«Сударыня,
не
зарекайтесь.
Дайте
лишь
клятву
быть верной моей памяти до тех пор, пока не просохнет
земля на моей могиле».
Госпожа Лю торжественно поклялась в этом. И доб­
рый господин Тао закрыл глаза, чтобы никогда уж не
раскрывать их. Горе госпожи Лю превзошло всякое во­
ображение. Глаза ее источали жгучие слезы. Острыми,
как маленькие ножи, ноготками она исцарапала свои
фарфоровые щечки. Но все проходит, иссякли и потоки
этих горьких слез. Три дня спустя после смерти госпо­
дина Тао скорбь госпожи Лю смягчилась. И вот до нее
дошло, что один молодой ученик господина Тао желает
выразить ей участие в постигшем ее горе. Она совер­
шенно справедливо решила, что не может отклонить его
посещение. Со вздохом она согласилась принять его.
Молодой человек был очень изящно одет и прекрасно
сложен. Он немного поговорил о господине Тао, зато
много сказал о ней самой: что она восхитительна и что
он чувствует к ней глубокую любовь; она не прерывала
его. Он сказал, что придет еще. И в ожидании этого
госпожа Лю, сидя у могилы своего мужа, где вы ее и
видели, весь день сушит на ней землю, подымая своим
веером ветерок над могильной насыпью.
Когда
старуха
закончила
рассказ,
мудрый
Чжуан
Цэн подумал: «Молодость коротка; жало страсти да­
рит крылья молодым женщинам и юношам. Как бы там
ни было, а госпожа Лю — честная женщина, не желаю­
щая нарушить свою клятву».
Вот
пример
для
подражания
белолицым
европеянкам.

НАРОДНЫЕ ПЕСНИ СТАРОЙ ФРАНЦИИ1
1
Любовные песни

В настоящее время многие пытливые умы стараются
обнаружить скрытые истоки предания. Тщательно со­
бирают все, даже самые скромные памятники народ­
ной поэзии и народных верований. Созданное по ини­
циативе Поля Себийо общество ревнителей этого дела,
два журнала и многочисленные печатные работы, среди
которых следует отметить отобранные Анри де Нималем сказания с берегов Мааса, а также вышедшую
совсем недавно книгу Жюльена Тьерсо «История народ­
ной песни», все это показывает, сколь деятельны фран­
цузские исследователи предания. И это отнюдь не
напрасный труд. Свидетельства, относящиеся к жизни
наших сельских предков, дороги и милы нам. Наряду
с расписными тарелками, с полученными в приданое
шкафами, на верхушке которых милуются два резных
голубка, с оловянной миской, куда клали гренок ново1 Histoire de la chanson populaire en France, par J u l i e n
T i e r s o t, ouvrage couronn; par l'institut, in-8. — Soci;t; des
traditions populaires, au Mus;e d’ethnographie du Trorad;ro. —
«Revue des traditions populaires» (dirig;e par M. Paul S;billot);
4-e ann;e, in-8. — «La Tradition», revue g;n;rale des contes,
l;gendes, chants, usages, traditions et arts populaires, direction:
MM. Emile Bl;mont et Henry Carnoy; 3-e ann;e, in-8.

200

брачной, они оставили нам песни, и это самые прекрас­
ные из их реликвий. Нужно смиренно признаться: на­
род, древний народ наших деревень — вот кто создавал
наш язык и учил нас поэзии. Он не ищет богатой
рифмы и довольствуется простым ассонансом; его
стих — отнюдь не утеха для глаз: в нем постоянно
встречается элизия, нарушающая грамматические пра­
вила; но следует принять во внимание, что если грам­
матика, как утверждают, — лично я в этом сомне­
ваюсь, — есть искусство говорить, то уж искусству петь
она научить никак не может. Вообще стих народной
песни на слух звучит верно: он прозрачен и чист, его
отличает та краткость, которой изощреннейшее искус­
ство тщетно стремится достичь; образы, в нем возни­
кающие, самобытны и ярки, и наконец — от жаворонка,
так охотно им воспеваемого, он взял легкость полета и
свежесть песни, раздающейся на заре.
Благочестивые исследователи старины, одержимые
поэтическим безумством — страстью к фольклору, — та­
кие, как Морис Бушор, Габриель Викер, Поль Себийо,
Шарль де Сиври, Анри Карнуа, Альбер Мейрак, ЖанФрансуа Бладэ, странствующие по деревням и бережно
принимающие из уст пастухов и старых прях тайны
сельской музы, записали не одно прелестное стихотво­
рение, не одну чарующую мелодию, едва не затеряв­
шиеся без отклика в полях и лесах, ибо народная песня
угасает. Это весьма прискорбно, — и, однако, эти пред­
вестия близкого конца придают ей неотразимое обая­
ние: ведь нам мило только то, что мы боимся потерять;
поэтично для нас — увы! — только то, что уже отошло в
прошлое.
Умирающие песни, которые ныне собирают в наших
деревнях, — стары, это бесспорно, намного старее на­
ших бабушек; но в современной своей форме самые
древние из них восходят не дальше как к XVII веку.
Многие возникли в милые времена рококо, и это чув­
ствуется в чем-то неуловимом.
Эти песни — целый мир, пленительный мир. Мы на­
ходим его повсюду — на севере, на юге, на западе и на
востоке. Сын короля, капитан, сеньор, волокита-мельник, бедный солдат, прекрасный пленник, и Като, и
201

Марьон, и Мадлон, и разумные девушки, всегда гуляю­
щие втроем, и влюбленные девушки, поверяющие свое
горе соловью у ручья.
В этих бесхитростных стихах много соловьев, и цве­
тов там много: розы, сирень, а чаще всего — душица.
Это милое растение носит также название ориган, по­
тому что излюбленное его место — косогоры *, и среди
кустарника там виднеются гроздья его мелких розовых
цветов, красиво перемежающихся с коричневыми око­
лоцветниками; оно часто встречается в сельских
песнях, по всей вероятности, его благозвучное назва­
ние, нежные краски и тонкий аромат были причиной
того, что оно там — эмблема вожделения и сладостра­
стия, символ тайных желаний, запретной любви и ра­
достей, вкушаемых украдкой. Наглядный тому при­
мер — девушка, возвращающаяся из Ренна в деревян­
ных сабо. Королевский сын увидел ее и полюбил; свою
радость по этому поводу она выражает следующими
словами:
Он мне, своей девице, —
А я хожу в сабо,
Дондэн! —
Принес пучок душицы.
А я хожу в сабо.
Ты расцвети, душица!
Хоть я хожу в сабо,
Дондэн! —
Но стану я царицей
В своих простых сабо 1.

Соловей, поющий так чудесно, притом по ночам, —
вот поверенный всех, и радостных, и печальных любов­
ных тайн, о которых говорится в наших песнях.
На самой высокой ветке
Соловей всю ночь распевал.
Пой, соловушко, ты не в клетке,
Ты грусти еще не знал.
Мне же радости нет на свете, —
Мой счастливый час миновал.
1 Все стихи в статье «Народные песни старой Франции»
переведены Н. Рыковой.

202

Так вздыхает девушка из Морвана. А юная уро­
женка Брессы простодушно упрашивает:
Соловушко-соловей,
Пташка из дикой чащи!
Научи меня речи своей,
Научи словам настоящим,
Научи, как за дело взяться,
Чтоб любовь узнать поскорей.

Пение соловья передает торжество любви. Звонкий
серебристый голос жаворонка возвещает влюбленным
наступление дня. Марго и Марьон, возлюбленные от­
нюдь не трагические, не возмущаются этим, не дохо­
дят до того, чтобы, подобно Джульетте у Шекспира,
проклинать эту славящую зарю песню, которую воз­
любленная Ромео называет режущим уши криком, про­
тивным hunt’s up 1. Они не вспоминают народное по­
верье, будто жаворонок поменялся глазами со своей
приятельницей — жабой. Не говорят, как благородная
дочь Капулетти: «Это жаворонок поет так нескладно,
нестерпимо фальшивит и пронзительно вопит. Люди
уверяют, будто он мастер красиво соединять звуки; не­
правда — нас-то он ведь разъединяет».
Като, которую заря застала врасплох с дружком, не
гневается на безвинного певуна; наоборот, она считает
его надежным будильником, чьим предупреждением не
следует пренебрегать. Она только говорит возлюблен­
ному, отказывающемуся разомкнуть свои объятия:
Я слышу жаворонка пенье
На утре дня.
И если ты, мой милый, честен —
Оставь меня.
Ходи на цыпочках, мой милый,
Дыши едва:
Отец мой, как на грех, услышит —
И я мертва.

Простушки наших песен «одинешеньки» идут к
ручью; там у них бывают опасные встречи, и не раз
они возвращаются оттуда в слезах. Добряк Грёз, совсем
еще молодым приехавший из Турнюса в Париж, но
1

Горлодерством (англ.).
203

сохранивший и там крестьянский дух, наверно, напе­
вал, делая наброски «Разбитого кувшина», какую-ни­
будь песенку родных мест, какие-нибудь стишки вроде
следующих:
— Послушай-ка, не плачь, красотка,
За мной не пропадет!
— Не сотню золотых дала я —
Деньгами не вернешь.

Народная песня простодушно и вместе с тем лукаво
передает самозабвенность первой любви у девушек.
Достаточно привести для примера следующие преми­
лые, хорошо известные строфы, которые я заимствую
из журнала, издаваемого Эмилем Блемоном и Анри
Карнуа.
Ах, любовь нежна и прекрасна!
Если тетушка разрешит,
Я, конечно, тоже согласна.
Если ж тетушка не велит, —
В монастырь мне идти, несчастной!
Ах, любовь нежна и прекрасна!
Только я в монастырь удалюсь,
Если тетушка не согласна.
За родителей стану молиться,
Но за тетушку не помолюсь.

Мельник в наших поэтических песнях чаще всего
удачливый волокита, фат, вертопрах, лихо разбиваю­
щий сердца. Таким мы его видим в знакомой всей
Франции песенке о мамзель Марьянне. Эта Марьянна
часто «гнала на мельницу осла, мешки с зерном на нем
везла». Однажды галантный мельник присоветовал ей:
«Вот здесь осла и привяжите», — и зазвал на мельницу.
Пока крутились жернова,
Болтала с мельником она.
Осла Мартина волки съели.
Марьянна, что же вы глядели?
Погиб, погиб Мартин-осел,
Что к мельнику пришел.
Едва ж заплакала она, —
Ей денег отсчитал сполна
Влюбленный мельник без обмана, —
Ах, милая мамзель Марьянна! —
Чтоб с ней другой Мартин-осел
К отцу ее пошел.
204

Отец на ослика глядит
И дочке сразу говорит:
«Марьянна, что это такое?
Кто там плетется за тобою?
От нас другой Мартин-осел
На мельницу пошел.
Он был со светлым животом,
Совсем не так вертел хвостом.
Скажи-ка, нет ли тут обмана?
Да-с, милая мамзель Марьянна,
Да, не такой Мартин-осел
На мельницу пошел».

Ослик мадемуазель Марьянны, которого съел волк, —
символичен. Не подчеркивая сверх меры некое, в сущ­
ности, довольно обыкновенное происшествие, песенка
содержит назидание. Но иногда муза, вернее, му­
зочка полей и лесов, говорит более возвышенным то­
ном, становится романтичной, кротко-трагической и ри­
сует нам девиц весьма щекотливых в отношении своей
чести. Такова распространенная в Брессе и Лотарингии
песня о девушке, притворившейся мертвой, «чтобы
честь свою соблюсти». Таковы задорные стишки о де­
вушке,
вырядившейся
драгуном,
чтобы
разыскать
парня, обольстившего eе и вернувшегося в армию.
В Париже надо ей
Одеться поскорей:
И вот на ней уже мундир драгунский.
Кокарда, эполеты —
Наряда лучше нету!

Семь лет служит она королю — и не находит того,
кто ей изменил. Наконец она его встречает. Тогда, вы­
хватив саблю из ножен, она идет прямо на него. Они
сшибаются, она его убивает. Вот девица, в сердце кото­
рой живы обиды, нанесенные ее гордости. Следует
также сказать, что она была знатного рода. В самом
деле, из песни мы узнаем, что, убив своего обольсти­
теля,
Она садится на коня, как воин,
Садится, как герой,
Как генерал лихой,
205

И возвращается в отцовский замок
И говорит: «Я победила,
Пал от руки моей мой милый».

Столь же тверда в своих намерениях, но более чи­
ста и кротка сирота из Пугана, которой ее сеньор пред­
лагает свою любовь и пару красивых перчаток в при­
дачу. Подобно Маргарите, чей говор Гете взял из немец­
кой народной поэзии, юная бретонская крестьянка
отвечает приблизительно так: «Я не барышня и не
прекрасна»,
Мне перчатки совсем не пристали,
Господин барон,
Девушка я простая,
Мне перчатки совсем не пристали.

Сеньора этот отказ не останавливает: «Красавица, —
говорит он, — подойди поближе, чтобы я мог тебя поце­
ловать, а тогда мне захочется ласкать тебя еще и
еще». — «Боже правый! Не ласкайте меня, господин
барон! Кто вас просит?» Распалясь, сеньор хватает ее
и сажает позади себя на коня. Напрасны ее вопли; он
мчит ее вдаль.
Но когда ехали к броду,
Бросилась она в воду:
«Пресвятая дева, молю
В горькой своей беде:
Дай мне смерть в глубокой воде,
Сохрани только честь мою».

Доверяя вам какой-нибудь хрупкий предмет, кре­
стьяне часто говорят: «Обращайтесь с ним, как с моло­
дой девушкой». В их старинных песнях мы находим
именно такое похвально-бережное отношение к моло­
дым девушкам. Всем этим девушкам песни приписы­
вают красоту, изящество, с лукавой усмешкой обходят
молчанием ошибки молодости; восхваляют девушек,
мстящих за свою поруганную честь; славят целомуд­
ренных дев, предпочитающих смерть греху. И, наконец,
в этих песнях искренне оплакивается смерть невест.
Есть ли что-нибудь трогательнее, задушевнее пес­
ни, записанной в Верхней Савойе и начинающейся сле­
дующими, поистине ликующими стихами:
206