забывает одних, другихВечно окруженная загадками "История",
в драгоценной шкатулке своей памяти, опять потеряет Как затерялось имя одного прежде яркого персонажа, жившего столетие назад. Прежде он считался поистине "властителем дум", слывя в московских художественных кругах своего рода эстетическим авторитетом. Его мнением дорожили, к оценкам внимательно прислушивались, отзывы ловили, повторяли, передавали из уст в уста, о жизни слагались легенды. Теперь же на редкое упоминание о нем наткнешься разве что в сносках научных трудов, посвященных Серебряному веку. И только. Нечто демоническое, и, правда, просвечивает сквозь элегантный образ, запечатленный давнишним портретом из фотографического ателье. Вернейший образчик денди a la fin de siecle. Угрюмый взор чуть раскосых монгольских глаз, выдает характер язвительного остроумца, не лишенного безупречных манер и искусства носить фрак. Модест Дурнов должно быть придавал немалое значение своему туалету, предпочитая франтоватые полосатые пиджаки, цилиндры, галстуки, трости, монокли… Вся эта униформа, разрежая будничность и тусклость повседневной одежды, только входила в тогдашнюю моду. Щегольской наряд и безукоризненность покроя сюртука противопоставлялись толстовкам и сапогам с голенищами программно немодных народников, и служили кодом лояльности ко всему западному. Подчеркнутый эстетизм внешности Фраза Оскара Уайльда "Первейшая обязанность в жизни быть столь артистичным, сколь это возможно. Какова вторая, еще никто не открыл" стала девизом целой эпохи и породила странное явление "русского дендизма", всецело пропагандируемое модным журналом "Денди", выходившим в России на рубеже веков. Денди, о котором пойдет речь, родился в Самарской губернии в 1868 году, в семействе чиновника Управления перевозкой почт, окончил Московское училище ваяния, живописи и зодчества 1887г, получив дипломы по двум специальностям - архитектуры и живописи. Выйдя из стен училища, Модест Дурнов сразу был задействован на постройках университетских клиник на Девичьем поле и Кустарного музея в Леонтьевском переулке под руководством выдающихся зодчих - К.М.Быковского, С.У.Соловьева и А.С.Каминского. Приступив к самостоятельному творчеству Дурнов создает немало проектов, самым выдающимся из них стало здание театра, построенное в 1902 г. на Большой Садовой улице по заказу городского увеселителя, француза Шарля Омона (впоследствии это помещение вплоть до сноса - в 1920-х гг. занимал театр В.Э.Мейерхольда). Первоначально театр был задуман довольно оригинально. Вход являл собой широко раскрытую пасть дракона, поглощающую людской поток, что, сочтя слишком безнравственным, не допустил тогдашний московский губернатор князь Голицын. В результате, в измененном виде фасад приобрел вид скучный. К тому же не хватило средств, и первоначальный проект пришлось еще более скомкать и принести в жертву экономии. В интерьере театра Внутри театра автору удалось все - таки отстоять так называемый "променуар": громадный люк у входа в фойе и огороженный балюстрадой из красного мрамора, впервые введенный в Москве. В октябре 1902 Брюсов в своем дневнике вскользь замечает: "Дурнов построил очень плохой театр (Омон)- банально-декадентский"…. Газетчики были не менее беспощадны: "В настоящее время вся Москва приходит в восторг от нового театра. К сожалению, это новое произведение искусства не только незаслуженно возбуждает восторги москвичей, но своей пошлостью вызывает гадливое чувство во всяком мало-мальски художественно развитом человеке. Крайне обидно становится, когда узнаешь, что автором этого произведения является такой талантливый молодой художник, каким считается господин Дурнов. Тут положительно кроется какое-то недоразумение…" Однако, господин Дурнов пробовал себя не в одном лишь зодчестве. С 1903 по 1923 г он состоял в художественном объединении "Союз русских художников", участвуя почти во всех его выставках. Будучи, по преимуществу, акварелистом, художник писал натюрморты, пейзажи ("Ночь", "Лебеди", "Три пальмы", "Лесбос", "У синего моря" и т.д.), трогательные портреты детей и, окутанных тайнами пленительных дам в цветах, в окружении диковинных птиц. Среди них портрет К.Бальмонта, написанный " в час луны", отличавшийся символистским звучанием и выявлявший свойства самой модели несколькими меланхолическими оттенками, был, пожалуй, наиболее удачным творением живописца. Замечателен и образ Оскара Уаильда, несомненно, любимого героя Модеста Дурнова, с которым ему, по некоторым свидетельствам, доводилось встречаться во время лондонского путешествия. В 1906 году наш герой прославился как книжный иллюстратор "нумерованного" издания уаильдовского "Портрета Дориана Грея". Его абстрактно-декоративная графика с текстом связана была весьма относительно. Выступающие из мрака лица выглядяли загадочно и несколько странно. Но ведь все такое "странное" и было лозунгом декадентствующей Москвы… Маргарита Сабашникова (будущая жена М.Волошина) вспоминала: "Молодой талантливый кривой усмешкой темных губ и едкими сарказмами казался мне "демонической" натурой. Я чувствовала, что душа его в глубине расколота, его огромное чистолюбие и страстность натуры сталкивались с большими и оригинальными идеями". Демонический образ разбудил сумрачное сердце теософки Анны Минцловой, первой переводчицы "Дориана Грея". Проезжая как-то через Москву в Крым, она умоляла " Если бы, сверх всякой возможности оказалось это возможным", сбивчиво писала она ему, "я была бы глубоко счастлива взглянуть на Вас хоть минуту, на вокзале, почувствовать Вас, Ваш голос, столь милый ..."
на фоне Эйфелевой башни, То был своеобразный невообразимый успехи впоследствии была продана в Америку. Снимки с нее одно время заполняли витрины всех московских художественных лавок. Даровитость натуры Дурнова не ограничилась лишь областями живописи и архитектуры. В 1899 г совместно с Брюсовым и Бальмонтом он издал один из первых символистских сборников "Книгу раздумий", куда поместил несколько своих поэтических опусов. "Тусклых сумерек" и "затуманенных взоров" там было в изобилии. не создал ничего значительного. Однако не в творчестве заключалась уникальность этой личности. Вполне отвечая "амплуа денди", он умел притягивать таланты, и, снискав славу распространителя новых вкусов, сосредотачивать интересы общества на себе. совпаденияем, но когда в Париже уже взошла звезда архитектора Гимара, а в Вене прославились Ольбрих и Макинтош, в Москве именно Дурнов явился пропагандистом их идей и проповедником стиля модерн. Одна из "суббот" Московского общества любителей художеств на Дмитровке 1895 г была посвящена реферату Модеста Дурнова о творчестве английских художников прерафаэлитов. Автор объявил себя апологетом прерафаэлиты символизма и модерна. "Как мне жаль было сегодня, - писала Елена Поленова своей невестке, - что ты не в Москве. Дурнов читал об английских прерафаэлитах. Читал он, волнуясь, стесняясь страшно, но это было так интересно, что я вернулась домой как в чаду". В отличии он многих соотечественников, Дурнову к тому моменту довелось много путешествовать по Европе (и был даже в Персии) и увидеть в натуре самые значительные произведения своего времени. И буквально через три года после того в русской прессе разворачивается критическая полемика вокруг прерафаэлитов. Его жизнь, подобно жизни Дориана Грея "…была первым и величайшим из искусств, а все другие искусства - только преддверием к ней". Но память о ней, увы, стерлась, как память об аромате слишком тонком, чтобы быть устойчивым.
В творчестве Бердслея находим густой замес искусства разных стран, времён и стилей. Древнегреческая вазопись, японская гравюра на дереве, китайский фарфор, помпеянские фрески, египетская стенопись, ассирийские рельефы, средневековые миниатюры, французское рококо, творения Мантеньи, Дюрера, Лоррена, Ватто и Хогарта; работы мастеров-прерафаэлитов и современников Джеймса Уистлера, Анри Тулуз-Лотрека… Бердслей щедро черпал из этих источников, умудряясь никогда не скатываться в колею подражательности или эпигонства. «Умел присваивать чужое для утверждения своей оригинальности и подражать многим, оставаясь неподражаемым». Новое искусство книги, складывающееся в начале ХХ века, многим обязано Бердслею. Художник стремился подчинить свой стиль задачам книжной графики, адаптировать к особенностям блочной печати – его рисунки легко воспроизводятся типографским путем. Влияние Обри на книжную графику того времени было огромным – ведь благодаря массовым тиражам иллюстрированных им книг и периодики интерес к его творчеству охватил Европу и Америку. За тысячи километров от викторианской Англии, в России, Константин Сомов, Леон Бакст, Александр Бенуа и другие художники «Мира искусства» наслаждались изысканно прихотливыми линиями силуэтов, эффектными сочетаниями чёрно-белых пятен и пикантной эротикой графики Обри. «Бердслея у нас признали сразу, ; писал переводчик Абрам Эфрос. ; Его принесла та же волна эстетизма, который поставил в центре наших литературных увлечений Уайльда. Но Бердслей пришёл триумфатором в уже завоёванную и полюбившую свой плен страну. «Бесстыдство» его образов ; все эти чудища, гермафродиты, карлики, полулюди-полузвери, странные мужчины, странные женщины, ; были приняты как неизбежная дань «чертовщине», этому бонтону эстетизма, как вежливое выполнение своеобразных светских приличий. Его творчество мы сочли капризной игрой великолепного сноба…» В 1900 годы издательство «Скорпион», журналы «Весы», «Золотое руно» и вовсе превратились в центры московского «бердслианства». © Copyright: Тома Мин, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
