Привет, седая лебеда,
Чумазые канавы,
И ты,
Что мнимо не горда
Собою – величава
Душа души,
Накоротке
Бывать с вихрами детства
Тебе завещано, за кем
Живу, и не жил.
– Действуй!– шептали росы,–
Окуни
В хрустальную прохладу
Свои горячечные сны
И грешное загладить
Уже не глянется пустой,
Рисованной затеей.
Где губ рябиновый настой
Целебнее растений –
Привет избе на два окна,
Чьи косенькие ставни
Белее кипени, видна
За ними тень, что вправе
Накалу истовых страстей
Привить побеги сущих,
И где накладно холостел
В желаниях, отпущен
Одной из вещих майских гроз
На волю праздный лепет,
И всё шутливое всерьёз
Нагрянуло, приметив
Игривый дружеский конвой –
Лошадке, карусели
Привет от прежнего, я – свой
С пелёнок и доселе.
И ткнулся в колени:
– Вы... тётя? –
И весь в ожидание врос,–
И в гости к себе позовёте?
И жалкий, как брошенный пёс,
Обманутый будто бы другом,
Которому правдой, а он...
– Сегодня со временем туго,
Потерпишь?
– А вы телефон
Спишите, – и горе в глазищах,
– Я знаю, у взрослых дела,–
И руки растерянно ищут,
– Наверное, няня взяла,
Мы с нею играли в радиста,
Шпионы похитили код,
Я бегаю тихо и быстро,
По следу никто не найдёт,
Я только туда и обратно?
Доверчив, как мой белобрыс.
– А хочешь, мы к младшему брату?
И сердце заходится.
Ввысь
Метнулись ресницы, упрямый...
– Я думаю, пустят.
– Ура!!
А можно тогда я вас... мамой?
Всё было, как будто вчера.
И Моцарт
Праздничный фартук, гольфы,
Папка для нот, футляр…
– Где вы, маэстро Вольфганг?
Ваш менуэт не стар –
Весел, как я…
Девчушка
Шла в музыкальный класс
Вновь Амадея слушать,
Снова и снова в пляс
Ей бы пускаться…
– Моцарт,
Вам же почти, как мне!?
Или душа не рвётся
Похулиганить вне
Всяческих шор, бемолей
Вместо глиссандо с Альп?!
Вольфганг…
А можно Волей
Вас назову?
За ляп,
Что до четвёртой лиги
Я допустила.
Жаль…
С Вами тогда бы мигом
Стан пробежали…
Бал
Вновь во дворце.
Маэстро,
Нам ли фурор не мил?
Чуть бы убавить presto
Так, чтобы в меру сил,
Переложить в andante,
И менуэт спасён?!
Гольфы, футлярчик, банты,
Дворик,
И тот же... сон.
Ленинградское время
На стене пустая рама, светотени – плод игры наваждения… И рядом неспособная хитрить, фотография – виньетка, бромпортретовый гламур наших бабушек, нередко их снимали в позе «нюр», чуть кокетливых простушек – локон, бровки угольком подведённые…
Тщедушен был фотограф, но знаком каждой фифе Малой Охты:
– Дядя Гоша, щёлкни фас, и тогда мы разом… Смог бы?
– Ох, чертовки, вот я вас! – Улыбался…
Нерадивым слыл добытчиком, зато: что ни снимок – чудо, диво, пацанва за ним хвостом, лишь бы к «лейке» дал штативы затащить под Невский мост – в ледоход река спесива… Был с коллегами не прост, обстоятелен, а дружбой дорожил особо, сам весь на выверт:
– Где вы, ну же!? Раскадрирую сезам...
Закоулки Ленинграда, фотохроника беды: стужа, лютый голод, кряду две потери – позади год блокады, всё в кассетах не проявленных… и страх – отсыреют!? Незаметно город гибелью пропах.
У войны – мурло нацизма... Пропаганда – не хухры! Был и Гоша в Смольный вызван:
– Ты пред нами не хитри! Для чего снимаешь горе? Сеять панику? В архив под засовы или…
Вскоре всё и выгребли, простив.
О себе не пёкся, веря, что уродлив, неказист, два протеза с финской – двери запирал одним, артист из него… представить сложно, а для дела – краше нет, ничего, что обезножен, щёлкнет сверху свой на треть, не портрет, людской огрызок...
Вот и раму не велел жечь отец, хотя и близок был к тому, любил… сиречь, понимал, что Гошка в силах углядеть роскошный кадр…
Смерть без устали косила, за родителем и брат.
На стене в пустом овале-паспарту – игра теней… Растащили, рассовали по карманам, чёрт бы с ней, битой рухлядью-посудой, но посмели взять протез на дрова, вконец паскуден деревяшку спёрший, без –
не до сепий...
Скрип салазок, скорбь людскую воплотив, у погоста твёрд и вязок, в изголовье тот штатив, что прошёл бои...
Ты слышишь, дядя Гоша, щёлкни нас?! К непозорности привыкший, как же нужен ты сейчас.
А на Троицу дождь, дождь...
А на Троицу дождь, дождь,
Небесам по душе грусть,
И тогда, что себе ждёшь,
Неспеша снизойдёт,
Пусть
Суетятся ветра, им
Невдомёк, что мечты вспять
Не посмеют пойти, сим
Побуждая, любя,
Знать –
Всё во благо, а дождь – знак
И предтечей ему гром,
А на Троицу вновь всяк
Ожидает его,
Днём
Не пошёл,
А потом впрок
Ливанёт изо всех сил,
Даждь нам днесь дотерпеть, в срок
Чтобы каждому грех смыл.
Мой Пегас
Евгений Глушаков
Нога – с ногой, нога – с ногой,
Лети, чураясь рифм избитых,
Четверостишие – мой конь
О звонких четырёх копытах.
Готов рвануть во все концы
Четырёхрядьем гулкой дрожи,
Никем не пойман под уздцы,
Не заарканен, не стреножен.
Кому-то мил свободный стих,
А у меня, у печенега,
Азарт грохочущего бега
В крови неистовой не стих.
Ночь перемахивая разом,
Покуда к мягкой холке льну,
Разбойничьим кровавым глазом
Косишь на звёзды и луну.
И – выше! И дробится с рёвом
Метеоритная струя…
И – в шпоры! И гремят по рёбрам
Калёных молний шенкеля!
Перчатка
Над снежною порошею,
Где вьюга не добра,
Судьбой перчатка брошена,
А я не подобрал.
Хоть ветер выл и взвизгивал,
И обдувал столбы,
Но я не принял вызова
Которой там судьбы.
В сугроб румяный воткнута,
Дырявая с бочка,
Всё ждёт на бой охотника,
На драку – дурачка.
И вышел нынче рано я,
И встречные редки...
Кому нужна непарная
С которой там руки?
...
Позолота небес облетела.
Распустился над травами дождь.
Грянул – колокол! Медное тело
Передёрнула крепкая дрожь.
Будто зовы земли, будто стоны,
Криво, глухо ударил набат...
И пошли в куполах перезвоны,
Звоном звон перемножив стократ!
...
...
Граф к луке припал,
Вдруг – простоволос;
Седину трепал
Ветер – злобный пёс.
Ох, и выл тот пёс!
Ветру – вся вина.
И понёс, понёс
Конь – хозяина…
В тишине густой
После молнии
Содрогнулся строй,
Всколыхнулся строй
Не в молчании,
А в безмолвии…
...
Живая вода
Когда б себя в себе вмещали,
Не уставали б никогда,
Не обрастали бы вещами,
Как в половодие – вода!
Но эдак мы похожи с нею,
Что, смыв какой по счёту Рим,
И закипаем, и мутнеем,
И колобродим, и бурлим.
И скрип, и срежет по суставам,
Волной кручёной завиты,
Происхождением, составом,
И свойством всяким – из воды.
А чтоб не заперла в болоте
И не сгноила нас беда,
Пока живём, всегда – в полёте,
В круговороте... Мы – вода!
Живая, светлая, сквозная.
И нрав, и норов – прям и груб,
Чтоб, из ладоней ускользая,
Быть утолением для губ.
Да будет честен всякий мускул,
Да будет чист любой порыв
Чтоб не носить на гребне мусор,
Как буря и морской прилив.
Но струйкой свежей, ледяною
Шепнуть уставшему – «держись»,
И вопреки любому зною
Благословлять и славить жизнь!
Колдующая радость
Расьяна
Проснулись все...
И дух воскрес...
И ожило моё жилище.
И озарилось всё вокруг
Всепобеждающею пищей
А вот и чайник засвистел,
Даруя утренние звуки,
И тянется сладчайшей мукой
День в предвушеньи будних дел.
Какая там хандра! Прости
Мою колдующую радость.
И снова хочется цвести...
И хочется от счастья плакать...
Что есть вот этот бренный мир,
Такой потешный и родимый..
Есть хлеб и маслице, и сыр..,
И ты есть, Господом хранимый.
Устала?
Нет.
К чему ж устать?!
Как суета благословенна!
И хочется вовсю кричать,
И пить по капелькам мгновенья
"Haloxyon". Совместно Гаянэ Тялина, Салам Кхан, Скандалист
https://disk.yandex.com.am/d/dTN908zlEbe9IQ
Песня на стихи Юлии Борисо Три крика души...
Владимир Фролов 12
Бесконечное. Внутренние события.
Приносит единственное человек
Там, где жив;т. Озаряемый светом,
Таит ли тепло, или сеет на ветер,
Всяко, и сеемое, восходит вверх.
В том потоке сво;м являет любителя,
Настигателя своего, хранителя так,
Что повсюду им возвращается высота
Самой же ей, охваченной непостижимой,
И это поистине составляет имя
Его, кто в любовь погружён.
Ничего нового. Не пиши.
Не говори, но помни.
Думай не мыслями. Не дыши,
Да не спугнёшь. Слепое
Сердце, зрячее той тишиной,
Где и пылинок танец,
Белое поле и луч подвесной,
Где он напишет тайну,
Как на ладони уснувшего дня,
Как на щеках младенца,
Ласка и рябь облаков, наклонясь,
Бессобытийным действом
До бесконечности всех лепестков,
До золотых тычинок
Мир раскрывается. Тихо. Легко.
Непостижимо чисто.
Фрагмент 11. Сон
Рь Голод
Алик давно перестал делить стихи на свои и чужие. Он перестал понимать, как это вообще возможно. Как стихотворение, если оно действительно стихотворение, может быть чужим. Это было понятно. Непонятно было другое, Алик никак не мог увидеть, существуют ли стихи по-настоящему. Он открывал книгу, находил какое-нибудь великое, типа "Дерево Жанны", начинал читать вслух или про себя и в какой-то момент словно проваливался куда-то, казалось, строки лишь снятся, что взаправду их нет. Губы исправно проговаривали: "...ах, Жанна, Жанна, маленькая Жанна, пусть коронован твой король, какая заслуга в том...", но всё это лишь снилось. Иногда даже казалось, и это было самое странное, что сам Алик снится этому стихотворению, что это оно читает Алика, тогда он подолгу смотрел с удивлением на рифмы своих рук, на потрясающее созвучие пальцев, на насыщенную музыкой волшебную форму ногтей, на это совершенное стихотворение, которое всё длилось и длилось: "...шумит волшебный дуб, и что-то голос говорит, а ты огнём горишь в рубахе не по росту..."
В саду у знакомого
Рь Голод
Сегодня вновь, без экивоков
И без особенных прикрас
Пишу о том, что неглубоко,
Что слышит ухо, видит глаз.
О том, что лето на пределе,
Хоть август тело горячит,
Что ветки малость поредели,
Что абрикос слегка горчит.
Здесь над скамейкой облепиха
Своё склоняет помело,
Здесь тихо, даже слишком тихо,
Такое жизни ремесло:
Из тишины ваять природу,
Тугие грозди облаков
Пускать по шёлковому своду,
Готовя пышный свой альков.
Здесь для бездельника в сединах
И живописца в стиле love
Проходит жизнь -- всё мимо, мимо! --
И не хватает за рукав.
Как будто всё всегда в порядке:
Скамейка, сад, полдневный свет,
Танцуют зайчики на грядке,
Доходит на плите обед.
Как будто всё уже случилось,
И нет нужды в иных веках,
Мгновенье не остановилось,
Но стало солнцем в облаках.
И этот поворот беззвучный:
От грядки -- к кухне... и -- наверх! --
Как будто мотылёк летучий,
Мелькающий среди дерев.
Не требуя соизволенья
И не желая ничего,
Порхает бабочка творенья,
Подставив солнышку крыло.
Она не знает наших сплетен
И наших сумрачных забав,
Она сама, как солнце светит,
Когда садится на рукав.
И будет август необъятен
В своей прозрачности скупой,
Из светлых и из тёмных пятен
Рождая этот сад живой.
Чтоб с другом пить, нужна ли пиала!
Искрится влагой полная луна.
Мы черпаем блаженство и забвенье.
Ах, жизнь, ты чудо! И не видно дна...
Роза
Из ночи в день переходя,
Скитаясь там и тут,
Невеста ветра и дождя,
О как тебя зовут!?
Тебя я другу подарю.
Пусть бабочка грустит,
Заметив как же без тебя
В саду печален вид.
Пусть ночью звёздною одной
В зеркальной тишине
Мой друг погладит бархат твой
И вспомнит обо мне.
это вольный перевод стихотворения Эмили Дикинсон "Nobody knows this Little Rose..."
Плоды раздумий мы не соберём,
Оставим на земле, средь листьев пряных...
О, мудрость осени! О, детские забавы!
Как лес шумит под проливным дождём...
Открывая форточку в апреле,
Вспомним же, друзья, о Паганеле:
От его улыбки и очков ---
Блики, блики, солнечные блики!
Время расщепляется на лики,
Будь готов к весне! Всегда готов!
До чего же муха мимолётна,
Поворотна, снова разворотна,
Так и детство в памяти жужжит:
Носится по клумбам и по кочкам,
Не привыкнет к солнцу и цветочкам,
Всё стеклом мгновенья дребезжит!
зайчики
Рь Голод
Пусть серафим в заоблачной глуши
Очинивает нам карандаши,
На перья дует, опасаясь воска.
Пылает негасимая свеча,
Тень на стене танцует ча-ча-ча,
Дородностью напоминая Босха.
Неужто цирковая канитель?!...
Чем шире мир, тем больше в нём петель,
Глаголы множатся, захватывая бреши.
Хоть разум с сердцем по природе чист,
Но строчки тень змеится через лист,
Лошадкой застывая на манеже.
Смотри же, зритель, бойся, хохочи,
Вращай на пальце вечности ключи,
Здесь представленью ни конца, ни края.
Софиты бьют, зеркальный шар небес
Вращается под общий интерес,
Всех зайчиков на волю выпуская.
Изнанкою гор, на груди января,
Широкою волжскою степью
Нам кажется, солнце ликует не зря
И нас призывает к веселью.
Мороз рассыпает свои бубенцы,
Искрится и гладит ресницы,
Рукою подать до ближайшей весны,
И сколько там вёрст до столицы.
Но что же маячит вон там вдалеке,
Пророчит великую вьюгу, --
И память послушно летит по дуге,
И жизнь замыкает по кругу.
Но как бы банальна она ни была,
Но снова и снова и снова:
Немного заботы, немного тепла,
И слово, конечно, и слово.
Каток
Вот это год!
Душа поёт,
Разлит небесный мёд,
Ликует солнечный народ,
Ломает луч о лёд.
Летят коньки,
Стучат коньки,
Мальчишек -- пруд пруди,
Порхают клюшек мотыльки,
Вот это финт из-под руки,
Гляди, гляди, гляди!
Не счесть красот,
Какой полёт,
Девчонок полный бал,
Хрустален неба разворот,
Искрится лёд, танцует лёд,
Пропал, пропал, пропал!
Мильён потех,
И что за смех,
И что за кутерьма:
Берёз невиданный разбег,
Повсюду снег, скрипучий снег,
Зима, зима, зима!
Вячеслав Куроптев
Я - составитель новых нот.
Состарился от "до" до от.
Тучи – крылья раскинул дождь
(12.12.74)
Тучи – крылья раскинул дождь
Над равниной,
Но за чёрной летящей бедой
Виден неба кусочек синий.
В этот световой коридор
Устремились птицы.
Так и я, не потупил взор,
Заглянул за твои ресницы.
В высоту твоих глаз – небес,
В далеко,
До зовущих светил – зрачков
Долетел я, в твой мир, к тебе.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
