Итак, мы пишем сцену сна, где Чичиков оказывается в некоем странном месте, и его преследуют тени его прошлых дел... Потом, возможно, он просыпается. А может, и нет. В Риме это чрезвычайно сложно понять. Кто там побывал, тот знает... А кто не бывал — непременно побывает. И почувствует себя песчинкой, которую ветер истории носит по мостовым.
***
Тьма, пришедшая с Тирренского моря, накрыла Вечный город плотной, вязкой пеленой, в которой тонули даже звезды. Павел Иванович Чичиков, утомленный бесконечными передвижениями по римским улочкам, затянувшимися переговорами и внезапным чувством внутренней пустоты, прилег на узкой кровати в трастеверском пансионе. Свеча, стоявшая на прикроватном столике, догорела, оставляя после себя запах воска. В комнате было тихо, лишь где-то вдалеке постукивали колеса ночного трамвая, да ветер, заблудившийся в древних стенах, завывал тонко и жалобно, как неприкаянная душа.
Чичиков закрыл глаза и не заметил, как провалился в сон. Он просто перестал быть здесь, в этом мире, и оказался в другом — странном, зыбком, где все предметы имели неверные очертания, а тени жили своей собственной жизнью.
Ему снилось, что он идет по Форуму, но не такому, каким он был в реальности, а искаженному, будто увиденному сквозь мутное стекло. Колонны наклонялись к нему, будто хотели упасть и раздавить его. Статуи древних императоров поворачивали свои каменные головы и смотрели на него с немым укором. На них были лица тех, кого он когда-то обманывал: Манилова, Собакевича, Ноздрёва, Плюшкина... Они молчали, но их взгляды пронизывали его насквозь, выворачивая душу наизнанку.
— Господа, что вы хотите? — пытался закричать он, но голос не слушался его. — Я же не хотел вам зла! Я просто… просто делал бизнес!
Но статуи молчали, и Чичиков побежал. Он бежал по бесконечной колоннаде, которая, казалось, не имела конца, и камни под его ногами становились всё горячее, превращаясь в раскаленные плиты. Он бежал от своих прошлых грехов, но они догоняли его в виде шелестящих бумаг, летящих за ним, как стая хищных птиц. Купчие крепости, векселя, доверенности — они кружились вокруг него, и на каждой из них он видел свою подпись, свою печать, свою ложь.
— Это сон! — закричал он. — Я знаю, что это сон! Проснись, Павел Иванович!
Но сон не отпускал его. Внезапно колоннада кончилась, и он оказался перед огромным, черным зеркалом, стоящим прямо посреди пустынной площади, окруженной обломками статуй. Чичиков подошел к зеркалу и с ужасом увидел, что в нем нет его отражения. Там был другой человек — бледный, с дрожащими руками, одетый в лохмотья. Он смотрел на Чичикова с тоской и отчаянием.
— Кто вы? — прошептал Павел Иванович.
— Я твоя душа, — ответил человек в зеркале, и голос его был таким же, как у Чичикова, но тихим и печальным. — Ты искал меня всю жизнь, но никогда не находил... А когда нашел, уже не узнал.
— Чего ты хочешь? — спросил Чичиков, чувствуя, как его охватывает ледяной ужас.
— Остановись, — ответила его душа. — Хотя бы на минуту. Посмотри на себя настоящего. Пойми, кто ты есть на самом деле... Без денег, без планов, без масок.
И в этот момент зеркало треснуло, разлетевшись на тысячи осколков, и Чичиков оказался в своей комнате, но не в реальной, а в той, что снилась ему. Всё было так же, как наяву: узкая кровать, стол, стул, старый комод. Но в углу, на стуле, сидел человек в клетчатом пиджаке, с пенсне на носу, и смотрел на него с насмешливым любопытством.
— Бендер? — удивился Чичиков. — Вы здесь? Как вы сюда попали?
— А разве я куда-то уходил? — усмехнулся человек в пенсне, и в голосе его послышалась странная, эхом отдающаяся пустота. — Я всегда был там же, где вы, Павел Иванович. Мы же партнёры, забыли? Или вы уже решили, что сами лучше меня?
Чичиков открыл рот, чтобы возразить, но вместо слов из него вырвался только хрип. Он смотрел на гостя, но тот казался не совсем настоящим. Его фигура мерцала, как изображение в старом немом кинематографе, а голос доносился откуда-то издалека, будто из-под воды.
— Зачем вы явились в мой сон?— выдавил Чичиков.
— Я не являлся, — ответил человек, которого Чичиков принял за Бендера, и его лицо вдруг стало серьезным, почти зловещим. — Это вы призвали меня, Павел Иванович. Ваши мысли, ваши сомнения, ваш страх. Вы боитесь, что я — ваша тень, ваша карикатура, ваше второе «я». Вы боитесь, что в вас нет ничего, кроме меня. Но это не так.
— Как же? — спросил Чичиков, и голос его дрогнул.
— Вы сами должны найти ответ, — загадочно произнес Лжебендер, и его фигура начала таять, растворяться в воздухе, как дым. — Но когда вы его найдете, вы перестанете быть тем, кем были. Вы станете кем-то другим... Или никем.
В этот момент Чичиков почувствовал, что всё вокруг начинает плыть, растекаться, как воск, и сознание его метнулось в поисках хоть какой-то опоры. Он схватился за край кровати, но та, как и всё остальное, оказалась призрачной. В отчаянии он закричал, и крик его вырвался наружу, как звон разбитого стекла.
— Бендер! — завопил он, чувствуя, что сейчас провалится в пустоту. — Скажите мне честно: вы себя живым чувствуете?
И в тот же миг он проснулся. Весь в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Комната была та же, но в окно пробивался серый, утренний свет. На стуле, где во сне сидел Лжебендер, никого не было.
Чичиков провел рукой по своему лицу — щеки обвисли, под глазами залегли тени, а взгляд стал каким-то беспокойным, бегающим. Он выглядел как человек, который слишком долго бежал и теперь не помнит, куда именно направлялся.
— Душа моя, — прошептал он, обращаясь к своему отражению, и голос его звучал глухо и сипло. — Душенька, что же ты делаешь? Зачем ты связался с этим Бендером? Зачем тебе эта Академия? Зачем этот Рим?
Вопросы повисли в воздухе, как пыль в солнечном луче. Ответа не было.
Он открыл глаза и снова посмотрел в зеркало. Странная мысль посетила его: а что, если он давно уже не живой человек? Что, если он сам — одна из тех «мертвых душ», которые он когда-то покупал? Ведь он уже столько раз перерождался: был чиновником в Петербурге, был хитрым дельцом в провинции, был беглецом, был жуликом. И теперь он здесь, в Риме, пытается стать кем-то еще. Но внутри него — ничего. Пустота. Как в тех душах, которые он вписывал в купчие.
Все люди чувствуют, страдают, любят, ненавидят. А он? Что он чувствует? Страх, жадность, желание быть богатым — вот и всё, что у него есть.
Чичиков сел на кровати, обхватив голову руками. Сон был настолько ясным, что он до сих пор слышал звон и пустой голос Бендера. Но в груди у него, в том самом месте, где раньше зияла черная дыра, теперь зажглась крошечная искра. Он не знал, что это — надежда, вера или что-то совсем иное. Но он знал одно: этот сон был не просто сном. Это был знак.
«Что это со мной? — подумал Чичиков. — Какой-сякой знак... Съел что-то не то за ужином, наверное. Раньше такого не бывало».
Он сидел на кровати, всё еще чувствуя на себе липкий холод ночного кошмара. Рука его, дрожащая, потянулась к стакану воды, но замерла на полпути: в дверном проёме, прислонившись к косяку с таким видом, будто стоял там всю ночь, смотрел на него Остап Бендер.
Он был совершенно реальным — в своей капитанской фуражке с белым верхом, с легкой насмешливой улыбкой, игравшей на тонких губах. Чичиков смотрел на него и не мог понять: продолжается ли сон или же наконец-то наступило утро.
— Бендер, — произнес он, и голос его, хриплый со сна, прозвучал глухо. — Вы... вы живы?
Остап удивленно приподнял бровь, затем рассмеялся — негромко, но с оттенком той самой иронии, которая могла означать всё что угодно.
— Павел Иванович, вы меня пугаете, — сказал он, делая шаг в комнату. — Если я не жив, тогда кто же, по-вашему, придумал Академию, которая спасет Италию от бездарности? Кто разработал план по скупке будущего? Кто... — он сделал паузу, — кто стоит здесь с вами, а не разгуливает по облакам с ангелами? Или, быть может, вы думаете, что я призрак? Тогда, простите, я бы потребовал более приличный процент за свои услуги. Призраки, знаете ли, ценятся дороже живых комбинаторов!
Чичиков не улыбнулся. Он смотрел на Бендера с той странной, почти гипнотической серьезностью, которая обычно была ему несвойственна.
— Я видел вас во сне, — медленно сказал он. — Вы говорили со мной. Вы задавали мне вопросы, на которые у меня нет ответов. И теперь я смотрю на вас и не понимаю: вы — это я? Или я — это вы? Или мы оба — это кто-то третий, кто просто притворяется нами?
Бендер, обычно находивший выход из любой ситуации, на мгновение замер. Он прищурился, поправил фуражку и уселся на стул, стоявший у стены, с видом человека, готовящегося к долгому разговору.
— Эх, Павел Иванович, — сказал он, и в его голосе впервые за всё время знакомства послышалась не свойственная ему мягкость. — Вы вчера говорили, что чувствуете себя пустым. Что ищете свою душу, потерянную где-то в дороге между губернскими городами и римскими мостовыми. А теперь вы спрашиваете меня, жив ли я. Позвольте задать вам встречный вопрос: а вы сами-то живы? По-настоящему?
Чичиков вздрогнул, потому что разговор приобретал неприятное для него направление.
— Я? — переспросил он. — Я... я не знаю. Вчера я думал, что знаю. Сегодня — нет.
— Вот и я о том же, — кивнул Бендер. — Мы, Павел Иванович, с вами — два человека, которые слишком долго играли в чужие игры. Вы скупали мёртвые души, я строил замки из воздуха... И мы оба считали, что это и есть жизнь. А оказывается, жизнь — это совсем другое.
Он встал, подошел к окну и уставился на просыпающийся Рим.
— Смотрите, — сказал он, указывая на город. — Камни живут дольше людей. Этот город видел цезарей и пап, инквизицию и Ренессанс. А мы с вами — мы как мухи, которые кружатся над старым сыром. Мы думаем, что мы важны, что мы что-то решаем... Но на самом деле мы просто жужжим. И когда нас смахнут, ничего не изменится. Камни останутся. Рим останется. А наши великие планы, наши академии и души — они исчезнут, как, простите за банальность, утренний туман.
Чичиков слушал, и каждое слово Бендера падало в его душу, как камень в колодец. Глубоко, с глухим эхом.
— Но если мы просто жужжим, — тихо спросил он, — тогда зачем мы? Зачем все наши попытки? Зачем мы рискуем, зачем... любим?
Великий комбинатор повернулся к нему, и на его лице уже не было насмешки. Была усталость. И какая-то странная, почти невероятная боль.
— А затем, Павел Иванович, что даже муха, которая кружит над сыром, может выбрать, куда ей лететь. Влево или вправо. На свет или в тень. Это и есть жизнь — не результат, а выбор. Мы выбираем каждый день. Мы выбираем, быть нам пустыми или наполненными идеями. И когда мы делаем этот выбор, мы становимся живыми. Настоящими. Хотя бы на мгновение.
Он замолчал, и в комнате повисла глубокая, почти осязаемая тишина. Чичиков сидел, опустив голову, и слова Бендера звучали в нем, как далекий колокол, который зовет к чему-то важному.
— Вы правы, — наконец сказал он, поднимая глаза. — Я всегда боялся выбирать. Я всегда плыл по течению. Я думал, что безопаснее быть как все — гладким, скользким, неприметным. Но когда я увидел графиню, понял: я хочу быть кем-то другим. Я хочу выбирать... Даже если это приведет меня к гибели.
Бендер вновь усмехнулся, но в этой усмешке не было привычной издевки.
— Ну вот, Павел Иванович, — сказал он, — кажется, вы начинаете просыпаться. Настоящее пробуждение. Не от сна, а от себя самого... И знаете, что я вам скажу? Вы мне начинаете нравиться. Впервые за всё время. Когда вы перестаете быть этим... как это... «обычным человеком» — вы становитесь почти героем.
Он подошел к столу, налил себе воды из кувшина, сделал глоток и поставил стакан.
— Но это только начало, — продолжил он. — Проснуться уже много. Но нужно еще идти. Идти туда, куда страшно. К Воланду. К его вопросам, на которые нет правильных ответов. Вы готовы к этому, Павел Иванович?
Чичиков медленно поднялся с кровати. Он чувствовал, как внутри него, в той самой пустоте, которую он так боялся, рождается что-то новое. Что-то живое. Что-то, что могло бы стать душой.
— Готов, — сказал он, и голос его прозвучал тверже, чем когда-либо. — Я иду на эту встречу. Я бы пошел и без вас... Это мой выбор. И я хочу сделать его сам.
Бендер посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Затем медленно кивнул.
— Идите, Павел Иванович. Идите. Я вас не буду удерживать. Но знайте: если вы вернетесь оттуда другим человеком, я, пожалуй, пересмотрю свои планы на вашу долю в нашей Академии. Может быть, даже увеличу ее.
Чичиков улыбнулся — не деловой, не заискивающей улыбкой, а простой, человеческой.
— Академия, — сказал он. — Вы всё еще верите в нее?
— А что мне еще делать? — развел руками Бендер. — Я комбинатор. Я должен комбинировать... Но я тоже умею выбирать, Павел Иванович. И сегодня я хочу дать вам шанс.
Они обменялись взглядами, и в этих взглядах было больше понимания, чем во всех их предыдущих разговорах вместе взятых.
«Странный ты человек, Павел Иванович, — подумал Бендер. — Странный. Но, возможно, именно такие, как ты, и есть настоящие герои. М-да... Те, кто боятся, но идут. Те, кто сомневаются, но выбирают... Может быть, я тоже однажды стану таким? — Он усмехнулся своей мысли и добавил: — Но вряд ли. Я-то ничего не боюсь».
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
