Каковы дальнейшие планы? Превосходный вопрос!
Чичиков и Бендер, усевшись в тенистой траттории, за бутылкой кьянти, приступят к выработке «генеральной линии». Бендер, размахивая салфеткой, как знаменем, будет рисовать воздушные замки будущей корпорации «Аристократия-экспресс» с филиалами от Рима до Буэнос-Айреса. Чичиков же, ёжась и оглядываясь, будет пытаться вписать в устав все возможные риски, вплоть до внезапного воскрешения означенных патрициев. Их дуэт – это симфония дерзкой атаки и трусливого отступления.
Объектом их первой совместной атаки стал некий монсеньор Альберико, потомок древнего рода, полностью промотавший состояние на коллекцию античных безделушек и молодых пажей. Он томится в своем фамильном палаццо, заложенном по самую крышу, и мечтает о чуде. Чуду в лице Бендера и Чичикова предстоит явиться. Бендер будет очаровывать его рассказами о «духовном наследии», а Чичиков – дрожащей рукой выписывать предварительный договор купли-продажи фамильного титула.
И вот тут-то на сцене и появится Он. Воланд со свитой, дабы «помочь» нашему предприятию. Возможно, они посетят тот самый аукцион «призрачных титулов», который устроят наши герои в каком-нибудь памятнике архитектуры?
***
Пока Чичиков и Бендер, подобно двум голодным крысам, обшаривали римские закоулки в поисках питательной среды для своих афер, в воздухе Вечного города повисло нечто тяжелое, густое и пророческое. И явилось оно, как и положено являться силам нечистым, оттуда, где меньше всего ждешь, – из самого сердца Рима и туристического столпотворения.
Случилось же это на площади Навона, что вытянулась причудливым овалом, будто гигантский ипподром для невидимых глазу скачек. Фонтаны ее – «Четырех рек», «Мавра», «Нептуна» – извергали не столько воду, сколько кипящее барокко, шумное и пафосное. Толпы народа толкались, пожирая джелато, а художники-портретисты с видом величайших страдальцев выводили углем уродливые подобия довольных туристов.
И вот, в самый разгар этого вавилонского столпотворения, воздух над египетским обелиском на площади Навона, что возвышается над фонтаном Бернини, вдруг заколебался, заструился, точно над раскаленной плитой в июльский полдень. И появилась Ночь.
Не одна, а в сопровождении свиты, от которой у всякого благочестивого католика волосы встали бы дыбом, будь он свидетелем сего. Впереди, конечно, шел тот, кого мы для удобства будем именовать Воландом, хотя имени его никто здесь не слышал.
Он был в темном, безупречно скроенном плаще, который, казалось, впитал в себя не просто цвет ночи, а саму ее бездонную, звездную пустоту. Трость с набалдашником в виде головы пуделя покоилась в его руке, и взор его разного цвета глаз – правого, черного, как уголь, и левого, зеленого, как яд, – с холодным любопытством озирал суету.
Рядом с ним семенил, потирая руки, тот, кого в иных кругах звали Фаготом, а здесь, в Риме, он мог сойти за чересчур оживленного гида. Вертлявый человек в клетчатом пиджаке, с торчащими из кармана какими-то ветхими фолиантами и с вечной приспущенном на нос пенсне.
Немного поодаль, заливаясь соловьиным свистом, шел рыжий тип в полосатых кальсонах, выглядывавших из-под коротких брюк, – несомненно, тот самый, чье имя связано с нечистой силой и острыми шутками, – с фигурой борца и с клыком, торчащим из безобразного рта, Азазелло.
И, наконец, замыкало шествие мрачное, гигантских размеров лохматое животное, чье присутствие заставляло уличных котов шарахаться в стороны с шипением. Свита была столь же нелепа и пугающа, сколь и сам хозяин – величав и спокоен.
Они остановились у фонтана в центре, и Воланд, опершись на трость, изрек тихим, но ясным голосом, перекрывавшим весь гам площади:
– Интересный город. Говорят, здесь продавали индульгенции. А теперь, я слышал, торгуют чем-то куда более эфемерным.
Фагот-Коровьев, подобравшись, затараторил:
– О, мессир! Прямо на ваших глазах происходит грандиозная ярмарка тщеславия! Вон, видите того упитанного господина в парусиновом костюмчике? Павел Иванович, известный специалист по приобретению нематериальных активов. А с ним – его новый компаньон, Остап Ибрагимович, коммерсант от природы. Скупают души умерших патрициев, мессир! Титулы, гербы, прах – всё, что не поддается взвешиванию, но имеет цену.
– Души? – переспросил Воланд, и в глазах его мелькнула искра интереса. – Мёртвые души? Любопытный рецидив. Кажется, маэстро Гоголь описал не конец, а лишь начало некой вечной истории.
– Именно так, мессир! – завизжал Коровьев, пытаясь поймать монетку, брошенную в фонтан. – Только теперь действие перенеслось в более тёплые края. И технология усовершенствована!
Воланд медленно провел рукой по воздуху, и странная тень легла на солнцем залитую площадь.
– Они полагают, что имеют дело с пустотой, с тенью. Но тень, отброшенная тысячелетиями, иногда тяжелее самого тела. Интересно, выдержит ли их коммерция тяжесть настоящей истории? Или настоящей магии?
Он повернулся и медленно пошел прочь, его темная фигура растворялась в толпе, будто ее и не было. Свита поплелась за ним, озираясь и строя гримасы римским горгульям.
А на площади Навона ничего не изменилось. Только одна из аллегорических фигур фонтана – та, что изображает Рио-де-Ла-Плата, – на мгновение, показалось, прикрыла рукой лицо не от солнца, а от внезапно нахлынувшей тьмы. И художник-портретист, рисовавший немку в тирольской шляпе, вдруг замер с углем в руке, глядя на свой рисунок: на бумаге проступало не добродушное лицо туристки, а хищный, знакомый до жути профиль с острым носом и насмешливо прищуренным глазом.
Он скомкал лист и перекрестился, бормоча что-то о дьявольском наваждении и дурном римском воздухе. Воздух же и впрямь стал гуще, пахнув не только жареным каштаном и духами, но и чем-то древним, серным, навевающим воспоминания о Нероне и кострах инквизиции. Представление, о котором никто не знал, уже началось.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
