Елене (Многоликой, как ее кое-кто называет) не нравится, что действие этой части переместилось за границу, а Элен де Труа сомневается, что получится придумать сюжет более захватывающий, чем в предыдущих.
Конечно. Третья часть требует не просто неожиданного поворота (как во второй), а некоего сумрачного торжества, где тень Гофмана пляшет с призраком Гоголя.
Планы, как и подобает в столь славной компании, зреют грандиозные и многослойные, словно римская пицца. Картина будущего проступает из тумана, как видение на полотне безумного художника:
***
Палаццо Альберико, втиснутое в узкий переулок неподалеку от Виа дель Корсо, походило на старую, некогда великолепную куртизанку, у которой из былых богатств остались лишь потрескавшиеся браслеты лепнины да выцветшее бархатное платье фасада. Запах в его стенах стоял специфический: смесь воска, пыли, затхлости и едва уловимого аромата смертных грехов.
Монсеньор Альберико, потомок цезарей, пусть и в тридцатом колене, представлял собой зрелище столь же печальное, сколь и величественное. Сидел он в кресле, похожем на папский трон, облаченный в потертый шелковый халат с вышитым гербом, который, казалось, вот-вот распадется от ветхости. Лицо его, бледное и благородное, напоминало старую римскую монету, изъеденную временем. Глаза, утомленные и слегка влажные, блуждали по залу, забитому мраморными торсами без голов и головами без торсов – немыми свидетелями его разорительной страсти к античности и красоте во всех ее проявлениях.
Именно в этом святилище упадка и развернули свой дипломатический фронт два коммерсанта невиданного толка.
– Монсеньор! – вещал Остап Бендер, расхаживая по залу с таким видом, будто он главный оценщик Ватикана. – Вы мыслите категориями вечности! Что есть деньги? Тлен. Суета. А что есть титул, род, история, запечатленная в вашем славном имени? Это – бессмертие! Мы предлагаем вам не просто продажу, нет! Мы предлагаем… канонизацию вашего наследия в новом, финансово устойчивом мире!
Чичиков, тем временем, сидел за резным столиком, заваленным бумагами, и дрожащей от волнения рукой выводил каллиграфические буквы в проекте договора. В ушах у него стоял звон, а перед глазами плясали призраки будущих миллионов. «…Касательно передачи прав на нематериальное историко-геральдическое наследие рода Альберико,» – прикидывал он, и губы его сами собой складывались в молитвенную улыбку.
– Но… продать имя предков… – тоскливо промолвил монсеньор, с тоской глядя на бюст какого-то римлянина, в котором, как ему казалось, была угадана черта его прапрадеда. – Не будет ли это позорным грехом?
– О, святой отец! – воскликнул Бендер, поднимая палец к кесонному потолку. – А разве не грех – дать угаснуть такому светочу? Мы – не покупатели, мы – меценаты! Мы находим достойных людей, которые, обладая капиталом, жаждут приобщиться к величию. Вы спасаете свой палаццо, а они тешат свою душу, украшая ее благородным именем! Это не просто сделка, это – взаимная выгода!
Слова лились рекой, смывая последние сомнения старого аристократа. Чичиков уже пододвинул ему для подписи пергамент, а Бендер достал из кармана пиджака ручку с золотым пером.
И в этот самый миг, когда судьба многовекового рода должна была перейти в руки двух недобросовестных инвесторов, дверь в зал с грохотом распахнулась.
На пороге, залитая светом из соседней комнаты, стояла молодая женщина в простом, но изящном платье, с лицом, в котором смешались гордость испуганной лани и гнев оскорбленной Венеры. Глаза ее, синие, как Тирренское море в ясный день, пылали таким огнем, что Чичикову показалось, будто в зал ударила молния.
– Альберико! Остановитесь! – голос ее звенел, как клинок о ножны. – Что вы делаете? Вы продаете не свою подпись, вы продаете честь нашего рода! Моей матери! Моих предков!
Она стремительно вошла в зал, и Чичиков, вскочивший с места, вдруг почувствовал, что пол уходит у него из-под ног. Он не видел ни гнева, ни скандала. Он видел лишь ее: тонкий стан, пепельные волосы, уложенные в простую прическу, и ту самую «трепетную цель», о которой он когда-то читал в романах и которую тщетно искал в уездных гостиных. Сердце его, привыкшее стучать лишь при виде банкнот или купчих крепостей, забилось с неведомой силой.
– Графиня Лаура, – пробормотал смущенный монсеньор. – Я не знал, что вы в Риме…
– Я здесь именно для того, чтобы предотвратить это безумие! – воскликнула она, и ее взгляд упал на Чичикова. – А вы, сударь… Вы покупаете то, что не вам принадлежит. Вы покупаете нашу память? Нашу кровь?
Павел Иванович открыл рот, но не издал ни звука. Он видел, как дрожит ее рука, сжимающая ридикюль, и ему вдруг до боли захотелось упасть перед ней на колени и вымолить прощение за все свои махинации, начиная с города N и заканчивая этим римским палаццо.
Бендер, единственный, не потерявший дар речи, попытался взять ситуацию в руки.
– Дорогая графиня! Вы явно не вполне владеете ситуацией! Речь идет о сохранении…
– Молчите! – оборвала она его с такой силой, что даже великий комбинатор на мгновение опешил. – Я знаю людей вашего сорта. Вы – торгаши всего и вся. Но здесь вы не получите ничего. И предупреждаю: я обращусь за помощью к Повелителю тьмы! Да! Именно к нему, а не в полицию, и даже не к дуче.
Скандал висел в воздухе, густой и тяжкий, как римское солнце. Чичиков, не сводя глаз с графини, чувствовал, как рушится его хитроумный план, но на его обломках зарождается нечто новое, тревожное и пьянящее. Он смотрел на нее, на эту красавицу, явившуюся чтобы спасти души своих предков, и понимал: его собственная, давно проданная черту душа, внезапно ожила и затосковала.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
