Исповедник под моим надзором
(мемуары куратора)
+
Меня зовут… Впрочем, имя теперь не имеет значения. В архивах НКВД я значился просто «Куратор 17-й». С 1923 по 1941 год я вёл дело № 3478 – «Войно-Ясенецкий Валентин Феликсович, он же епископ Лука». Я был тем человеком, который подписывал постановления о его арестах, читал доносы, стоял за дверью во время «конвейерных» допросов. Я должен был сломать его. А он сломал меня – только не тогда, а спустя десятилетия.
Сейчас мне за восемьдесят. Сижу в маленькой квартире на окраине Симферополя, где когда-то он жил. За окном – тот самый Свято-Троицкий собор, куда перенесли его мощи. Каждый день в семь утра там поют акафист. Я хожу, хотя никто не знает, как мне стыдно. Но я пишу. Потому что время показало. Бог рассудил. А любовь святителя покрыла всё.
Всё началось в Ташкенте, май 1923 года. Мне поручили «церковника-контрреволюционера». Доктор, профессор, вдруг – монах и тайный епископ. Мы арестовали его ночью. Он стоял в рясе, высокий, спокойный, и только попросил: «Дайте закончить литургию». Я ответил: «Церковь теперь у нас в руках». Он кивнул и пошёл в камеру. Через неделю в его деле уже лежала рукопись «Очерков гнойной хирургии». Он писал её на обороте допросных протоколов, которые отказывался подписывать. Я читал и не понимал: человек, которого мы топим в крови, пишет книгу, которая спасёт тысячи жизней. Уже тогда внутри меня что-то дрогнуло. Но я заглушил это партийным долгом.
Потом были ссылки. Енисейск. Мороз минус сорок. Я сопровождал этап. В столыпинском вагоне он молился вслух. Арестанты слушали. В Енисейске, где все храмы были у обновленцев, он служил в своей комнате. Я поставил наружку. Агенты докладывали: «Объект оперирует на дому. Пересадил почку телёнка умирающему. Больной выжил». Я писал в отчёт: «Провокация с целью поднятия авторитета». А сам думал: как он может? Мы отобрали всё – свободу, кафедру, семью, – а он продолжает лечить тех, кто его предал.
В 1937-м я сам вёл его дело. Тринадцать суток без сна. «Конвейер». Он не кричал, не просил. Только повторял: «Я не подпишу ложь». Потом объявил голодовку – восемнадцать суток. Я приходил в камеру и смотрел на него: глаза горели, руки дрожали, но голос был твёрд. «Вы можете убить тело, – сказал он мне однажды ночью, – но душу не убьёте. Она у Бога». Я тогда засмеялся. Сегодня этот смех жжёт меня изнутри.
Война всё перевернула. 1941-й. Красноярск. Эвакогоспитали. Мне приказали «использовать» его как хирурга. Я привёз его в госпиталь под конвоем. А он вошёл в операционную – и всё изменилось. Врачи, которые ещё вчера боялись даже упоминать его имя, теперь стояли навытяжку. Он оперировал по шестнадцать часов. На его попечении было сто пятьдесят госпиталей. Я видел, как раненые, узнав, кто оперирует, шептали: «Владыка…». А он отвечал: «Я просто врач. Молитесь Богу». В 1944-м на совещании хирургов Воронежского округа он вошёл в зал – седой, с чётками, в очках. Председатель встал и уступил ему место в президиуме. Я стоял в углу и впервые почувствовал: мы проиграли. Не ему – Тому, Кого он носил в сердце.
Потом – Симферополь. Полная слепота. 1958 год. Я уже был на пенсии, но продолжал «присматривать» по старой памяти. Мне докладывали: «Объект слеп, но служит литургию без посторонних. Читает Евангелие наизусть. Принимает больных и ставит диагнозы точнее наших профессоров». Я приходил тайком и смотрел издалека. Он входил в храм сам. Прикладывался к иконам. Руки его дрожали, но голос был чист. И я понял: мы не сломали его. Мы только отполировали его душу, как алмаз.
Он умер 11 июня 1961 года. Я стоял на кладбище в толпе. Никто не знал, кто я. А он, прощаясь, как будто смотрел прямо на меня. Я тогда ещё не верил. Но время показало.
В 1995-м его прославили местно. В 2000-м – общецерковно. Мощи перенесли крестным ходом. Греки привезли серебряную раку. Храмы в его честь открылись по всему миру. А моя страна, которая хотела стереть его в пыль, теперь ставит ему памятники. Его книга «Очерки гнойной хирургии» до сих пор в каждом медицинском вузе. Она спасла больше жизней, чем все наши репрессии уничтожили.
Что показало время? Что мы были слепы. Мы видели в нём врага, а он был врачом. Мы видели в нём контрреволюционера, а он был исповедником. Мы хотели уничтожить Церковь, а она через него стала сильнее.
Как рассудил Бог? Он рассудил не так, как мы. Мы давали ему статьи УК, а Бог дал ему венец. Мы отбирали зрение, а Он дал ему видеть сердца. Мы ссылали его за Полярный круг, а Он сделал так, что сегодня миллионы приходят к его раке и получают исцеление. Даже я – старый чекист – иногда чувствую, как что-то теплое касается души, когда слышу его имя. Может, это и есть его молитва за врагов. Он ведь никогда не проклинал. Никогда.
А любовь… Любовь святителя покрыла всё. Она покрыла мою ненависть. Она покрыла ложь протоколов. Она покрыла страх, который я сеял. Он лечил тех, кто его допрашивал. Он молился за тех, кто его ссылал. Он оперировал даже в камере, потому что не мог иначе. Его любовь была не человеческой. Она была Христовой. И она победила. Победила систему, которая казалась вечной. Победила время. Победила даже меня.
Сегодня я прихожу к его раке не как куратор, а как кающийся. Я не прошу прощения у него – он уже простил. Я прошу у Бога, чтобы Он позволил мне хоть в малом подражать тому, кого я когда-то считал врагом.
Жизнь святителя Луки под моим надзором оказалась самым большим уроком в моей жизни. Я думал, что охраняю государство от «церковника». А на самом деле охранял меня от меня самого. И Церковь выстояла. Потому что в нем был Он.
Всё покрыла любовь.
Всё показало время.
Всё рассудил Бог
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
