Бог на койке №2.
Последний разговор с Нектарием Эгинским.
Митрополит умирает в палате для нищих. Директор больницы не верит, что этот старик в грязной рясе – епископ. Что остается от человека, когда болезнь срывает все маски?
Запах карболки. Металлические судна в углу. Скрип пружин на соседней койке. Ноябрь 1920 года, больница «Аретеион» в Афинах. Палата для неизлечимых бедняков.
Я дежурю в палате. Вокруг - множество парализованных. Врачи не обещают ничего. Говорят: «Привыкайте». К чему привыкать? К тому, что ты – овощ? К тому, что даже до туалета не дойдешь сам?
Вчера вечером привезли нового. Маленький старичок в грубой шерстяной рясе. Монахиня Евфимия что-то долго объясняла директору в коридоре. Я слышал обрывки разговора:
– У него нет денег.
– Он монах?
– Он епископ.
Директор рассмеялся. Не поверил. В таком виде епископы не ходят.
Его положили на койку напротив. Койка номер два.
Первая ночь
Он не стонет. Это странно. Я вижу, как его тело корчится от боли – острый простатит, рак, что-то там с мочевым пузырем, я не понял толком. Врачи переговаривались утром. Сказали: «Недолго осталось».
Но он молчит. Только сжимает зубы. Губы шевелятся. Молится, наверное.
Ночью я не выдерживаю.
– Владыка, – шепчу я. – Вам больно?
Он открывает глаза. Темные, глубокие. Усталые.
– Больно, – говорит он тихо. – Но это ничего.
– Как это «ничего»? – я почти злюсь. – Вы же епископ. Почему вы здесь? Почему вас не положили в нормальную палату? Почему вы один, без помощи?
Он молчит. Потом улыбается. Странная улыбка – не грустная, не горькая. Просто спокойная.
– Бог близко не тогда, когда мы летаем, – говорит он. – А когда мы разбиты.
Я не понимаю всего. Но спорить не хочется.
Второй день. Разговор о справедливости
Утром санитар приносит завтрак. Жидкая каша. Хлеб. Чай без сахара.
Старик почти не ест. Только пьет воду. Губы потрескались. Кожа на руках – как пергамент на костях.
Я смотрю на него и думаю: где справедливость? Он служил Богу всю жизнь. Построил монастырь. Учил монахинь. Помогал беднякам. А теперь умирает здесь, в этой вонючей палате, как бродяга.
– Владыка, – говорю я снова. – Разве это справедливо? Вы всю жизнь отдали Богу. А Он... вот так?
Он смотрит на меня долго. Потом говорит:
– Золото очищается только в огне. Если Бог хочет сделать из меня золото, Он должен меня расплавить. Болезнь – это огонь. Она сжигает все лишнее. Остается только то, что настоящее.
– Но это же больно! – я почти кричу. – Зачем нужна эта боль?
– Чтобы я не забыл, кто я, – говорит он тихо. – Без боли я мог бы подумать, что я великий. Что я епископ, митрополит, учитель. Боль показывает правду: я просто старик, который не может сам дойти до туалета.
Я молчу, ведь он прав.
Третий день. О врагах
Ночью его состояние ухудшается. Приходит медсестра. Делает укол. Морфий, наверное. Он не сопротивляется. Только шепчет что-то.
Утром я спрашиваю:
– Вы молились?
– Да, – говорит он.
– За себя?
– Нет. За тех, кто меня предал.
Я не понимаю, возмущаюсь.
– И у Вас хватает решимости молиться за них? – я не верю своим ушам.
– Да, – говорит он просто. – Потому что они не знали, что делают. Они боялись. Страх делает людей жестокими. Я не могу их ненавидеть. Ненависть – это яд. Она убивает того, кто ее носит.
Я смотрю на него и думаю: как? Как можно не ненавидеть тех, кто разрушил твою жизнь?
Он словно читает мои мысли.
– Если я буду ненавидеть их, я стану таким же, как они. Страх и ненависть – это одно и то же. Они убивают душу. Прощение – это единственное, что дает свободу. Не им. Мне.
Четвертый день. Тишина
Он почти не говорит. Лежит тихо. Дышит тяжело. Губы шевелятся, шепча молитву.
Санитары переговариваются в коридоре: «Сегодня-завтра».
Вечером монахиня Евфимия приходит снова. Сидит рядом с ним. Плачет тихо. Он гладит ее руку.
– Не плачь, – шепчет он. – Я иду домой.
Она кивает. Но слезы не останавливаются.
Я смотрю на них и думаю: чего мы боимся? Смерти? Или того, что мы так и не успели стать настоящими?
Пятая ночь. 8 ноября
Ночь. Тишина. Только тяжелое дыхание старика.
Он вдруг открывает глаза. Смотрит куда-то вверх. Улыбается.
– Вижу, – шепчет он.
– Что вы видите? – спрашиваю я.
Он не отвечает. Просто закрывает глаза. И больше не открывает.
Дыхание останавливается. Тишина.
Монахиня вскакивает. Зовет медсестру. Они подходят к койке. Констатируют смерть.
И вдруг – запах. Не карболка. Не гной. Не больница.
Запах, которого я никогда раньше не чувствовал. Сладкий, но не приторный. Свежий, но не цветочный. Неземной.
Он заполняет всю палату. Перебивает вонь мочи и лекарств. Я дышу этим запахом и понимаю: я чувствую что-то, чего не должен чувствовать здесь. Не в этом месте. Не в этой боли.
Монахиня и медсестра начинают переодевать его тело. Снимают с него нижнюю рубашку. Грубую, шерстяную, пропитанную потом болезни. Бросают ее на койку, где лежит парализованный нищий – просто так, чтобы освободить руки.
Рубашка касается его ног.
Чудо
Вдруг бессильный начинает двигать пальцами. Сгибать колени. Встает.
Медсестра оборачивается. Роняет простыню. Кричит. Монахиня смотрит на меня. Крестится.
Он стоит на своих ногах. Держится за спинку кровати, потому что непривычно. Но он стоит.
И я понимаю: владыка Нектарий умер, но он не ушел навсегда. Он оставил здесь что-то. Не рубашку. Не вещь. Он оставил Свет.
Тело усопшего архиерея унесли. Похоронили на Эгине, в монастыре, который он построил. Монахиня Евфимия забрала ту рубашку. Позже я узнал, что ею исцелились еще десятки людей.
Святитель Нектарий Эгинский канонизирован. Его мощи мироточат. Его иконы – в храмах по всему миру.
Но я помню его не на иконе. Я помню его на больничной койке. Маленького, изможденного, с потрескавшимися губами. Епископа, которого никто не узнал. Митрополита, который умер в нищете.
И я понимаю: достоинство – это не то, как ты выглядишь. Не то, можешь ли ты сам дойти до туалета. Не то, сколько у тебя титулов и наград.
Достоинство – это Свет Божий, который ты несешь внутри умирающего тела.
Болезнь раздевает человека. Срывает с него чины, статус, красоту. Остается только то, что есть на самом деле. У святителя Нектария остался только Свет. Рак убил его тело. Но не смог уничтожить дух.
До сих пор я вспоминаю ту койку номер два. Сам Бог был там вместе со Своим угодником. В палате для нищих.
ДУХОВНЫЕ ПОГОВОРКИ АРХИМАНДРИТА ПАВЛА ГРУЗДЕВА
Кто без крестов, тот не Христов!
У совести нет зубов, а она загрызет до смерти!
Если кто от тебя заплачет — ух!
Не бойся сильного грозы, а бойся слабого слезы!
Нищий с нищего никогда не взыщет!
Бедный-то: ох! — а за бедным-то Бог!
Не береги на черный день, так его и не будет!
Унывать грешно, а скорбеть должно!
Добрый смех — не грех!
Скорбей у Бога не проси, а пошлет — терпи!
Что легко приобретается, то легко и теряется!
Добро делай — верующему ли, неверующему. Не нам судить!
Не ищи красоты, а ищи доброты!
Не делай явно, а делай тайно!
На помойную яму не напасешься хламу!
Ни светила, ни кадила — всё суета распотрошила!
Ни в какую суету не вдавайся, хлопотливых дел остерегайся!
Грамотный убеждает не ревом, а добрым словом!
Лучший ответ на оскорбленье — сдержанность и терпенье!
Не гневи Бога ропотом, а молись Ему шепотом!
Молитва везде действует, хотя не всегда чудодействует!
Постись духом, а не только брюхом!
Пост — телу чистота, душе красота!
Счастье пучит, беда крючит!
Поживши на веку, повертишься и на спине, и на боку!
Употреби труд, имей мерность — богат будешь! Не объедайся, не опивайся — здоров будешь! Твори благо, избегай злаго — спасен будешь!
Однажды привели к отцу Ионе бесноватого, и больной стал кричать. Батюшка после молитвы сказал духу: «Выйди из него!» — «Я страшный»,— отвечал бес. — «Праведник тебя не боится, а грешный не увидит!» — сказал отец Иона. После третьего повтора бес вышел.
За изгнание бесов враг жестоко мстил семье отца Ионы. Стоило ему изгнать беса, как в доме происходил пожар без всякой видимой причины. Измученная семья, зная, что снова будут беды, не любила, когда для исцеления приводили бесноватых.
Враг мстил отцу Ионе и через его родных детей. Почти всю жизнь они терпели скорби — их изгоняли из школы, у них были несчастливые браки и пр. Много горя принесла батюшке его дочь София. Скорбя о ее душе, перед своей смертью он сказал: «Я вымолю тебе у Бога мучительную смерть для покрытия твоих грехов и для спасения». Впоследствии она заболела, попала в дом умалишенных, была расстреляна немецкими оккупантами вместе с другими психически больными.
Отец Иона прекрасно пел и сам сочинял напевы на многие духовные песнопения. Им были написаны ноты к службе Успению Божией Матери.
Но особенно неизгладимые впечатления оставляли у прихожан его благолепные, необыкновенно благодатные богослужения.
Однажды его духовная дочь была свидетельницей силы молитвы старца. В день праздника Нерукотворного образа Спасителя по окончании обедни батюшка в облачении сошел с солеи, подошел к большому образу Нерукотворного Спаса, стоявшему в храме с правой стороны, и опустился пред ним на колени со словами: «Пречистому образу Твоему поклоняемся, Благий!» В этот момент лик Христа Спасителя сделался совершенно живым, сияющим.
Великий пост батюшка проводил очень строго: не вкушал ничего, часто причащался, никуда не отлучался из церкви, даже домой. Изредка только выходил в находившуюся рядом с алтарем комнату, куда никто не имел доступа кроме него. В ней помещался огромный, во всю стену, образ преп. Серафима Саровского, которого отец Иона весьма почитал.
Поразительные для современного человека подвиги совершали во время Великого поста духовные дети батюшки: в понедельник и вторник ничего не вкушали, в среду причащались и вкушали хлеб, который батюшка раздавал по окончании обедни, в четверг ничего не вкушали, в пятницу причащались и вкушали хлеб с чаем, в субботу причащались и вкушали вареное без елея, в воскресенье причащались и вкушали вареное с елеем. И таким образом проводили пост. В конце поста, как передавала одна духовная дочь отца Ионы, она перестала ощущать вес своего тела.
Один афонский инок говорил об отце Ионе: «Сердце мое наполнялось при его присутствии неизреченным миром и неизъяснимой радостью».
Очевидец писал: «Отец Иона погружает крест в воду и из креста льет воду в рот и на голову бесноватой. И — чудное дело! — бесноватая успокоилась, присмирела и встала в сторону. Я заметил, что крест у отца Ионы из кипарисового дерева, обложен по сторонам каким-то вызолоченным металлом, в подножие вставлена частица Животворящего Креста Господня. В середине креста есть пустота, в которую набирается вода и маленькими струйками льется чрез нижний конец креста. Богомольцы раскрывают рот и отец Иона льет воду из креста в рот и на лицо всем присутствующим в храме.
После этого все прикладываются ко кресту, и отец Иона окропляет их святой водой. ... Не могу передать благоговейного чувства в этот момент, только скажу, что даже закоренелый грешник придет в умиление от такой молитвы всей церкви. Недаром говорят, что нигде не помолишься, как у отца Ионы...
Мне казалось, что я очутился в святой первохристианской семье, которая во главе со своим отцом пела победные, священные, великие гимны. По окончании трапезы и молитвы я вышел вслед за отцом Ионой во двор. По дороге отца Иону останавливали богомольцы с разными просьбами. Вот мать подводит дочь и просит благословения на поступление в монастырь. Далее поджидает вдовица с сиротами. Там стоят с письмами какие-то дальние приезжие. Всех выслушивает батюшка, никого не оставляет без слова утешения.
Я после узнал, что без благословения отца Ионы никто из его почитателей не начинает никакого важного дела или предприятия.
Мне не хотелось уходить отсюда. Казалось, я бы остался здесь навсегда, до конца дней моих...»
https://t.me/edinoe_na_potrebu
https://www.youtube.com/@edinoe_na_potrebu
В пасхальное воскресение, похристосовавшись со всеми, батюшка раздавал угощения с нескольких возов, которые прибывали всякий раз на этот великий праздник. Но и в «обычные» воскресенья, и в праздничные дни отец Иона приглашал народ в странноприимницу, длинный одноэтажный каменный дом, где был приготовлен обед, и за стол на лавках усаживалось около ста человек, и можно было видеть здесь и священника, и иеромонаха, и купца, и простолюдина. Нечто подобное, как писал очевидец, было в первые века христианства, когда устраивались так называемые «вечери любви». «Мне казалось, что я очутился в святой первохристианской семье, которая во главе со своим отцом пела победные, священные, великие гимны».
В начале Русско-японской войны 1905 г. одесскому праведнику было следующее видение: он увидел Крест, на Кресте — Распятый Христос, а под Крестом сидел японский микадо.
Во время бунта на броненосце «Потемкин» погиб матрос Вакуленчук. Градоначальник Одессы запретил его похороны. Тогда матросы броненосца направили жерла пушек на город и послали делегацию к отцу Ионе. Праведник, несмотря на болезнь, отправился к городскому главе и уговорил его разрешить похоронить матроса. Затем совершил отпевание. Однако мятежного матроса предали земле за оградой кладбища.
Однажды в Одессу приехала крестьянка и привезла к знаменитому окулисту профессору В.П. Филатову двухлетнего сына, слепого от рождения. Но Филатов объяснил матери, что излечить ребенка не может, что наука в данном случае бессильна. Огорченная мать пошла к отцу Ионе, и батюшка обещал помолиться. Девять ночей простоял на молитве, служил непрерывно молебны и акафисты, а на десятый день ребенок на руках матери прозрел. Случай этот наделал в городе много шума. Советская власть устроила следствие и показательный суд.
На суд вызвали Филатова. Отцу Ионе вменили в вину обман и шантаж, но профессор Филатов твердо заявил, что это именно тот ребенок, которого он не брался излечить, и признал факт чуда.
Судьи стыдили Филатова, но профессор твердо стоял на своем, и суд окончился ничем.
После еще одного подобного случая офтальмолог стал посещать отца Иону и, как рассказывают, стал его другом. Когда спрашивали, как он нашел способ пересадки тканей, он отвечал: «При помощи молитв отца Ионы».
Был также удивительный случай изгнания отцом Ионой беса из человека, называвшего себя антихристом и смущавшего прихожан. Придя однажды на литургию и растолкав людей, он вошел прямо в алтарь и просил разрешения выйти к народу в качестве «антихриста». «Вот Престол и на нем восседает Царь Славы, поэтому ты, бес, молчи, а ты, Андрей, говори», — сказал батюшка, и во время этой необычной исповеди несколько раз запрещал бесу, наконец, совсем изгнав его. О человеке отец Иона сказал, что тот «станет серьезным подвижником».
На двадцатый день по кончине старца, во время посещения комнаты-кельи старца почитателями, ребенок одного из них, указывая на кресло, сказал: «Дедушка сидит». Прибывший издалека священник, опоздав на похороны и прибыв уже в темное время суток, увидел над могилой святого праведного Ионы двух ангелов.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
