ТРЕТЬЯ МИРОВАЯ ВОЙНА УЖЕ НАЧАЛАСЬ.
Сейчас силы зла пытаются объединить человеческий род, чтобы установить «новый мировой порядок» для прихода антихриста. Но не получается, они удивляются – почему, ведь они так преданно служат дьяволу? Они жалуются ему, что не могут завершить дело из-за православных. И сам дьявол тоже жалуется, что из-за православных не может осуществить свой адский план.
Поэтому православные страдают от натиска мирового зла. И всё же покуда среди нас есть смиренные и кроткие души, которые постоянно молятся, чтобы Господь не попустил зла, ради таких душ не может сатанинский план состояться,… ещё светит солнце и Бог благословляет нас.
Но эта война прежде всего — не за территории и ресурсы. Она идёт за сердце человека.
Не ракеты решают исход, а покаяние.
Не союзы государств, а союз души с Богом.
Враг старается посеять страх, разделение, ненависть, уныние. Он хочет, чтобы человек озлобился, чтобы перестал молиться, чтобы охладел к вере. Потому что теплохладность — страшнее открытого гонения.
Святые отцы предупреждали: последние времена будут временем духовной подмены — когда зло назовут добром, а добро злом. Об этом говорил и преподобный Паисий Святогорец, утешая, что Господь никогда не оставит тех, кто хранит верность Ему в малом.
Наша задача — не искать тайных заговоров, а хранить чистоту своей души.
Не бояться мировых событий, а бояться потерять молитву.
Не паниковать, а каяться.
Пока совершается Божественная литургия, пока звучит «Господи, помилуй», пока хоть одна бабушка со слезами молится в храме — мир стоит.
Истинный фронт проходит через сердце каждого из нас.
И победа начинается тогда, когда человек выбирает смирение вместо гордости, любовь вместо осуждения, веру вместо страха.
И если мы будем стоять в истине, никакая «третья мировая» не сможет разрушить главное — нашу связь с Богом.
писано не для печати)
+
Сентябрь. Год не помню точно - путаюсь. Кажется, после «Идиота». Или, может быть, ещё до него, или когда писал.. - впрочем, это одно и то же.
Я приехал в Оптину не за советом - нет, это была бы ложь. Я приехал за тишиной. Но тишина - вещь страшная: в ней слышно всё. Особенно - себя.
Старец Тихон принял меня без всякой торжественности, без того особого «святого» выражения лица, которого ищут и которого так жадно ждут. Он даже не встал сразу. Сидел у стола, писал что-то мелким, неровным почерком. Я подумал: стар, устал, равнодушен. Мысль эта была глупа - и почти тотчас мне стало за неё стыдно.
- Садитесь, - сказал он, не глядя. - Вы ведь всё равно уже внутри разговора.
Эта фраза меня поразила. Я сел. Он поднял глаза - и посмотрел так, будто не рассматривал, а принимал. Не изучал, не проверял, а принимал - целиком, с тем, что есть.
И вот тут мне стало не по себе.
- Странное дело, - сказал он вдруг, - вы ведь умный человек, Фёдор Михайлович. А мучаетесь как человек, который боится быть простым.
Я хотел возразить. Даже открыл рот. Но слов не нашлось. Да и что бы я сказал? Что я сложен? Что мир сложен? Что Россия сложна? Всё это правда - и всё это уклонение.
- Простота, - продолжал он, - сегодня никому не нужна. Её любят как икону - издали. Но попробуйте жить рядом с ней.
Он усмехнулся, но без насмешки.
- Простота безоружна. А вы ведь знаете, - он посмотрел прямо, - что человек без оружия страшен.
Я вздрогнул. Безоружный - страшен? Я привык думать наоборот.
- Он страшен, - пояснил старец, - потому что в нём нет тайника. А тайник - последняя надежда гордого.
Мы замолчали. Я чувствовал, как внутри меня что-то сопротивляется, словно меня медленно, но неумолимо раздевают - не тело, а душу.
- Простота, - сказал он после паузы, - это не наивность. Не путайте. Наивность - от слабости. Простота - от силы. От внутренней цельности.
Он говорил тихо, но каждое слово ложилось тяжело, почти болезненно.
- Простота - это сердце без кривизны. Ум без лукавства. Слово без запасного смысла. Святитель Василий Великий говорил: простота - подобие Божие в душе. А Бог ведь не прячется.
Я подумал о своих героях. О тех, кого я сам доводил до бездны. И вдруг ясно увидел: больше всего я боялся простых.
- Вы ведь уже это написали, - сказал старец, словно читая мою мысль. - В «Идиоте».
Я вздрогнул снова. Это имя он произнёс без всякого акцента, почти буднично.
- Князь ваш, - продолжал он, - не глуп. Его мир считает глупым, потому что он не защищается. Он не строит обороны. Он не подозревает.
- Но ведь его уничтожают! - сказал я почти с раздражением. - Его простота - причина его страдания!
Старец посмотрел внимательно. Очень внимательно.
- Нет, - сказал он. - Его страдание - следствие чужой лжи. Простота не убивает. Она освещает. А в свете видно то, что люди скрывают даже от самих себя.
Он встал, прошёлся по келье - шаги его были медленные, шаркающие.
- Он ведь никого не обличает, ваш князь. Он просто есть. И этого достаточно, чтобы вокруг началось разложение.
Я вспомнил Пилата. Христа. Это молчание, от которого некуда деться.
- Христос ведь тоже был прост, - сказал я тихо.
- До предела, - ответил старец. - До Креста.
Он остановился у окна.
- Простота - мать всех добродетелей. Без неё нет ни веры, ни любви. Есть только их подделки.
Я хотел записать это, но не решился. Боялся превратить в мысль то, что должно было остаться раной.
- Даже молитва, - продолжал он, - если не проста, становится холодной. Пышной. Правильной. И мёртвой.
Он вдруг резко повернулся:
- Вы знаете, сколько пустых молитв читается каждый день?
Я молчал.
- Потому что человек молится не Богу, а себе - умному, правильному, благочестивому. А простое «Господи, помилуй» - сказать страшно. Там ведь нечем прикрыться.
Он подошёл к столу, взял хлеб.
- Вот хлеб, - сказал он. - Ломоть. Если вы разделите его - это просто. Но в этом больше вечности, чем в тысячах слов о любви.
Мне стало тяжело дышать. Я - человек слова - чувствовал себя обнажённым.
- В раю, - продолжал он, - человек был прост. А потом испугался. И сложность стала его одеждой. Рассуждение. Подозрение. Самооправдание.
Он посмотрел на меня пристально:
- Чем ближе человек к Богу, тем он проще. Старики это знают. Дети - тоже. А умные - забывают.
Я вспомнил, как сегодня простота кажется подозрительной.
- Улыбнулся - значит, врёт, - сказал я.
- Именно, - кивнул старец. - Сказал правду - значит, не договорил. Сделал добро - значит, ждёт платы. И человек выбирает хитрость, потому что она кажется безопаснее.
Он вдруг устало сел.
- Но сила не в сложности. Сложность - от страха. Простота - от любви.
Мы долго молчали.
- Простота - это доверие, - сказал он наконец. - Не слепота. А вера. Когда ты больше не живёшь в обороне.Когда веришь, что Бог управляет всем - ты становишься лёгким. Как птица. Как ребёнок. Как старик перед смертью.
Я вдруг понял, что боюсь этого состояния. Бояться больше нечего - вот что страшно.
- На Страшном суде, - сказал старец почти шёпотом, - Господь, может быть, спросит не о грехах. А спросит: почему ты не был прост? Почему не был собой? Почему не доверился?
Эти слова я не записал тогда. Записываю сейчас - с дрожью.
Я ушёл от него другим. Не исправленным. Не утешенным. Но - разобранным.
Теперь, спустя годы, я думаю: может быть, святость - это простота, доведённая до конца. Простота, в которой уже нечего скрывать. Простота, ставшая светом. В простоте сердца своего человек и велик, и свят. В ней вся сила, и в ней - образ Божий.
И если Христос живёт где-то - то, может быть, именно там.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
