Бабка Люся, помимо пенсии, имела еще и «нетрудовые» доходы. Летом она продавала красивейшие букеты из сортовых гладиолусов, выращенных на приусадебном участке. На продажу также шел несъеденный крыжовник (бабка Люся говорила «кружевник»), яблоки, сирень, зелень и еще многие продукты приусадебного хозяйства. Удивительно, но бабки Люсины «нетрудовые» доходы были чуть ли не больше маминой зарплаты. Во время моей учебы в школе бабка Люся сначала подарила мне секретер, потом кресло-кровать (до этого мы с мамой спали на одной кровати), а потом пушистый ковер на пол, чтобы, встав утром с кресла-кровати, я не ходила по холодному полу. И это не говоря о том, что она все каникулы кормила меня за свой счет. Зимой бабка Люся тоже не сидела у печи: придумывала себе всякие маленькие подработки, например, покупала дешевую ткань, кроила ее на головные и носовые платки, вручную подрубала и потом продавала. Еще зимой самым ходовым бабки Люсиным товаром были вязаные носки и варежки.
Вечерами на зимних каникулах мы снова сидели у горящей печки. Бабка Люся учила меня вязать варежки и рассказывала про свою жизнь.
Хранилище памяти бабки Люси. «Когда немцы начали подступать совсем уже близко к Ленинграду, весь Лёнькин завод (Лёнька – покойный муж бабки Люси) эвакуировали в город К. Потом стали формировать эшелон и из членов семей. Мы уехали за неделю до того, как Ленинград взяли в кольцо. Бадаевские склады еще не были разбиты, и нам удалось купить перед дорогой мешок картошки, а то страшно было ехать в эвакуацию без всего... В городе К. нас стали расселять по дворам к хозяевам. К. тогда был маленький город – одни частные дворы, местные жители промышляли коневодством, держали целые табуны лошадей, питались, в основном, кумысом и вяленой кониной. В каждой семье там было по пять-десять детей, а тут нас еще навязали во все дома... В Ленинграде у меня осталась сестра Рая с новорожденной дочкой Тамарой, которым мы тоже выхлопотали эвакуацию в К. Я каждый день ходила на железнодорожную станцию встречать эшелоны из Ленинграда, но Рая не успела эвакуироваться и младенец Тамара стала одной из первых жертв блокады... В один из дней, когда я стояла на станции, увидела, как Лёнька бежит с нашим мешком картошки. Я кричу ему: «Куда ты? Отдай картошку!», а он вскочил на проходящий мимо эшелон, и до самого конца войны мы его больше не видели... Работы в К. не было, и мы очень скоро остались без денег и продуктов. Нинке тогда было четыре года, а Володеньке одиннадцать. Пока я не смогла устроиться на станции стрелочником, мы голодали. Хорошо, что был сентябрь и можно было собирать на полях сурепку. Сурепка в К. не такая, как в холодном Ленинграде. В степях К. дергаешь за стволик, и из-под земли выдергивается маленькая репка, а не как у нас – жалкий хвостик. Сурепка оказалась вполне съедобной травой, а в Ленинграде в это время уже не осталось ни кошек, ни собак, ни травы на газонах... Нинка как всегда отличилась. Она подсмотрела, как хозяева кладут конину в колодец на сохранение вместо холодильника, забралась туда, вытащила сырое мясо и стала есть. За этим занятием ее и поймали, когда обнаружили пропажу. Ребенка не тронули, хозяин просто взял вожжи и начал бить меня. Бил жестоко – я тогда не могла неделю встать с лежака…»
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
