15 16 47 48

гл 14
Преподобный Сергий. Серия картин. Начало работы в Киеве.
Своего «Отрока» сам Нестеров считал главной, а потому любимейшей картиной. Не раз говорил: «Кому ничего не скажет эта картина, тому не нужен и весь Нестеров». В сентябре 1892 в Сергиевом Посаде прошли торжества – ровно полтысячелетия назад преставился Сергий Радонежский, основатель Троице-Сергиевой лавры, в ней же мощи преподобного. Главным авторитетом в отечественной истории для Нестерова был Василий Осипович Ключевский. Он тогда произнес «необыкновенную речь» ( выражение самого Нестерова), которую, увы, он не услышал, потому что не смог последовать крестным ходом из Москвы до Лавры, 66 верст. Но прочел эту речь и проникся ею. Вот эта речь: «Преподобный Сергий своей жизнью, самой возможностью такой жизни дал почувствовать заскорбевшему народу, что в нем еще не всё доброе погасло и замерло: своим появлением среди соотечественников, сидевших во тьме и сени смертной, он открыл им глаза на самих себя, помог им заглянуть в свой собственный внутренний мрак и разглядеть там еще тлевшие искры того же огня, которым горел озаривший их светоч». Задумал он целую серию из жизни преподобного. На первой он - мальчик, впервые ощутивший прикосновение чудесного и небесного. Следующей картиной, посвященную Сергию Радонежскому, за которую художник немедленно принялся – «Юность преподобного Сергия». Сюжет опять из того же Епифания: «звери приближахуся и окружахуся его. И от них един зверь, медведь, повсегда обыче приходити к преподобному. Се же виде преподобный, яко не злобы ради приходит к нему зверь, но да возьмет от брашна и полагаше ему на пень или на колоду». Вот эту сцену кормления зверя и возжелал изобразить художник и повести этот мотив выше – как дружбу человека со зверем, то есть с самой природой. 14 апреля 1890 - дата первого эскиза картины. А на картине тоже ранняя весна. Вот как описывает эскиз сам художник: «… была ранняя апрельская весна, без зелени, когда почки только набухают, природа, пробужденная от тяжкого сна, оживает». Затем был перерыв на росписи Владимирского собора. Там у него для образа соборного святого позировала ученица художественной школы. Да, да! Нестеров писал иконы не так, как писали их классики древнерусских икон – Андрей Рублев, Феофан Грек, Дионисий. У Нестерова были не условные образы, и фоном был не условный пейзаж. Эту ученицу он и привлек для позирования: «лицо мне ее приглянулось для Сергия». Весной 1892 он вернулся к картине. Уже писала, с каким пиететом относился он тогда к Виктору Васнецову. Его суждение было для него чрезвычайно важным. Васнецов указал на главный недочет. Цитирую опять самого Нестерова: « Радуясь за мою решимость, он в числе первых и самых крупных назвал не точно угаданный размер картины. В.М. убежден и считает это главным недостатком. Пейзаж картины по пропорциям слишком крупен в отношении фигуры. Значение фигуры теряется и ей приходится оспаривать пейзаж». Вот так, переменяя, сделал повторение картины на меньшем размере. Затем и вовсе переписал на втором холсте. Весь июль, август и часть сентября проработал над ней в Уфе. Затем опять Киев! Заказ на роспись собора ему никто не отменял! Затем уже по возвращении к родителям, где его ждала неоконченная картина, снова приступил к работе. Наконец найдено лицо Сергия – милое, простое, с ясным взором. Медведь тоже был похож на медведя. Вроде всё складывалось хорошо. К новому 1893 работа завершена. Художник удовлетворен. Повез ее в Москву. И тут опять начались сомнения. Ходил ведь и сам смотреть, кто и что привез на выставку. Да и свои друзья-товарищи стали приходить и каждый со своим суждением. Суриков сделал небольшие замечания. Исправил. Сергей Коровин нашел ее совершенно замечательной. А Коровин в этот раз сам представил весьма серьезную работу – картину «Сельская сходка» - крестьяне против богатого купца или односельчанина, который стоит и нагло смеется над ними.
Показал Третьякову – тому понравилось. Однако сам Нестеров вскоре всё поменял. Размерами стал приближаться к квадрату, лес остался, а кельи нет и следа. Сергий теперь стоит окруженный только лесом. Задумал он целую серию из жизни преподобного. На первой он - мальчик, впервые ощутивший прикосновение чудесного и небесного. Размерами стал приближаться к квадрату, лес остался, а кельи нет и следа. Сергий теперь стоит окруженный только лесом. У ног его лежит медведь. Далее птицы и заяц. Сергий здесь уже юноша. Натурщиком взял себе деревенского парня 18 лет от роду. Работал долго, в августе следующего, 1891, уже в Москве бесконечно пишет в Зоологическом саду всех наших лесных обитателей – медведей, лисиц, зайцев и всевозможных птиц. Материала для картины собрано много – а лица главного героя нет! Тот деревенский парнишка не вытягивает образ Сергия. Художник обращает внимание на товарища - младшего брата Виктора Михайловича Васнецова – на Аполлинария. Тому уже 32 года, но «он худенький, щупленький, - пишет Нестеров, - он мальчишкой выглядел». Какие-то его черты мы можем угадать в Сергии, но сам художник не доволен: «Не напал я на лицо юного Сергия». Сергий стоит лицом к зрителю, но смотрит не на них, а видя что-то только ему видимое. На нем лапти, простая рубаха, и здесь уже Нестеров не отказал Сергию в нимбе – венчике, подчеркнув, что теперь он не тот простой деревенский мальчик, каковым предстал на первой картине. А вот на пейзаж, выражаясь языком Нестерова, он «напал» - «Всё, что чувствовал я в нашей северной природе чудного, умиротворяющего, что должно преображать его из прозаического в поэтический – мне чудилось, что на такой пейзаж напал я». Александр Николаевич Бенуа, хоть были они тогда в разных «лагерях», очень одобрил пейзаж: «Настоящая симфония северного леса». Нестеров хотел представить именно лес, каковым он был для человека 14 столетия – то есть не объект хозяйствования для крестьян и не место отдыха для дачников, а чащу, куда идут спасаться – от татар, от междоусобиц, как к «матери – пустыне» идут пустынножители, чтобы жить в мире с природой и с покоем в душе. Медведь у его ног лежит как прирученный, как хозяйский пес. Не видно и следа какого-то страха перед ним. Он свой. Они товарищи. Именно это единение так хорошо удалось художнику. Писал он ее, живя сам такой же тихой трудовой жизнью. В Абрамцеве, как всегда, собрался цвет тогдашних художников. Но Нестеров редко бывал на бесконечных званых обедах и пикниках. А тут еще известие: муж Е.И.Георгиевской, в семье которого воспитывалась Оля, заболел и был помещен в психиатрическую лечебницу. Жена его тоже слегла с нервным расстройством. Оля осталась с нянькой, что было, конечно, недопустимо. Немедленно забрал дочь и поехал с нею в Уфу. Старый родительский дом словно ожил: бабушка и сестра Александра, которая в свои 33года оставалась незамужней, были счастливы появлением внучки и племянницы. Олюшка прожила там с 5 до 11 лет, пока не поступила в Киевский институт благородных девиц. А как сам Михаил Васильевич ее любил, видно из наставлений своим взрослым дочерям, когда они сетовали на непослушание уже своих детей. Он им писал, мол, для того и приделаны вам руки и ладони, чтобы отшлепать шалунов. Однако когда его заболевшая Оля стала капризной, вспыльчивой, нетерпимой – о наказании он не только не помышлял – наоборот, считал теперь необходимым исполнять все ее прихоти. По всему видно, что она, напоминавшая покойную жену, была, ну разве наряду с младшей, Наташенькой, самой любимой дочкой. Множество портретов, где он бережно запечатлел ее облик, говорят об этом. При этом никакого недовольства ее позированием, в отличие от средней дочери Веры, которая пишет, как отец ее ругал, пока она позировала: и села не так, и смотрит не туда, и лицо невыразительно, и написание картины из-за нее затянулось с весны до осени, так что пришлось пальто накидывать и переписывать фон. А то время, 1891, с каким наслаждением он посвятил описанию со всеми подробностями их житья- бытья в родной Уфе! Под мастерскую ему дали флигель, где с утра до вечера с перерывом лишь на обед и сон одержимо писал любимого Сергия. « В доме у моих стариков был рай земной. Близость моей Ольги довершала общее благополучие, полноту счастья». Особенно хорошо шло написание пейзажа, это был «святой пейзаж. Всё, что было чудного в нашей северной природе, должно было быть в пейзаже, полном тихой нездешней радости». И он, несомненно, удался. Основной задачей теперь было – лицо святого. Он молод, даже юн, но полон не страстями, свойственными юности, а умиротворением и единением с родной природой. Не зря Суриков посоветовал дать картине другое название: « Слава в вышних богу и на земли мир» - слова из молитвы. Мысль эта автору понравилась. В Москве в феврале выставка. Народ, свой брат художники, ходят уже толпами смотреть на новую работу. Нет только Ильи Семеновича Остроухова – «ох, как он мне портил жизнь 40 лет» и еще про него «богач, самодур стал», женившись на купчихе из рода чаеторговцев - Надежде Петровне Боткиной. Но главное, нет Павла Михайловича Третьякова. Потом, много времени спустя, и он явился. Помолчал. Сказал только, что образ Сергия ему тоже близок, но о самой работе – ни слова. Картину не купил. Это было как сигнал для критиков. «Предвыставочная суета» - как ее определил сам художник. Без боя (опять же из его воспоминаний), понятно, картина не пройдет. Судить будут «генералы» от живописи. Ге нашел ее спорной, и Мясоедову она не понравилась. Горячо защищал Куинджи, но он голоса не имел, о чем ему напомнили, когда он яростно спорил, заступаясь за работу Нестерова. Пылко доказывал, что картина хороша, и Суриков. Из 149 картин принято к выставке 40. «Сергий» прошел! Но - одним голосом. Так же прошли Серов и Сергей Коровин, старший из братьев. Репин впервые употребил в отзыве о ней слово «декадентская». Не смеем с ним спорить, но согласиться тоже не можем: декаданс - это упадок, если точно следовать переводу. Что же тут упаднического? Скорее что-то от иконописи. Может быть, даже не согласившись с Ильей Ефимовичем, замечание это оставило в душе художника осадок. Во всяком случае, другая его работа, начатая в 1892, оконченная спустя 4 года – триптих «Труды Преподобного Сергия» совсем в ином ключе: тут он трудится наравне со всеми: пилит бревно вдвоем с монахом, носит воду коромыслом. На заднем плане видны такие же работники, только без венчиков, ибо тут он уже – святой. Но и в жизни, будучи игуменом, Сергий «…усердно служил братии, как купленный раб: колол для всех дрова, толок и молол жерновами зерно, пек хлеб, варил еду и заготавливал другие съестные припасы для братии, кроил и шил обувь и одежду и, зачерпнув воду в бывшем неподалеку источнике, носил ее в двух ведрах на своих плечах в гору и ставил у келии каждого брата и кутью сам варил, и свечи делал, и кануны творил». Картина эта рядом в «Видением» и «Юностью Сергия» несколько проигрывала в популярности. Новым было то, что художник возродил давно забытую форму триптиха. В нем средняя честь обычно главная. Так и у Нестерова: боковые - одинокая фигура святого, средняя – со всеми вместе и наряду с другими он строит обитель. Левая - лето. Правая – зима. Тут он изображен стариком, но пейзаж за ним такой родной: сам художник любил русскую зиму. И старость Сергия - не немощная, убогая. Нет! Он много сделал важного и нужного для родной земли и может спокойно ждать неизбежного. Триптих появился на XXV Передвижной выставке в 1897. Выставка была, по воспоминаниям Сергея Дурылина ( ему тогда было 20 лет) полна обычных мелких передвижнических жанров на уныло-обывательские темы: пошловатые приятели, чиновники, купцы, серые люди и тоскливые пейзажи. И вдруг среди этой серости - как будто иное, тихое, но бодрое! Хотя сам Нестеров уже в старости писал о триптихе: «Это скорее иллюстрация к «Житию». В каком-то смысле он прав: без комментариев он будет непонятен зрителю. Сначала – читать, потом – смотреть. Но он был позднее недоволен и знаменитым «Юным Сергием»! В 1940 он каялся другу: «Хочу пойти в галерею поработать над Сергием. Он не удался. А медведь и вовсе бутафорский». Прямо как Репин, которому было самим Третьяковым запрещено приходить в галерею с мольбертом и красками. Нестерову, конечно, тоже не разрешили: «Это теперь вещь казенная и ничего с ней делать нельзя». На картине 1899 года «Преподобный Сергий» мы видим его, одиноко стоящего, прижав руку к груди в сердечной молитве, среди русского грустного пейзажа, и только бегущая внизу тропинка указывает дорогу к далекому скиту. Картина эта теперь в Русском музее в Петербурге. Потом были этюды к картине «Прощание Преподобного Сергия с князем Дмитрием Донским», которая как озарение пришла к нему в просвет во время тяжелой болезни : простудился, едучи из Казани, едва живой добрался до Уфы, где мать и сестра приложили все средства, сначала, как водится, народные, потом пригласили и доктора, и в один счастливый день отступления болезни и пришла «концепция последующей картины из жизни Преподобного Сергия». Тема – «Прощание Д.И.Донского с пр. Сергием» (цитирую письмо от 28.6.1890). Так о победе в Куликовской битве 1380 года пишет автор «Жития преподобного Сергия» Епифаний: «Князь же великодержавный Дмитрий прииде к святому Сергию , вопросите его, аще повелит ли ему противу безбожных изыти. Святый же рече: Подобает ти, господине, пещися о вручении от Бога Христоименитому стаду. Пойди противо безбожных, победищи и здрав в свое отечество с великими похвалами возвратишися». Долго работал он над этим полотном, до 1899, и тема была серьезная, и задумана вдохновенно, и писалась хорошо, но почему не окончена - он говорил про другие похожие моменты в своей жизни: просто охладевал. В 1900 из той же серии была картина «Старец в пути» к XXIX Передвижной выставке, где Сергий в одиночестве идет по зимней дороге. Давней мечтой художника было, чтобы все его картины этой серии были в Москве в городской галерее П.М.Третьякова. В свое время хозяин галереи их не взял. Обычно он сам решал вопрос приобретения работ. Деньги-то были его. И тогда Нестеров решил подарить их галерее. Но был еще вопрос, примет ли дар Третьяков? Если нет – решил, что отдаст в Румянцевский музей. Музея этого 100 лет как нет, с 1924, а был он основан сыном выдающегося полководца Петра Румянцева-Задунайского Николаем Петровичем, Председателем Госсовета, канцлером Российской империи. Будучи министром иностранных дел, заключил, избежав войны, много мирных договоров. Всю жизнь собирал книги, сам был книгоиздателем, был и библиофилом, и нумизматом, из его коллекции возник первый в России общедоступный музей в знаменитом доме Пашкова. Нестеров понимал, что подарок его Московской галерее Третьякова весьма ценный, тысяч на 9-10, которые могли со временем прийти в семью и послужить приданым дочери Оле. Но желание отдать их, пусть безвозмездно, в лучшую галерею Москвы, пересилило. Третьяков ведь тоже незадолго до этого безвозмездно подарил свою галерею Москве. Именно тогда впервые возникла у Нестерова мысль сделать со временем такой подарок родной Уфе. Позвольте процитировать письмо Нестерова Третьякову:
«Глубокоуважаемый Павел Михайлович!
Обращаюсь к Вам, как к основателю и попечителю Московской городской художественной галереи. Давнишним и заветным моим желанием было видеть задуманный мною когда-то ряд картин из жизни пр. Сергия в одной их галерей Москвы, с которой имя преподобного связано так тесно в истории России. Теперь, когда начатое дело может считаться доведенным до конца, я решил просить Вас принять весь мой труд в дар Московской городской художественной галерее, как знак глубокого моего почтения к Вам. В настоящее время в распоряжение галереи может поступить картина «Юность пр. Сергия» и акварельный эскиз «Прощание пр. Сергия с в.к.Димитрием Донским». Картина же «Труды пр. Сергия» будет доставлена в галерею по окончании выставки в провинции».
Ждал ответа с понятным волнением. Прождал целый день (тогда это было много). Третьяков сам лично пришел к художнику с искренней благодарностью и с заметным волнением принял дар. Еще и выполнил просьбу повесить их все рядом, как имеющие связь друг с другом. Пробыл у Нестерова долго, долго его благодарил. На прощание они облобызались по московскому обычаю. А через год в декабре 1898 Павел Михайлович умер. Вот как описаны похороны в письме Турыгину: «Гроб подняли на руках художники во главе с В.Васнецовым и Поленовым, художники же несли его и до кладбища, потом долго-долго не расходились, печально, грустно было оставить им дорогую могилу и жутко было остаться одним среди просвещенных невежд, среди людей-хищников, холодных, чуждых и далеких от всех наших грёз, наших мечтаний. Павел Михайлович был наш, он знал наши слабости и всё, что есть у нас хорошего. Он верил нам, сознательно разумно нас поддерживал. С отшествием покойного закатывается блестящая эпоха русского искусства, эпоха деятельная, горячая, плодотворная. Павел Михайлович вынес ее на своих руках. Искусство имело в нем друга искреннего, серьезного, неизменного». Поехать Нестеров не мог, но послал телеграмму из Киева и отслужил панихиду в соборе, который расписывал в течение долгих лет.
Даже когда уже никто не смел писать святых, Нестеров создал «Христа, благословляющего отрока Варфоломея». Сам Христос - нашего русского святого. Что может быть выше! Было это в 1926. Еще целых полтора десятка лет не писали художники подобных картин – до нового поворота сталинской политики от коммунистического интернационала - к патриотизму: времена наступили суровые, военные, свою родину надо было спасать, а не всемирный Интернационал! И то - разрешили писать русских полководцев, а не православных святых. Современные художники москвич Сергей Николаевич Ефошкин, ученик И.С.Глазунова, петербуржец Александр Евгеньевич Простев, уроженец Кирова Юрий Петрович Пантюхин тоже теперь обращаются к этим образам, но ведь на дворе уже не 1926год.
Глубокая не показная религиозность Нестерова не прошла незамеченной. Искренняя его увлеченность этой темой обратила на себя внимание Прахова на XVIII Передвижной выставке. О, это отдельная тема! И сам Прахов, и его семья еще сыграют свою, и большую роль в жизни нашего художника. Адриан Викторович Прахов родоначальник целой династии художников – последняя, правнучка - художница, график, иллюстратор Александра Николаевна Прахова умерла в Киеве в 2011 году всего 61 года от роду.Все видели в Третьяковской галерее портрет Адриана Прахова кисти И.Н. Крамского ( написанный, между прочим, за одни сеанс), где он сидит, облокотившись на спинку кресла, сцепив тонкие пальцы рук, и весь его облик, и внимательный взгляд умных глаз за стеклами очков говорит нам, что это натура артистическая, из мира искусства, да так оно и было: рожденный в дворянской семье в древнем городе Мстиславле Могилевской губернии, юность и в дальнейшем бОльшую половину своей 70-летней жизни он прожил в Петербурге, где окончил классическуюгимназию, затем историко-филологический факультет университета и одновременно был вольнослушателем Академии художеств, то есть профессионально занимался живописью, копировал картины старых мастеров в Эрмитаже. Много попутешествовал по Европе и Ближнему Востоку не как турист, а одобренный претендент на университетскую кафедру истории изящных искусств. Вернувшись, он в 27 лет, через 6 лет после окончания университета, стал доцентом Санкт-Петербургского университета, а затем профессором Академии художеств. Он умел рисовать как художник, проектировать как архитектор, а не просто рассказывать о чужих картинах. В 1887 перешел в Киевский университет, на кафедру истории изящных искусств, которую возглавлял в течение десяти лет, до 1897 года. Это было время возводимого Владимирского собора, который после долгих лет строительства предполагалось открыть и освятить к великой дате – 900- летию крещения Руси. Владимирский – в честь князя Владимира Святославовича, Владимира Великого, при крещении Василия, отца русских святых Бориса и Глеба. Нестеров попал в среду, дотоле ему совершенно не известную и не знакомую. В своей патриархальной семье всё шло чинно, даже о собственных похоронах умирающая мать Нестерова наставляла дочь Александру всё делать по обычаю, чтобы люди не осудили. А плакать, де, будешь потом. Тут же всё было иначе. Хозяин всем говорил: «Здравствуйте, друг!», но это было обращение, ни к чему не обязывающее. Праздничная улыбка Адриана Викторовича могла легко сделаться официально-холодной. Едва наш герой вошел, как попал в атмосферу игр и розыгрышей, хотя хозяйка предупредила его, что «ради первого знакомства меня оставят в покое, но дальше я должен буду подчиняться общей участи». Милые детки могли приколотить гвоздями калоши, которые гость оставил в передней. Если он не допил чая - шутя вылить за шиворот или пригрозить, что выльют. Выливала иногда сама хозяйка салона. О, эта дама требует особого внимания. Была она, кажется, полуфранцуженкой, хотя ее родословная до конца не выяснена. Возможно, происхождением была она из очень высоких кругов. Во всяком случае, ей удалось брать уроки у самого Листа. Пианистка она действительно была незаурядная, однако рано, в 16 лет вышла замуж за юного 19-летнего Адриана, в семье было трое детей, две дочери и сын, будущий художник. В Киеве Эмилия Львовна ( 1852-1927) была самой известной хозяйкой светского салона, художники, ученые, преподаватели и дамы из общества целыми днями заполняли уютные покои большого двухэтажного дома на Большой Владимирской против Старо-Киевской части. У хозяина была огромная, в 6 окон, мастерская с роялем, хрустальной люстрой, картиной в золоченой раме Франческо Франча, ровесника и соотечественника Леонардо, по утверждению Прахова, оригиналом, где он простаивал в уединении за большими чертежными столами, рисуя проекты, планы соборов, памятников, здесь же можно было увидеть начатый им бюст местной красавицы. Нестерову было 28, детям – старшей Лёле ( Елене) 19, Николаю 17, Оле 10. Шалили младшие немилосердно. Вот первой впечатление, описанное им в письме родным: «Семья у них странная, хотя я еще в Москве был предупрежден о m-mе Праховой как об эксцентричной женщине, но ее выходки превзошли все ожидания. Она, нимало не стесняясь, ругает гостей дураками и болванами, невзирая на их положение и возраст. Несмотря на все нелепое в этой даме, говорят, она добрая и их дом всегда полон народу и что я должен подчиниться общему порядку. Все похожи на помешанных, хотя этого на самом деле и нет… вольность обращения с гостями доходит до крайних пределов. Живут они богато, он профессор в университете, затем председатель комиссии по постройке храма и «его превосходительство». А Лёля, поняв своей чуткой душой неловкость нового гостя, усадила его возле себя, заняла разговором, налила чаю, и он, давно отвыкший от домашнего уюта, почувствовал себя не лишним и не чужим. Эмилия Львовна была совсем не красива, но вела себя как королева. По легенде, сам Врубель был в нее смертельно влюблен: чуть не стреляться хотел. С нее написал облик Богоматери. «Напротив нее - позвольте процитировать Нестерова - сидела, разливая чай, тоже некрасивая, худенькая девушка лет 16-17. Это была старшая дочь Праховых Лёля. Она как-то просто, как давно знакомого, усадила меня возле себя, предложила чаю, и я сразу в этом шалом доме стал чувствовать себя легко и приятно». Художник он тогда был еще малоизвестный, и такая доброта ему очень была нужна. У нее тогда было много поклонников, не один Нестеров оценил ее такт, ее умение обращаться с людьми разного возраста и положения, ее милое остроумие без сарказма и насмешек, ее мастерство сглаживать углы. Это искупало ее «некрасивость». Кроме того, она была очень начитанна, образована и могла поддержать любую беседу. Много позже именно о ней скажет Михаил Васильевич, что только две женщины умели до конца понимать его. Первую я уже называла - это мать, Мария Михайловна. А вторая – да, это она, Лёля, Елена Адриановна Прахова. И то, что ему не суждено было быть с нею, осталось на всю жизнь тихой грустью и болью, с которой он так писал уже немолодым человеком в 1913: «Как часто ( и всё чаще и чаще) я вспоминаю Лёлю – этот источник поэзии и истинного художественного вдохновения». Но вернемся в 1890. Прахов слышал хорошие отзывы о Нестерове от старшего из Васнецовых – Виктора, который был приглашен расписывать Владимирский собор. Первоначально Адриан Викторович предложил Нестерову работу не творческую, а скорее техническую – с картонов –эскизов В.М.Васнецова расписывать стены. Но потом он оценил и собственный творческий потенциал молодого художника. 11 марта 1890 Нестеров пишет домой родным: « Васнецов предлагает мне работать 40-аршинный «Рай», но на самых скромных условиях, а именно 100 рублей в месяц». Что же увидел художник в соборе? «С наружной стороны он не отличается ничем особенным от большинства киевских церквей, которые берут свое начало от Софийского собора». ( с его мозаиками времен Владимира, древнейшего храма, разрушенного в Великую Отечественную войну, потом восстановленного – Н.Т.). Васнецову очень нравилась картина «Видение отроку Варфоломею», но, как видим, баловать он Нестерова пока не собирался, зато Нестеров тогда смотрел на Васнецова с обожанием. Более трезвый практичный взгляд на его творчество придет потом. Но об этом в свое время. Не было у нашего провинциала- уфимца ни знатных покровителей, ни влиятельной родни, ни богатых родственников, ни даже художников-иконописцев в родословной, всего-то он в жизни добивался сам. А после разговора с Праховым дело установилось таким образом: кроме работы по эскизам Васнецова из шестнадцати фигур святителей, Прахов предложил Нестерову сделать самостоятельные эскизы на темы «Рождество Христово», «Воскресение Христово», расписать сцены из жизни Владимира -христианина и Владимира до его крещения. Если Комиссия их утвердит, эта работа будет за ним. Васнецов же представил Нестерова вице-губернатору, который входит в Комиссию. Домой он не едет. Дочь его пока, до 1891, живет у сестры покойной жены – Елены Ивановны Георгиевской, дамы вполне обеспеченной, ее муж служит присяжным поверенным. Пасху 1890 предложил ему встречать у себя его родственник Кабанов ( тот, который взял в 1886 в свою семью новорожденную Олечку) и Мамонтовы, но он, стесняясь наезда огромного числа гостей к ним, решил улизнуть. Хотя именно в смысле успокоения нервов, как он сам пишет, он всегда рассчитывал на Е.Г.Мамонтову. А читатели уже стали думать, что был он бойкий ( как в детстве) и уверенный в себе ( после заграницы) ? Нет, до того разодетого по последней моде, немного высокомерного господина, каким его отрекомендовывает Александр Николаевич Бенуа, должно пройти еще много лет. Так что в характеристиках следует всегда смотреть и на дату: человек меняется. А пока Нестерову предстоит и в физическом смысле очень тяжелая работа. Сохранились фотографии, где запечатлен Виктор Васнецов на лесах, расписывающий потолок собора. Его фигурка едва видна на фоне огромного лика Богородицы . Именно так работают художники – монументалисты. Так расписывал потолок Сикстинской капеллы великий Микеланджело Буонарроти в течение четырех лет – с 1508 до 1512, сойдя с лесов почти инвалидом в 37 лет. Нестеровские работы в соборе - Рождество Христово и Воскресение. «Рождество» - в южном приделе. Восточная сторона храма – алтарь, ибо оттуда взошла Вифлеемская звезда, это главная часть храма. Придел – то, что приделано к главной части с южной, западной, северной сторон. На южной стороне ( приделе) Нестеров изобразил два главных события Рождества Христова – от звезды идет свет, указующий волхвам путь к той пещере, где появился на свет божественный младенец. Там все - восторг: и звездной небо, и прекрасные цветы ( зимой в Палестине - вполне!), и ветви далеких пальм. Тут же – сцена поклонения волхвов. Их привел свет звезды и белокрылые ангелы. Волхвы с разными чувствами: ближний к зрителю пал ниц, не смея поднять взор, двое молодых являют восторг от осознания чуда, старик на заднем плане низко склонил голову в поклоне. Мария само совершенство материнства – она нежна, трепетна, ее левая рука молитвенно прижата к груди. Она смотрит на сына и словно не может насмотреться. В северном приделе - «Воскресение Христа». Христос стоит в ореоле славы и держит в правой руке крест. Вокруг – цветение весны. Природа тоже воскресает, как и Спаситель наш. Далее 16 фигур, среди них – совершенно наши молодцы в русских сапожках . Ну, и главное для Нестерова, сокровенное – образ Святой мученицы Варвары. В Москве на улице Варварке древняя церковь ее имени. Мученица Варвара тоже подверглась усекновению головы. Но этот страшный момент Нестеров изображать не стал. В эскизах сохранился ее вдохновенный, исполненный высших чувств лик – это было лицо Лёли. Именно в ней он нашел образ святой. Увы, не позволили! Супруга киевского генерал-губернатора была скандализована: «Я что, должна на Лёльку Прахову молиться?» Пришлось лицо переписывать, к сожалению, оно уже не получилось таким вдохновенным. Но по этому эскизу можно догадаться, какими чувствами было полно сердце художника, как он угадал в Лёле ее готовность к жертвенности, ее чистую возвышенную душу, которая делала ее пусть не классически красивое лицо – поистине прекрасным. Не один Нестеров замечал внутреннюю красоту этой девушки. Виктор Васнецов начинал в те же годы эскизы к будущей «Царевне -Несмеяне» именно с Елены Праховой. Вообще она была центром кружка любителей музыки, живописи, поэзии. Молодых людей вокруг нее вращалось много. Нестеров был один из них. Именно один из многих. К тому же вдовец с маленькой дочерью. Он долго молчал. Симпатии были, и взаимные, но как-то тихо, без признаний, без явных выражений своих чувств. Летом 1894 он начал писать картину на ту же тему «Чудо» - коленопреклоненная Варвара простирает руки навстречу мученическому венцу. Дописал он ее в Уфе в 1895 в своей мастерской, под которую ему всегда отводили лучшую большую залу. Лишь через 3 года она появилась на выставке русских и финляндских художников Дягилева. Затем он отвез ее на выставку «Secession» в Мюнхене , потом на Всемирную выставку в Париже, где ее удостоили серебряной медали. Мы еще вернемся к этой картине, потому что путь ее долог, чуть не 30 лет жизни художника занимала святая Варвара. А в соборе тонко чувствующий искусство Прахов старался помаленьку уменьшать роль Павла Сведомского и Вильгельма (Василия) Котарбинского, тогда старших коллег Нестерова, в росписи православного храма. Теперь, глядя на их картины, исполненные мастерства, мало доступного современным художникам, можно только догадываться, и то с подсказки самого Нестерова, что именно не устраивало в их работе. Он считает главной помехой в творчестве, тем более росписи храма отсутствие не только веры, но всяких идеалов. Они - братья Александр и Павел Сведомские – «были типичной заморской богемой. Ненавидели всю эпоху Возрождения и именовали великих художников ее - кличками». Их иконы были приторно - красивы той красотой, которая была в искусстве немецких исторических живописцев и уже надвигалась в искусстве модерна. Это не лики Богородицы – это лица красавиц, которым место в роскошном салоне. Думаю, никакими иными мотивами ( поляки, католики) Прахов не руководствовался. Комиссия тоже играла большую роль, но ее члены больше радели об исполнении канонов, постоянно вмешиваясь в детали: как, де, было по Писанию, был ли ангел при Воскресении Христа? Не поверите, дело дошло до члена Государственного совета, обер-прокурора Святейшего Синода Победоносцева ( того самого, что «над Россией простер совиные крыла»), через него до Александра III. Император не возражал: пусть и ангел будет. В живописи разбирался Прахов, потому и привлек к росписи Васнецова. Нестеров, 14 марта 1890 впервые увидевший Киев, а затем сам собор и в нем Васнецовских «Пророков, святителей православных», был потрясен: «пафос, пламенное воодушевление этих ветхозаветных глашатаев выражены были так ярко, что от восхищения дух захватило». С Васнецовыми тоже завязались дружеские отношения – жена его Александра Владимировна была врач первого выпуска, «цветущая, но уже седая дама лет 35», как определил Нестеров. На самом деле ей было 40 лет, мужу 42. Было четверо детей, «похожих на его соборных серафимов». Было решено, что дается Нестерову время на обдумывание эскизов до осени. Но на обратном пути на пароходе простудился ( писала выше в связи с озарением – замыслом картины «Проводы Дмитрия Донского»), да так сильно, что дело дошло до операции в связи с нарывом в грудной клетке, его вскрыл уфимский врач, однако облегчения не последовало и было решено, что надо ехать на Кавказ, в Кисловодск, к художнику Ярошенко и там находившемуся в это время знаменитому столичному хирургу профессору Евгению Васильевичу Павлову. Здесь было и общество: сам Николай Александрович, художница и поэтесса Поликсена Сергеевна Соловьева, оперная певица из Москвы Юлия Яковлевна Махина и знаменитость - Владимир Григорьевич Чертков, близкий друг Льва Николаевича Толстого и партнер императрицы Марии Федоровны на балах. Нестерова подлечили, но велели готовиться к дренажу из незажившей раны, где гной уменьшился, но полного выздоровления еще не было. Пришлось ложиться в Александровскую общину Красного Креста в Петербурге, где главой был Павлов. Образцовая лечебница, идеальный порядок, необыкновенная дисциплина. Попечительницей была баронесса Гамбургер, сестра нашего посланника в Швейцарии. Павлов к тому же был художник-любитель, но такой страстный любитель, что наказывал слуге оттаскивать его от мольберта, когда он забывал счет времени. Наконец лечение подошло к концу и вот снова Киев. А город стал родным за долгие 17 лет, которые он здесь провел.
Монахи. На горах. Дмитрий царевич. Абастуман
Обретший известность и даже признание Нестеров, но все же не отвергший приглашение Парланда писать для главного иконостаса храма Воскресения, закончил эскизы образов. Приняты они были с благодарностью. Как он не любил впоследствии этот собор, еще более, чем в начале своей работы в нем. И само здание, напоминавшее жалкую копию на византийскую архитектуру, и свои образа в нем. Считал его жалким подражанием храма Василия Блаженного. Петербург оставил в марте 1895, а вскоре всё сдал и в Киеве. Свободный человек («свободен как птица» из его переписки), он предпринял большое путешествие по древним русским городам. Весь май прожил в Сергиевом Посаде. Затем были Переславль-Залесский, показавшийся явлением из 17 века: бревенчатый мостовые, грязь, отсутствие самых простых удобств. А на главной площади можно наблюдать, как встарь, юродивых, шута и шутиху – весь набор времен первых царей Романовых. Однако наших путешественников – художника Нестерова и его спутника писателя Василия Михайловича Михеева, нынче благополучно забытого, да и в то время не очень известного ( в другом месте его воспоминаний можно прочесть, почему забыт: « добродушный толстяк-писатель Михеев читал нам свое новое произведение. Скука была смертная. Конца не было бесталанному писанию бедного Василия Михайловича. Радость была безмерная, ничем не прикрытая, когда пытка кончилась») не испугали трудности: они побывали во всех старых храмах, монастырях. Писатель записал там старую легенду «Отрок-мученик», а художник сделал к ней иллюстрации, напечатанные Марксом, известным издателем, и имевшие успех. Нравы тоже были как из доисторических времен: на весь город был единственный фотограф, но к нему боялись ходить, считая такие изображения за колдовство, так что прозябал он в Переславле хуже некуда, перебиваясь, как пишет Нестеров, с хлеба на воду. . Иным предстал Ростов Великий, город чистый, опрятный. Тотчас отправились в кремль, в былые палаты, в них теперь помещался музей, собранный местными энтузиастами Шляковым и Титовым. Они были меж собой врагами, но делали одно полезное для города дело. Причина ссор – ревность: кто больше и лучше справляется. А сделали они очень много: восстановили древний кремль, храмы, отреставрировали фрески. Титов торговал мануфактурой. Шляков был шорник, специалист по конской сбруе. Вид у него был как у московского профессора, да и знания его были на самом высоком уровне ( не видели нынешнюю картину, когда профессор часто имеет вид шорника?). Он и принял у себя гостей. На другой день им продемонстрировали знаменитый колокольный звон. Звонари были тоже необыкновенные. У каждого были свои пьесы, искусно исполняемые на колоколах: звон Ионы Сысоича, звон святого Дмитрия, митрополита ростовского, звон архиепископа Ионафана . В 90 верстах - Углич, а по дороге заехали в Борисоглебский монастырь, где бывал царь Иван Васильевич. В Угличе побывали в музее, переделанном из дворца царевича Дмитрия. Здесь сохранилось много икон с изображением убиенного отрока. Была здесь и церковь Святого Димитрия на Крови, а в ней реликвия, ставшая святой и потому зацелованная до того, что не разобрать рисунка – плащаница, вышитая шелками и золотом матерью царевича. Это зрелище «святого поругания» не могло оставить равнодушным ни писателя, ни художника. Они отослали большое прошение сразу двум адресатам, директору музея Шлякову в Ростов и архиепископу в Ярославль. Воззвание их было услышано. Пелена вызволена, приведена в благопристойный вид и отправлена как раритет под стекло. Из Углича через Рыбинск, Борисоглебск прибыли в Ярославль. Зодчество Ярославских храмов он назвал гениальным. И, как итог, сказал в письме Турыгину: «И у нас есть красота, но мы не так беспечны как итальянцы, мы слишком рано делаемся зрелыми и утрачиваем наивность и жажду наслаждения природой, а вместе с ней и творчеством». Оттуда пароходом – Нижний Новгород, Самара и наконец, Уфа. В старости он вспоминал Уфу как рай земной в окружении родителей и сестры, но как современник событий, имел иные впечатления, вот свидетельство от августа 1895: «Отдыхаю от Уфы, которая мне всегда приходилась солона, исключение только два-три последние годы жизни матери». И сестру приглашал к себе в Москву хоть на месяц, «немного вздохнуть от чудачеств старика-батьки». Но тогда - всё собиралось для будущей картины. Картина эта была – «Монахи». Теперь она известна как «Под благовест» - название это дал ей писатель- романист Всеволод Сергеевич Соловьев. Его брат Михаил - отец историка Сергея Михайловича, а тот – отец знаменитого религиозного мыслителя и поэта Владимира Сергеевича Соловьева. Не будем останавливаться на очевидно несправедливой и даже грубой критике Стасова этой картины, он и вообще Нестерова не любил и не понимал. Александр Бенуа, умнейший человек и тонкий художник, сразу понял, что в картине зашифрована какая-то душевная драма. Но какая? Приписывали, что это сам художник такой, несколько отсталый, странный, одинокий, вот и картина вышла такая же. Советские критики, когда-то даже картину Аркадия Рылова «В голубом просторе» объявившие «символом революции», и вовсе о нестеровских монахах смогли лишь пролепетать, что старик, мол, ладно, так всю жизнь и прозябал в темноте религиозной, но молодой-то - вместо того, чтобы строить новое общество, спасается от него в монастыре. Но вглядитесь! На фоне самого русского пейзажа – не зря из путешествия привез этюды и эскизы – идут гуськом два монаха, молодой впереди, старый позади. Оба сутулы, старик уже почти горбат. Оба в руках держат книгу, только молодой в одной левой, а правая резко, упруго отведена в сторону и вниз, а старый – держит обеими руками, тяжело ему удержать книгу. Оба уткнулись каждый в свою, понятно, религиозную, книгу. Чтение захватило их. Они не видят ничего вокруг. А вдали прекрасная белая церковь, настоящий древнерусский храм. Они его, как вещь привычную, давно не замечают. По пути их сопровождает ряд березок – тоже мимо их внимания. Так думайте, ЧТО хотел сказать художник? Где же тут его, художника, якобы желание уйти и спрятаться в свою скорлупу? У Чехова был такой герой, который добровольно согласился на одинокую камеру – комнату, где бы он только читал, читал о жизни, а ему бы все готовое подавали. Он согласен читать о жизни, а не жить. А как жили? Позвольте житейское отступление. Сколько же платили художникам за картины? Об этом есть подробное письмо родным от 19 февраля 1895: «В четверг на Передвижной был государынь с государыней и вел. княгиня с князьями, государь купил Шишкина, вещь слабую; очень слабую Брюллова, государыня хорошую Дубровского. Кроме незначительных, государем приобретен «Ермак» Сурикова за 40тысяч, оказывается, это сумма наибольшая, за которую когда-либо приобретались русские картины, «Фрина» ( Генриха Семирадского - Н.Т.) -15 тысяч, «Грешница» Поленова 30 тысяч, «Запорожцы» Репина 35 тысяч. Теперь, когда государь перекупил у Третьякова «Ермака», добавив 10 тысяч, травля репортеришек началась. Буренин с фельетоном в «Новом времени». Надо и Стасова ждать». Репин и Куинджи от его «Ермака» в восторге. А Нестерова тогда хвалил Чистяков (мы помним, что февраль – время выставок ), зато ругал Боткин (этого тоже помним и его зятя, мужа Надежды Боткиной). И на ту же тему в письме другу Турыгину: « … о том, что было между нами, о скромности моих цен. Те минимальные цены, которые берут за свои работы разные мастерские живописного цеха, немыслимы для нас, сравнительно немногих, посвятивших себя, свои знания, не говоря о некоторой исключительности своих дарований, искусству. Тогда мы подорвем кредит тех мастерских, но набравши за бесценок заказов, мы в силу необходимости делать в срок, невольно будем делать наспех, кое-как, и утратим то, что придает нашим работам некоторую исключительность. Почему Фигнеры (певец –тенор. Н.Т.), далеко не гении, берут по 40 тысяч в год (40 000 имел лишь Шаляпин, Фигнер – 25000 . Н Т.), а Сурикову ставят в упрек его 40 тысяч, почему, наконец, пишущему эти строки не взять 6-7 тысяч в год, когда их берут не бог знает какие Мазини – Тартаковы и Медведевы». Далее в этом же письме негодует, что музей, затеваемый И.В.Цветаевым, будет в классическом стиле, а не русском, как более характерном для Москвы. Воля ваша, Михаил Васильевич, но музей был задуман как учебный по античности и классическому западному искусству. Не в терем же его помещать!
Дел скопилось множество, а здоровье, особенно нервы, сдавали. Тогда же он написал за лето картину «На горах». На высоком берегу стоит одинокая девичья фигура в традиционном для старообрядцев наряде, в левой руке у нее букетик полевых цветов. Перед нею далеко-далеко расстилаются необъятные заволжские дали. Пейзаж самый русский, неяркий, чуть грустный и очень созвучный настроению героини. Ему и самому особенно нравилась связь фигуры девушки с пейзажем, это он всегда очень ценил и у других. Зачитывался Мельниковым- Печерским, да и созвучен Павел Иванович был строю мыслей и чувств самого Нестерова. Хотел создать целый цикл, и создал, поговорим о каждой, но не отступая от дат жизни. Сюжеты не только из книг Мельникова- Печерского, но из своей жизни, из размышлений о судьбе русских женщин, ну и конечно, он видел знаменитую картину своего учителя Перова «Никита Пустосвят. Спор о вере» 1881 года – масштабное историческое полотно о событии 5 июля 1682 года, спор такой был, сюжет реалистический. Перов смотрел с высоты прошедших веков, как историк, Нестеров – как возможный свидетель. Разве не встречал он такие женские судьбы, разве не сочувствовал им? Иначе не получились бы его полотна столь искренними, сердечными, а не головными. Всего лишь маленький букетик в руке этой одинокой женщины, а он вносит совсем другой настрой. В Москве картина эта приобрела много поклонников и почитателей. Деловой Петербург на выставке отнесся к ней гораздо прохладнее: что ему было до какой-то «Флёнушки», как ласково называли ее в Москве. Картины Нестерова - камерные, и сам он был художником не масштабных исторических полотен – таких у него почти нет, а более задушевных, взывающих к чувствам зрителя.
А его тем временем звали расписывать соборы: в Варшаву в православный собор Александра Невского. Не поехал, и оказался прав. Увы, простоял собор всего 15 лет, тогда сносили церкви не только в католической Польше, но во вполне православной России. Осенью 1895 – в Новгород, в старинный, 11-го века, храм Святой Софии. Не решился из-за заведомых разногласий в трактовке работ и реставрации образов с Владимиром Васильевичем Сусловым, архитектором. Тот в конце концов сумел там всё испортить, но это уже была не вина Нестерова. Пригласил Суслов, после многочисленных отказов маститых художников, иконописцев – богомазов, ну и получил соответствующее оформление. А Нестеров, который теперь стал знаменитым, получал множество приглашений: на росписи собора в Баку, в Москву в храме Казанской Богоматери. Обратился к нему с предложением написать три образа в часовне на фамильном захоронении в Алексеевском монастыре ( и ныне существующая Алексеевская церковь в Красносельском переулке Москвы) и молодой фон Мекк от имени Николая Карловича Мекка, своего дяди, который, в свою очередь, был сыном знаменитой Надежды Филаретовны, многолетней меценатки и корреспондентки П.И.Чайковского. Конечно, Нестеров согласился. И цена была почти баснословной – 8000 за три образа, и простор для творчества, кроме того, Мекки, едва не главные в железнодорожной отрасли России, обеспечили ему великолепный комфорт в новом заграничном путешествии. Он побывал в Мюнхене, в его знаменитой Пинакотеке и многочисленных музеях, видел собственные картины, выставленные в Сецессионе – «Чудо», «На горах», «Монахов», затем поехал в любимую Италию, снова побывал во Флоренции и Риме. Обогащенный впечатлениями, с удовольствием принялся за работу для Мекков. В конце ноября того же, 1898, пришло приглашение цесаревича Георгия Александровича, следующего после Николая сына Александра III, расписать новый строящийся в Грузии храм. Нестеров принял приглашение охотно: «Столь приятный для себя заказ я, конечно, принял. Бог бы привел ему совершиться – и силы бы свои приложил почетно, и Ольгу бы свою обеспечил, и покоен бы был». Георгий Александрович жил безвыездно в местечке Абастуман, строил там православный храм, но строил его в местных традициях. Безвыездно, потому что после трагического события, хорошо и подробно описанного в романе Пикуля «Нечистая сила», страдал тяжелой формой туберкулеза и мог дышать только горным воздухом Кавказа. Потом и этот целительный воздух не помогал. Умер он раньше, чем Нестеров приступил к росписи храма – 28 июня 1899года 28 лет от роду. Согласился потому, что: первое - вдохновила грузинская архитектура, много поездил, (Зарзма, Мцхета, Гелат) посмотрел, был очарован могучим, смелым, родственным Византии, но более древним, чем русские церкви ( а Грузия и Армения приняли христианство раньше Руси) церковным искусством; второе – Георгий Александрович ни в чем не ограничивал художника: ни в сроках, ни в манере исполнения; третье – сам царевич был глубоко симпатичен художнику своими манерами и речью, хотя вид его - бледность и страшная худоба - уже говорили о смертельной болезни. В художественных замыслах Нестеров далеко уходил от Владимирского, который он все –таки полюбил, хотя видел его недостатки, и от Воскресенского, который не любил. Окрыляла возможность нового и самостоятельного. Заказчик, однако, имел пожелание – не грубый указ! – ознакомиться перед тем, как приступить к работе, с архитектурой и росписями древних грузинских храмов, но это вполне соответствовало и желаниям самого художника. В марте 1899 эскизы Нестерова были приняты заказчиком без малейших замечаний. Отто Исаакович Симонсон ( 1829-1914) построил храм, не отступая от строгих форм грузинской храмовой архитекторы. Храм в селе Зарзма был для Нестерова потрясением по красоте и живописности фресок. Купол его провалился, он нуждался в срочной реставрации, на чем настаивал Нестеров: нельзя дать погибнуть такой красоте. Его призывам вняли. Деньги на его восстановление были отпущены. Храм был спасен. В Абастумане Нестеров хотел сохранить самый дух древности, но только дух. Писать он хотел свое, не застывшее, а лирическое, волнующее, внести в древние сказания новое прочтение. Храм посвящен Александру Невскому, герою русской истории, победителю тевтонских рыцарей. У Васнецова князья прежде всего благочестивы, как и полагается святым. Нестеров писал воина, ибо Александр в 19 лет разгромил шведов на Неве и стал Невским, через 2 года, в 1242 – Ливонский орден на льду Чудского озера, в 1245 – литовцев. У него опять был натурщик, молодой монах - ярославец: художник хотел писать живого человека, а не икону. На северной стене храма - большая картина – «Кончина Александра Невского», где он изображен лежащим на одре в черном одеянии, его тонкую кисть сжимает стоящая на коленях супруга Александра Брячиславна, а его дочь сложила руки в молитве. Священник читает над ним отходную. Сам князь, как повествует летопись, смиренно принял раннюю, в 42 года, кончину, сказав: «Не сокрушайте души моей жалостью». Картину «Кончина» сопровождают образы князя Владимира, Михаила Тверского, княгини Ольги, Сергия Радонежского, а еще «Моление о чаше» и «Голгофа». Последнее было вовсе не характерно для Нестерова как художника: он всегда воспевал жизнь, а не смерть. Эта страшная тема здесь у него впервые. Он ее выставил на XXVIII выставке, но там она прошла малозаметной. Не мог в Грузии он обойти образ Нины, сестры Георгия Победоносца ( храм строил великий князь Георгий!) почитаемой святой, которая принесла в Грузию христианское просветительство. Нино- Нину писал с сестры милосердия Крестовоздвиженской общины Копчевской. Почему же сам художник не любил впоследствии Абастуманский храм и никогда там после окончания работ там не был? Можно догадаться: собственно, при Георгии Александровиче ему пришлось поработать всего три месяца, а после его кончины всё пошло не так, стало процветать хищничество, воровство, интриги, которые при жизни умело гасил Великий князь. Для Нестерова огорчение от смерти Георгия Александровича обернулось еще тем, что после его кончины и Абастуман стал не таким. Архитектор Свиньин обесценил всё, что создал Симансон, при этом еще и бранил последнего. Дошло до того, что он предложил императрице Марии Федоровне строить новый храм, можно, дескать, на Кавказе, а лучше поближе ко двору, в Гатчине. Хотелось ему быть поближе ко двору и желал он в этом заручиться поддержкой знаменитого художника. Честный человек Нестеров отказался наотрез. Конечно, работы он закончил, но был слишком утомлен неполадками, которые приходилось улаживать только через Санкт-Петербург. Приходилось писать письма, слать телеграммы в Петербург ко двору, всё это отнимало силы, время, и по духу было глубоко чуждо Нестерову. Там помогали, но проволочки изматывали. Трудности, которые приходилось преодолевать после кончины великого князя, так портили жизнь в Абастумане, да еще плохие перекрытия все время протекали, и было ясно, что фрески и росписи долго не продержатся, что совсем сводило на нет все старания. Но не таков был Михаил Васильевич, чтобы не довести дело до конца. Он писал жалобы в Петербург на высочайшее имя, хотел привлечь в помощники своего друга Александра Андреевича Турыгина, писал ему об этом, но тот не поехал. Зато он нашел и пригласил молодого, еще неизвестного архитектора Алексея Викторовича Щусева ( 1873-1949), впоследствии создателя Мавзолея, на исправление ошибок предыдущих горе - мастеров. Тот нашел причину протечек, устранил ее. Таким образом, хоть с этим молодым талантливым архитектором Нестерову повезло. 6 лет ушло на Абастуман, а количество поездок туда было таково, что Нестеров писал: «Я уже сбился со счета». Потому и не любил. Каковы были размеры воровства, можно судить по такому факту. Уже не было в живых наследника, но храм продолжал строиться. Однажды Нестеров был с докладом у Великого князя Георгия Михайловича. Тогда он только что построил у себя в имении церковь в грузинском стиле. Великий князь попросил Нестерова указать ему на хорошего декоратора, и Нестеров указал ему на молодого перспективного Щусева. Как он прозорливо его оценил! Затем по ходу доклада об Абастумане, а именно о деталях работ, где нужно было припаять медную проволоку к куполу и залить всё свинцом, князь не без тревоги спросил главного надзирающего по храму – то есть Нестерова: «Что же всё это стоило? Тысячи полторы?» На что Нестеров скромно ответил: «Меньше» и подал счет. Там стояло… 75 рублей.. Но работы закончил. Пришло известие, что 3 июля 1904 в храм приедет экзарх ( глава церковного округа) и более того, будет служить 3 июля всенощную, а 4 июля обедню. Надо было срочно заканчивать работы, выносить строительный мусор – священник был очень высокого ранга! Работа кипела с 6 утра до 7 вечера, пока не темнело: на юге, да еще в ущелье, темнеет рано. Работали тенгинцы, и трудились они не покладая рук. 3 июля в срок храм был открыт. По белым стенам шла золотая роспись. Он сиял как пасхальный подарок и произвел большое впечатление на современников, а съехалось их огромное число. Вот как поэтично описал этот момент сам художник: «Когда впервые увидел храм освобожденным от лесов, то увидел стройную элегантную игрушку из слоновой кости и золотой инкрустации». В 1903 неожиданно явился сюда Алексей Максимович Горький , ему храм тоже понравился, и «мое художество ему очень понравилось». А редактор журнала «Мир искусства» Дягилев отвел эскизам Нестерова половину выставки «Мира искусства» в 1901, причем минуя согласование с самим Нестеровым – поставил его перед фактом: выставка была у наследника Михаила Александровича ( 1878-1918), самого младшего из четырех братьев ( второй, Александр умер младенцем в 1870). С этого неприятного эпизода началось расхождение с Дягилевым. Однако тот, желая ли исправить прошлую неделикатность, посвятил работам Нестерова весь 12-й выпуск «Мира искусства» за 1904.
От критиков последовало много… критики. Ругали за отсутствие монументальности, за модернизм в позах, за миловидность образов святых. Представьте, Нестеров, особенно в конце жизни был со всем согласен. «Абастуман – полная неудача», - так он заявил в беседе с другом – искусствоведом в 1926. Так точно он был недоволен собою во весь этот период 1899- 1904, а тогда были еще работы в церкви Петра Митрополита в Новой Чартории, Волынской губернии, и в Гаграх, Грузии. Одновременно он был приглашен делать росписи в церкви Новой Чартории, что в Волынской губернии. Согласился только из-за Прахова, который исполнял там все декоративные, мраморные и прочие работы, причем, по свидетельству Нестерова, сделал их гениально.
К 1898 относится начало картины, задуманной еще в поездке по древнерусским городам. Там, может быть, истоки знаменитого полотна «Дмитрий царевич убиенный».30 ноября 1898 Нестеров сообщает в письме Турыгину: «Теперь усиленно работаю над двумя большими картинами – для Дягилева «Пр. Сергий» и на Передвижную – «Св. Димитрий убиенный». Он когда-то признавался, что для него самое любимое, чуть не наизусть выученное место в драме Пушкина «Борис Годунов» - это сцена «Ночь. Келья в Чудовом монастыре» 1603. Вот эта сцена: отец Пимен пишет, Григорий спит. Слова знаменитые: «Еще одно, последнее сказанье – и летопись окончена моя». Григорий пробуждается: «Всё тот же сон! Возможно ль? В третий раз! Проклятый сон. А всё перед лампадой старик сидит и пишет… спокойно зрит на правых и виновных, добру и злу внимая равнодушно». Но не равнодушен старик летописец. Он поведал молодому монаху о видении :
«К его одру, царю едину зримый,
Явился муж, необычайно светел,
И начал с ним беседовать Феодор ( сын царя Иоанна Грозного. Н.Т.)
И называть великим патриархом.
И все кругом объяты были страхом,
Уразумев небесное виденье,
Зане святый владыка пред царем
Во храмине тогда не находился.
Когда же он преставился, палаты
Исполнились святым благоуханьем,
И лик его как солнце просиял»…
Картина о прекрасном видении тогда, в мрачные дни болезни любимой и единственной дочери, была словно отдохновение. Принимался за нее каждый день с радостью, забываясь от тяжких дум хоть ненадолго. Душа маленького Дмитрия, погибшего в девятилетнем возрасте, словно витала в мастерской, по воспоминаниям самого художника. Ему хотелось не думать об исторических реалиях, тем более до сей поры не установлено, отчего приключилась ранняя смерть сына Ивана Грозного. Церковь провозгласила его святым, и он исходил из этого. На фоне нежного весеннего пейзажа среди тонких березок в зеленой дымке стоит прекрасный отрок в белых одеяниях, жест его правой руки пойман в миг, когда он крестится. Сверху тоже в нимбе, как и отрок, взирает на него Спас, в небе радуга – это, по русским поверьям, его связь с небесным. «Так убиенный Царевич на картине Нестерова посещает незримо те места, где протекала его короткая жизнь. Он мертв: он не сам идет детскими ножками в узорных сапожках – его влечет неведомою силою. Он скользит неслышно, как светлое, тающее облачко, над нежно-зеленою, вешнею луговинкой, по которой еще недавно бегал, играя» - так поэтично описал картину Сергей Николаевич Дурылин, - Она одна ( его мать. Н.Т.), по замыслу художника, она одна видит свое любимое, убитое дитя идущим по весенней луговине. Царевич – это святая плоть: еще плоть, но уже святая; и то, чем и как выражено это святое в картине, представляет величайшую трудность и величайшую победу художника... труднейшая задача явить горнее в дольнем, а тихое его загробное шествие по земным долам являет русский образ подлинной религиозности в искусстве». О нем, биографе Нестерова, еще речь впереди. Прахову , который одним из первых ее видел, картина понравилась. Произвела, как пишет Нестеров, на него большое впечатление. Потом картина нравилась всем. «Говорили, что находят ее лучшей моей вещью, а перебывала здесь у меня вся знать. Старый Терещенко ( миллионер- сахарозаводчик. Н.Т. ) заговаривал о том, чтобы приобрести ее у меня – я назначил высокую цену и сказал, что другой не будет до приезда государя» ( цитирую письмо Турыгину от 18 января 1899). Завершу эту главу тем, что теперь картина в Русском музее. Но в следующих главах мы еще вернемся к ней.
Гл 47
Мухина.
Когда-то молодой Нестеров говорил: «Есть лицо - есть и картина. Нет его, нет нужного мне выражения – нет картины. Мне, как Серову, нужна была прежде всего душа человека». Когда-то на Машу Мартыновскую он смотрел душой – не глазами и говорил: «Прекрасней лица я не встречал». А мы, убогие, смотрим на ее фотографии, где она специально принарядилась и выбрала позу в фотографическом ателье – и видим только молодую симпатичную девушку. Есть художники, чье творчество можно анализировать, не касаясь деталей личной биографии – исторические живописцы, придворные художники, создатели пейзажей и натюрмортов. Есть другие, произведения которых связаны с его жизнью так тесно, что необходимо это учитывать при анализе его творчества. Ольга Иванова, (журнал «Третьяковская галерея», № 1, 2013) отметила такую связь у Нестерова. Хотя он иногда и говорил, что образА съели у него двадцать лет жизни - но он сам был глубоко верующим человеком и не смог бы так написать эти образА, если бы им не был. Вот он, уже счастливо женатый вторым браком, пишет 1 июня 1906 дочери Ольге: «Сегодня в полдень ( даже время помнит! Н.Т.) минуло двадцать лет, как не стало нашей мамы. Я только что приехал из Данилова монастыря, где отслужили панихиду, убрали могилу, вымыли памятник и передо мной прошли как живые памятные страшные дни. Молилась ли ты сегодня о Маме, Оля? Вчера я был в Петровском парке, прошел около церкви, в которой венчали нас, а потом мимо дома в Зыковом переулке, где жила и живет беднота и где жили мы с мамой перед свадьбой. Цел и домишко, цел и чердачок в одно окно, где проживал я. Всё прошло, всё миновало. Я стал большим, известным, а счастлив ли я? Ты выросла , стала тоже большая, перед тобой жизнь. Постарайся устроить ее умнее, лучше, счастливей меня. Не мудрствуй, как часто делал я и всегда раскаивался». А вот о Лёле: «Как часто и всё чаще и чаще я вспоминаю Лёлю – этот источник поэзии и истинного вдохновения. Она старенькая, с обручиком немногих седеньких оставшихся волос (помнишь, какие они были пышные? ). Сидит себе посейчас, а около нее идет жизнь, и догорающие лучи былой Лёли еще греют тех, на кого они упадут» - это написано тоже дочери Оле 27 января 1913.
А вот стихи Алеши, посвященные «Маме и папе. Море.
Даль морская серебрится,
Слышен волн о камни звон
Разъярится, заклубится,
Перейдет на тихий стон.
Набежит волна, отпрянет,
Набежит потом опять,
Будто полк на крепость станет
И отступит снова вспять».
Ну, и более свежее, от 24 июля 1939, написано внучке Ире: «Смотри на природу как на любимую красавицу, находя в ней тысячи скрытых прелестей, доступных лишь тебе одной. Не мажь зря рисунок, пиши с полным сознанием. У тебя хороший глаз, бери от него наибольшее» (напомню, что Ирина тоже учится живописи).
Боже, как трогательно читать о прошедшей, хоть и чужой жизни, и как каждый может найти нечто похожее в своих воспоминаниях, но не каждый так сумеет это выразить. От других он требует того же: вот письмо от 29 октября 1939 дочери Вере, у которой тоже свои две дочери, Маша и Таня: «Твое письмо, моя Верушка, я получил. Читал, читал, так и не дочитал… так много в нем «пеленочного» и «рыночного» материала. В твоем письме ко мне было приятно знать, что ты познакомилась с семьей, которая тебе полезна в смысле разнообразия от забот ежедневных. Не теряй облика человека, который мыслит, понимает, что, кроме ребят существуют и другие интересы, умственные, духовные и проч.». У самого Нестерова заботы творческие, несмотря на 77 лет, на повторяющиеся простуды (весной, в марте он долго болел гриппом), на ухудшение слуха и боли в спине – он отправился, едва выздоровев, 2 апреля на выставку. Собственно, выставок было две. Одна историческая, на которой главенствуют Суриков, В.Васнецов, Репин, Рябушкин. Хорош и старый Коцебу (1815-1889) , уже во времена Нестерова называемый им, цитируя Грибоедова «времен Очаковских и покоренья Крыма». Почему не так известен, как первые перечисленные? Потому что его картины пребывали во дворцах, а не музеях. И вот теперь можно полюбоваться на выставке. Мирискусников, чьи картины тоже выставлены, он называет «очень занимательными со своим XVIII веком и ампиром». Вот и всё. Молодежь считает плоховатенькой.
Любезная Мария Статкевич, киевская знакомая, дочь художника Менка, пригласила - чуть не сам напросился - в Киев. В мае 1939 он там и счастлив! Прекрасный Киев, особенно красивый весной, когда цветут каштаны – «они как пасхальные свечи в паникадилах, стоят стройно, ровно, торжественно». Кругом цветущая сирень, и вся комната тоже наполнена цветами. Маруся, хоть и на костылях, успевает наготовить вкусностей и так ухаживает за художником, что даже болеть - ничего не болит. Все приглашают, все спрашивают совета, как лучше писать, просят поделиться секретами и просто послушать «стариковских сказок». Однако и замечает, что все те места, которые так любил в Киеве, теперь в великом запустении. Кому нужны эти соборы и церкви в атеистической стране? Но повидал старых друзей, поговорил с молодежью, которая его не только помнит, но и знает, и ценит, и вполне довольный вернулся в Москву. В 1939 году портрет самого Нестерова пишет его любимый художник Павел Корин. Прекрасный выразительный портрет. Написан так, как будто художник с кем-то говорит, повернувшись к собеседнику в профиль, причем говорит страстно, подчеркивая мысль рукой в энергичном жесте с длинными тонкими артистичными пальцами. На нем строгий элегантный черный костюм, он хоть и немолод, но не выглядит стариком. Это живой энергичный человек. Не зря такие надежды возлагал на него Нестеров. Сейчас он пишет в своей мастерской бесконечные эскизы к главной картине своей жизни, о которой лучше, чем Солженицын, не сказать:
«- С чужих слов, не ручаюсь. Говорят -- простой среднерусский большак, всхолмлено, перелески. И по большаку с задумчивыми лицами идёт поток людей.
Каждое отдельное лицо проработано. Лица, которые ещё можно встретить на старых семейных фотографиях, но которых уже нет вокруг нас. Это -- светящиеся старорусские лица мужиков, пахарей, мастеровых -- крутые лбы, окладистые бороды, до восьмого десятка свежесть кожи, взора и мыслей. Это -- те лица девушек, у которых уши завешены незримым золотом от бранных слов, девушки, которых нельзя себе вообразить в скотской толкучке у танцплощадки. И степенные старухи. Серебряноволосые священники в ризах, так и идут. Монахи. Депутаты Государственной Думы. Перезревшие студенты в тужурках.
Гимназисты, ищущие мировых истин. Надменно-прекрасные дамы в городских одеждах начала века. И кто-то, очень похожий на Короленко. И опять мужики, мужики... Самое страшное, что эти люди никак не сгруппированы. Распалась связь времён! Они не разговаривают. Они не смотрят друг на друга, может быть и не видят. У них нет дорожного бремени за спиной. Они - идут; и не по этому конкретному большаку, а вообще. Они уходят... Последний раз мы их видим...».

А Нестеров летом приступил к новому портрету. Он пишет второй портрет Кругликовой, который сам считает удачным. «К 25 июня думаю портрет привезти в Сивцев Вражек». И даже считает, что на втором портрете Елизавета Сергеевна выглядит моложе. А то, что «она тут умная», так это сказала простая женщина, кажется, их кухарка. Елизавета Сергеевна, надо полагать, глупой никогда не была. На портретах тоже.
Интересны его тонкие замечания переводчице Татьяне Львовне Щепкиной – Куперник» по поводу ее перевода мольеровского «Мизантропа». Он пишет очень осторожно, дабы не обидеть опытного и умелого переводчика: «Перевод свободный, живой, передающий характер пьесы, кажется мне, в совершенстве. Одно и в одном месте сне резнуло слух: «Пару слов». В старину ( недавнюю) говорили: «пару чаю», а во времена позднейшие говорят «пара пустяков». И то, и другое мне не кажется созвучным языку, скажем, Тургенева. Не правда ли?»
Конечно и увы, правда! Нынче уже говорят: пару лет назад, как будто годы ходят парами. Впрочем, эти неприятности настигают постепенно и везде. «Теперешний так называемый «реализм» далек от реализма подлинного, основанного на изучении человека, жизни и природы, столь непонятных и чуждых сегодняшним, далеким от того, о чем грезили Чистяков и Савинский» ( мысли и высказаны по поводу вышедшей книги «П.П.Чистяков и В.Е.Савинский. Переписка. Воспоминания» дочери Савинского Татьяны Васильевны).
Модель – лучший скульптор страны, к тому же дама – Вера Игнатьевна Мухина. Ему она кокетливо, как можно думать, называет свой возраст: пятьдесят. Ничего подобного – это ее истинный паспортный возраст, и она его не скрывает.
В это время Нестеров усердно пишет свои воспоминания, которые составят книгу «Давние дни», и которую мы теперь имеем счастье читать. Жаль, что они кончаются 1917…
Вернемся от литературы к живописи, к портрету Мухиной. Она в это время даже не всесоюзно, не всеевропейски - она всемирно знаменита. Ее скульптура «Рабочий и колхозница» на Всемирной выставке 1937 года произвела фурор. Заметим, что наш павильон стоял как раз напротив павильона Германии, к тому времени абсолютно фашистской. Что не мешало оправить ее мужа Алексея Андреевича Замкова в ссылку, разорить всю семью: в 1937 был арестован и расстрелян родственник мужа – Яков Замков, исчез муж сестры Евдокии Андреевны. Вкратце о муже самой Веры Игнатьевны: он из крестьян, из бедной семьи, где, если бы не его упорство, талант и трудолюбие, так бы и оставаться ему с церковно-приходской школой, где учили только читать-писать-считать, да еще закону Божьему. Довольно поздно, в 31 год, он окончил медицинский факультет Московского университета. Именно на врачей учили детей всех сословий, как в Академии художеств в свое время учили даже крепостных. Он был революционером, участвовал как боевик, близкий к Красину, Марии Федоровне Андреевой (гражданской жене Горького), в революции 1905. Получив диплом с отличием 29 июля 1915 - уже идет война – сказал замечательные слова: «Людей надо лечить, а не убивать». Под этим девизом и проходила его дальнейшая жизнь. В 1929 создал препарат гравидан, который помогал даже тяжелораненым. Что не помешало буквально через год арестовать знаменитого врача под лозунгом «борьба со знахарством». Шло, безусловно, с самых верхов, может быть, от самого Сталина – а без него ничего в стране не решалось, и такую инициативу - борьбу со знахарством - никто бы на местах не проявил. Это был его любимый прием: чтобы никто в стране не чувствовал себя неуязвимым. Михаил Светлов оставил воспоминания, как, встретив мрачного Маяковского, он ему сказал: «Вам бояться нечего – Вы первый поэт страны», на что умный Маяковский ответил: «Это-то и страшно». Другие не понимали. Когда актриса Зоя Федорова крутила роман с американским генералом, кто-то намекнул ей об опасности, а она храбро заявила: «Я – лауреат Сталинской премии!», что не помешало отправить ее в лагеря, а дочь в детдом для детей врагов народа. С открытием гравидана Замкова отправили в отставку, уволили его из его же института. А он был настоящий ученый, ему главное было - продолжать исследования, так нелепо прерванные. И совершил ошибку. Хотел работать, хоть где, лишь бы дали. При попытке покинуть СССР, конечно, был бдительно разоблачен, обвинен в продаже секрета врагам страны, имущество было конфисковано. И быть бы ему расстрелянным, но! Препаратом пользовались высшие люди страны. Горький, кажется, тоже. В 1932 он еще был в силе. Замкова отправили руководить лабораторией урогравиданотерапии. Метод, если почитать о нем, вправду довольно необычный, хотя есть любители - энтузиасты, которые посейчас в него верят. Как верная жена, Вера Игнатьевна последовала за мужем в ссылку в Воронеж. ( какое-то любимое место у них – туда же ссылали и Мандельштама). В 1938 - новый разгром, а Горького уже нет - тоже умер странной смертью. Институт расформирован, Замков получил первый инфаркт. От второго он умрет в 59 лет.
Вера Игнатьевна - вернемся к ней – очень не любила, когда ее даже фотографировали за работой. А тут она согласилась позировать, что намного дольше! То ли Нестеров умел обаять, то ли Мухина понимала, что портрет будет от хорошего портретиста. Как бы то ни было, сеансы начались. Это ноябрь 1939, в это же время Комитет по делам искусств постановил создать галерею «знаменитых людей», куда попал и Нестеров. Павлу Дмитриевичу Корину предложили написать портреты актеров ( он написал портрет Леонида Леонидова) , академика Баха, писателя Алексея Толстого ( портрет он напишет и одновременно во время сеансов воспользуется случаем хлопотать за гонимых – таким был Корин) . В это время пишется и портрет Нестерова. Всего был 41 сеанс, что довольно много – знаем случаи, когда портрет писался за одни сеанс – Брюллов, и знаем другого великого портретиста, который писал долго – Валентин Александрович Серов. Сам Нестеров своим портретом доволен: «… портрет вышел удивительный как по живописи, так и по характеристике. Кроме того, он красив какой-то благородной красотой. Писался он в самые темные у меня на Сивцевом Вражке, и на Екатеринин день его в первый раз увидел я, а вечером видели все, кто собрался поздравить Екатерину Петровну. Все были в полном восторге, и правда, из всех с меня написанных последний самый лучший» (из письма Е.А.Праховой от 15 декабря 1939). Остается добавить, что Екатеринин день – это 7 декабря.
Неувязка с портретом Кругликовой: ей исполнилось 75, в Ленинграде проводились торжества, к коим должен был успеть ее портрет кисти Нестерова. Увы, то рамы не было, то денег не было у Закупочной комиссии… Портрет к юбилею не попал. Приятным моментом было получить от Уфимского музея в дни торжества ( 20-летие музея) приветственную телеграмму в 100 слов! Еще существует Морозовский музей, как по старой памяти его называет Нестеров, теперь называемый Музей нового западного искусства ( разорят, то есть разбросают экспонаты по другим музеям в 1948), и его посещает Нестеров, опять любуясь «Деревенской любовью» любимого художника Бастьен- Лепажа: «Какая прекрасная любовь на нем изображена». Странно читать комментарии некоторых знатоков, где они все еще в недоумении: таки это признание в любви или расставание двух влюбленных… Картина называется «Любовь»!
Портрет Мухиной отодвигается на весну, хотя он не прерывает работу. Он готов в угле. Но тут – перерыв, хотя приятный: 1 июня 1940 Нестерову 78 лет. Был грандиозный праздник, правда, частным порядком, на его квартире. Пришло огромное число друзей, почитателей, далее цитирую «были тут и ученые, и и писатели, и актеры, народные, заслуженные и другие, были скульпторы, художники, архитекторы, были просто милые люди женщины и мужчины. К 10 часам цветы было негде ставить, комнаты превратились в цветник. Сергей Николаевич сказал горячую блестящую речь. Молодежь ее подхватила криками ура! Комитет по делам искусств прислал поздравление и пожелание, «Всекохудожник» - превосходный набор английских красок. Они были очень кстати, так как мои все вышли».
Портрет Мухиной начинает после Дня рождения красками. Хотел писать еще балерину Семенову, с которой лепила скульптуру Мухина, но получил отрицательный ответ. А работа Мухиной теперь в Русском музее. О портрете самой Мухиной: непременным желанием художника с самого начала было – писать ее во время работы, именно тогда ее простое лицо преображалось в творчестве, становилось вдохновенным, значительным. Это трудная задача для художника, но Нестеров, что называется, не искал легких путей в искусстве. Первый карандашный набросок сделан в той же позе, что и на окончательном варианте. Но там сама скульптура заграждала образ ее создательницы. 25 октября 1939 он говорил Дурылину: «А я начал Мухину. Что-то выходит. Я ее помучил: так повернул эдак. Говорю :
А ну поработайте –ка! Чем Вы обычно работаете?
- Чем придется, пальцем, стекой.
Как принялась она орудовать –вся переменилась. Вот так и буду писать. это куда труднее Держинской. Не оборвусь ли?»
Не оборвался. Хотя Держинская держала позу, а Мухина в упоении работой иногда забывала о Нестерове, руки ее и весь корпус изменял положение, но тот не мешал вдохновению - сам был художник и понимал свою модель. В мае 1940 он гостил в Болшеве у друга Дурылина и всё спрашивал совета, впрочем, заранее зная ответ: « Справлюсь ли? Приниматься ли снова?». После Дня рождения приободрился – как его любят, ценят, ждут новых свершений. И правда, как вспоминает его друг, редко какой работой так был увлечен Нестеров, как этой труднейшей задачей – запечатлеть на потрете того, кто постоянно движется. Была выбрана та скульптура, которая и отражает порыв: фигурка Борея, бога ветра. Гипсовый Борей тоже живет, он готов сорваться и улететь. Вера Игнатьевна держит его в своих рабочих руках скульптора, ибо скульптор это еще и тяжелая физически работа. Руки, руки, опять руки! Как мы помним, неотъемлемая часть портретов Нестерова. Он любил книгу Голубкиной «Несколько слов о ремесле скульптора» и часто в нее заглядывал, особенно сейчас. Дурылин заканчивает описание работы над портретом в своей книге дифирамбом: Портрет Мухиной - вершина советской портретной галереи Нестерова. Могучий ритм революционной эпохи есть внутренний ритм этого удивительного портрета».
Лучше не сказать, все-таки Дурылин был еще и поэт.
48
Гл 48
Щусев. Война. Книга. Смерть.
В сентябре 1940 Нестеров говорит, пока в частной беседе, за вечерним чаем с другом Дурылиным, что хотел бы приняться за новую работу. На этот раз - портрет старого друга, с которым начинали еще в прошлом веке, архитектора Щусева. Помните, как он помог с почти провальным проектом храма в Абастумане? С тех пор дружба продолжалась, то более интенсивная, то менее, но больших недоразумений и тем паче, ссор не было. Есть и фотография, где они стоят бок о бок, оба молодые, элегантные, оба понимающие себе цену. Нестеров продолжал разговор:
«Щусев был как-то у меня. Он рассказывал, шутил, шумел, но так весело, так заразительно, хорошо: стоя, откинулся весь назад, руки в стороны, хохочет. Я и говорю ему: «Вот так Вас и написать!» А он мне: «Так и напишите!» - «И напишу!». Ударили по рукам. А теперь вот боюсь. Я никогда смеющихся не писал. Это трудно, а я стар. А назад идти нельзя. Обещал. Ему скажу как-нибудь: «Мы оба старики. Вам не выстоять на ногах ( я-то уж привык). Я Вас посажу и портрет сделаю поменьше размером. А теперь думаю: писать или не писать?»
Дурылин, конечно, ответил, сподвигнул, так сказать, на новый подвиг. Ну и что, что стар? А энергии хоть отбавляй. Только недавно, в марте 1941, Нестеров был удостоен высокой награды – Сталинской премии за портрет Ивана Петровича Павлова. Тем более, что в планах, как выяснилось, были еще второй портрет Мухиной и портрет Евгения Евгеньевича Лансере. Лето 1941, решение: пока пишу портрет Щусева. Тот сам оставил воспоминания, ибо лето 1941 – это не простое лето. Вот история, написанная самим Щусевым: «22 июня 1941 г. Михаил Васильевич Нестеров утром пришел ко мне на квартиру на Гагаринский пер., д. 25 с твердым намерением начать писать с меня портрет, который задуман был им несколько лет назад. За ним несли мольберт и небольшой холст на подрамнике, а также ящик с красками и любимыми мягкими хорьковыми кистями. Вид у Михаила Васильевича был бодрый и решительный, по обыкновению, мы обнялись, и он, улыбнувшись своей ясной и широкой улыбкой, сказал: «Решил начать, боюсь, что силенки мало осталось, а потому размер холста небольшой, но буду писать в натуру». Действительно, М.В.было уже под 80, он прихварывал, возился с докторами. Писать меня он хотел давно, приходил с альбомчиками в 40-м году, выбирал позы, зарисовывал, но все его что-то не удовлетворяло. Ему хотелось чего-то простого, жизненного, хотелось написать мой смех в разговоре… Как-то раз, перебирая в ящике разные вещи, я наткнулся на два бухарских халата, которые купил в Самарканде в 1896 году во время работ над обмерами ворот мавзолея Тимура, которые я исполнял по поручению Археологической экспедиции. Халаты были новенькие, ярких цветов, при них тюбетейка в тонких белых разводах». Халаты очень понравились Нестерову как яркие оживляющие пятна, и он, выбрав один и обрядив в него, усадил модель. Продолжаю воспоминания Щусева: «Возле меня на столике была поставлена вазочка темной бронзы. Долго усаживались, искали освещение без рефлексов от розового дома напротив, ставили мольберт и холст так, чтобы писать стоя, так как сидеть во время работы М.В. не любил. Не успели начать работу, как вдруг из столовой входит моя жена и говорит нам ошеломляющую новость: немцы ворвались на нашу территорию, разбомбили города и движутся на нас без объявления войны».
Когда-то давно Нестеров, как и многие, был убежден в несокрушимости нашей армии, то же в тех же словах говорил А.Н.Толстой: « наша воля создает великие армии и совершенную красоту». Потому они даже работу не прекратили! Проработал 22 июня три часа, и продолжал в остальные дни: являлся по часам, каждое утро к 11 и работал по 3-4часа. Обратно идти было тяжело, и его кто-то провожал, благо жил он недалеко. Представьте себе, он работал даже под бомбардировками, но на этот раз с портретом спешил, и начатый 22 июня, портрет был закончен 30 июля. Все-таки он был истинный живописец, в данном портрете его необычайно увлек именно этот бухарский халат и тюбетейка. Всё это на портрете красочно, звучно, звонко, хотя смеха-то нет. Какой уж тут смех. Идет война. Уже взят Минск, Киев, в июле Одесса, далее стремительно захвачен Крым. Бесконечные вереницы немецких мотоциклов с колясками движутся непрерывным потоком на восток. Им нет конца, как когда-то чудовищные полчища монгол шли как туча. Испуганный Сталин долго не подходит к микрофону. За него говорит Молотов. Наконец: «братья и сестры… » - именно так, по-церковному, на что, как пишет очевидец Солженицын, многие мужики показывают в ответ на его обращение по радио неприличный жест. Но ведь были добровольцы, скажете вы! Были, и это не монтаж – очереди в военкоматы. Шли вчерашние десятиклассники, шли 16-летние, прибавляя себе год – два. Шли и взрослые, думая, что это ненадолго, месяц- два и «разгромим, уничтожим врага». А потом, уже позже, убегали на фронт от голода – так хоть кормят, даже простому бойцу положен паек с мясом. Так убегали девчонки на фронт, хотя на заводах у них отбирали паспорта – кому он нужен на фронте, этот паспорт! Шли в сандружинницы, подбирать раненых на полях сражений, помогать выхаживать их в прифронтовых госпиталях, где убыль младшего медперсонала была почти как на передовой. 15 октября, как мы знаем из многих источников, Москва готовилась к эвакуации. Что творилось в эти страшные дни! Нестеров никуда не уехал. Говорил за год до войны: «О своем художестве сейчас, на склоне лет, когда деятельность свою я считаю завершенной, я могу спокойно говорить с объективностью: сделано всё в меру отпущенных мне сил. В свое время я много и охотно проработал в области «мечтаний». К той поре нужно отнести «Великий постриг». Картина была задумана в юношеские годы и написана в 1898. За нее я получил звание академика. «Великий постриг» задуман и написан под влиянием Мельникова-Печерского. Сейчас я работаю больше в области портрета, где не чувствую себя как дома. Иногда заглядываюсь по старой привычке на наш северный ландшафт, когда-то воодушевлявший меня на лирический лад».
Да, это правда. Когда он впервые попал на Кавказ, то скучал… по скудной северной природе? Нет! По ее тишине! Кавказ был слишком ярким, слишком резал глаз. А он был «певец тишины», как его окрестили критики. Наверное, они были правы. Нет криков на его полотнах, никто никуда не рвется, есть мечтательность, созерцательность, и это при том, что темперамент у него был взрывной, чуть не холерический, хотя сам себя он считал сангвиником. Когда-то он был ярким передвижником, обличал… Но это прошло, и в этой перемене он винит или благодарит ( ни то, ни другое определение не подходит) раннюю смерть Маши. Он обращается к Богу. Он и раньше был верующим - как все в его среде. Но тут он задумался глубоко и всю жизнь хотел искупить грех брака без благословения родителей, на который он пошел… ради страсти? Нет, это было – и через многие годы он это пронес и понял – чувство необычайной душевной близости с этой девушкой. Юлию Урусман он ни разу в письмах дочери Вере не назвал по имени, только: твоей маме. С Екатериной Петровной они прожили вот уже почти сорок лет, вырастили двоих детей, оба любимые, Наташа и Алеша, но старшая, Оля, еще и выстраданная. Ее отпустили, наконец, из лагеря. Но как она пришла? Калекой! Ковыляя на костылях! В 55 лет! Он немедленно принялся за ее портрет. Там - тяжелый профиль немолодой, растерявшей всю свою красоту – а она была! - уставшей измученной женщины. Портрет этот висит в залах Нестерова в его музее. Не так много было тогда, в начале XX века, музеев в провинции. В Саратове его организовал внук Радищева, чье имя он и носит. Наш, уфимский, был чуть ли не вторым значимым музеем с хорошей коллекцией в том маленьком городке, каковой была тогда Уфа. Сейчас, в 1941, это был глубокий тыл, и музею ничто не грозило, а Нестеров, как утверждают близко его знавшие, не покинул Москву не только из-за возраста, а в убеждении, что победа будет нашей. Ибо мы правы. Он пишет 26 августа 1941 Марии Статкевич: «…от Коки ( Николай Адрианович Прахов, брат Лёли) имею письма частые, у них все близкие на фронте. Ольга с трудом сходит в бомбоубежище. Оно у нас хорошее. Мы остаемся в Москве, быть может, я дней на десять уеду в Мураново и … только. Здоровье мое так себе, годы берут свое. Времена тяжелые, надо их пережить бодро, все силы употребить на это. Написал портрет Щусева. Всем нравится. Не до портретов сейчас. Галерея вся вывезена на восток. Алеша в Болшеве. Здоровье его неважное. Наталья и Ирина служат в хирургической клинике». Другим он пишет то же: «впереди у нас неизвестность. Но с ней надо освоиться. Враг рода человеческого в конце концов уберется «нах хаузе». Дурылину он сообщает, что налеты почти ежедневно, и они все более жестокие. «И все же, - продолжает, - я рад, что не уехал, остался здесь , не двинулся в «дальнее плаванье».
Из художников в Москве остались Щусев, оба Корины, Кончаловский, Юон, Дейнека, Павел Кузнецов, Илья Машков, Бакшеев, Милорадович.Писатель Куприн тоже здесь. Его упоминает Нестеров. Одна из последних покинула Москву Мухина и Сергей Васильевич Герасимов. Молодежь института имени Сурикова «частично отправилась в пешем строю, не рискуя быть высаженной по дороге» - это из письма Евгению Лансере. В июле умерла в Ленинграде Кругликова. Живут - карточки, бомбоубежища, отопления почти нет, в городе затемнение. Это у всех. Чем занят Нестеров? В бомбоубежище не спускается. Читает. Работу художественную вести нет никакой возможности, да и сил и порыва в ней нет. Хотя твердо убежден, пишет об этом в письмах: «Живу надеждой, что мы прогоним врага и супостата в его Vaterland». Более подробно пишет Турчаниновой в Челябинск, в эвакуацию: «Мы предпочитаем меню вегетарианское: картошку, капусту и прочие злаки». Е.И. Пигаревой ( сестра Тютчевых, Николая Ивановича и Софьи Ивановны, внуков поэта) в другом письме: «Говорим о прекрасном Муранове, а на улицах стрельба с раннего утра до ночи, ночью же, как ни странно, я крепко сплю, ни в какие убежища не хожу. Когда бодрствую, читаю много хороших книг». Перечитал Вольтера, Сервантеса, Диккенса «Холодный дом». По «специальности» ровно ничего не делаю».
А что можно было бы делать? Какие картины и где писать? Ходят знакомые, приносят разные слухи. Но, говорит Нестеров, я любитель хороших слухов, и только их ловлю на лету. От знакомых и друзей тоже любит получать похожие на свои весточки: «Ваша, - пишет Дурылину в декабре 1941, - было именно такой, ну и времечко выпало на нашу долю, тут еще япошки с их крохотными островками и аппетитами на мировое владычество. Когда-то им посчастливилось сделать нам большую неприятность. Посмотрим, что сейчас им удастся сделать своим бывшим учителям и их друзьям, обладателям мировых капиталов, но торговали эти годы банкиры чудесно, пусть теперь повоюют так как торговали. Что теперь делается в мире – непостижимо, со дня творения не было такого чудовищного и бесчеловечного кавардака». И это еще он не знает фактически ничего, ибо по радио идут только сообщения о продвижении войск, о смене позиций. Понятно, что никакой полной правды не говорилось и никто в той Москве ее не мог знать. А если бы и узнал – был бы расстрелян как паникер. Пока он возмущен, что немцы не пощадили могилу Пушкина – сам Ленинград уже 3 месяца в жесточайшей блокаде. О каннибализме мы узнаем спустя многие десятилетия. И кто его знает, может, такие тайны не следует раскрывать, ибо вопрос: а ТАК можно? Мы все живем на прецедентах. Суды судили по прецедентам. Говорит с печалью: «последний месяц состарился так, как раньше не было и за годы. Жаль, что прожил больше, чем надо, и не кончил жизнь так, как мечтал, и эти грехи тяготят меня давно»…
Январь 1942 встречен отбрасыванием фашистов от Москвы. И тяжелой болезнью Алеши – туберкулез усилился от плохого питания и холода. Художников в Москве много, и это общение немного утешает. 1 января 1942 случилось –таки: вышла книга Нестерова «Давние дни». Издание Третьяковской галереи, издана прекрасно. А в далекой Уфе сейчас живет бывшая балерина, ослепшая после энцефалита и ставшая скульптором – Полина Горенштейн, взявшая псевдоним Лина По, в судьбе которой принимал участие Нестеров. Москва немного оживилась. И правда, было такое одушевление, как будто уже почти прогнали врага, и скоро всё кончится. Москва живет намного спокойнее, бомбежек почти нет, газеты полны радостных новостей. Первая победа одержана. Крым тоже освобожден! Уже начал работать завод имени Войкова, который делает танки. Никто пока не знает, что буквально через несколько месяцев армия Эриха фон Манштейна снова возьмет Крым, на этот раз на долгие два года. И будет Аджимушкай, и будут другие каменоломни – Центральные, на Партизанской в Керчи, где люди сидели в непредставимых условиях: ни еды, ни воды, холод, вши, и когда вышли через 4 месяца – от 850 – осталось 85. Вышли не на свободу – а в симферопольскую тюрьму гестапо и далее на работу в Германию. А в 1945 – в лагеря: вы же трудились на германский рейх. Пока первая эйфория! Москву, сердце великой Родины, отстояли! Нестерова интересует в эти дни: в каком состоянии уфимский музей, спрашивает об этом племянницу Маргариту Михайловну Облецову. Петру Евгеньевичу Корнилову пишет 20 февраля 1942 (он сотрудник Третьяковской галереи): « Придут иные времена, тогда вспомните: мои картины любят верхний и боковой ( слева) свет и не очень довольны, когда их развешивают против окон. Такой у них нрав». Боже, сколько за этим стоит надежд! Даже не надежд – это нечто далекое и эфемерное ( потому это слово никогда не употреблял Наполеон – он не надеялся, он просчитывал) , а уверенности в близкой победе. Многие тогда так считали – коль Москву освободили, то и победа недалека. Он радуется, что и другие не падают духом: Анна Петровна Остроумова –Лебедева вызывает его восхищение своим мужеством, Петр Евгеньевич Корнилов «изыскивает все способы, чтобы не падать духом», Николай Михайлович Ромадин, живописец, работает, правда, ему всего 41 год. Так прошла страшная зима, наступила весна. В последний ее день, 30 мая 1942 года, когда Нестерову исполнилось 80 лет, он дождался большого торжества в свою честь. В Центральном Доме работников искусств было торжественное заседание, посвященное этой дате. Нестерова наградили орденом Трудового Красного Знамени. Ему присвоили звание заслуженного деятеля искусств РСФСР. Об этом событии есть подробный отчет самого виновника торжества, письмо Корнилову от 12 июня 1942: «Юбилейные дни прошли шумно. 30 мая было торжественное собрание по поводу юбилея. Народа, говорят, собралось много, говорились речи, читали доклады, пели, играли артисты. Председательствовал Храпченко. Присутствовали многие важные персоны ( Ал. М. Герасимов и друг.). В день моего 80-летия собралось у меня много народа, было тесно, было начальство, опять говорили речи, я сидел не больше часа, потом врач меня уложил в постель. Я жестоко устал. На другой день узнал, что правительство дало звание и орден. 1-го получил. И до сего дня шлют телеграммы со всей страны, много писем, есть очень хорошие, среди них Ваше, но есть и смешные, хотя и душевные. Но жизнь прожита, всё кончено, всё сделано во всю силу, что было отпущено, а что сделано плохо или недоделано – прошу простить меня.». Однако грусти больше, чем торжества - звучит как прощание. 1 июня 1942 к нему в дом явилась целая делегация. Запечатлено на фотографии, вызывали корреспондента увековечить знаменательное событие - вручение ордена. Избрали Нестерова еще и почетным членом Союза писателей за его замечательную книгу, где не только его автобиография, написанная с истинным талантом и мастерством, но и очерки о Перове, Чистякове, Крамском, Ярошенко, Сурикове, Васнецове, Ге, Верещагине, Левитане, К.и С. Коровиных, Рябушкине, Рылове, Яне Станиславском - и это всё личные знакомства! А еще об актерах, о писателях, об ученых – с кем тоже были и личные встречи, и рабочие, как с Павловым, но перешедшие в личную дружбу. Он еще успеет поздравить 12 июля своего любимого Павла Корина с его днем рождения, еще успеет выразить свое восхищение Корнилову, написавшему о А.П.Остроумовой – Лебедевой, похлопотать перед писателем Владимиром Германовичем Лидиным о приеме в Союз писателей П.П.Перцова, старого литератора, автора книг «Третьяковская галерея», «Венеция», «Музей западной живописи» и художественно изложенных «Воспоминаний»и другого – К.В.Пигарева, говоря о нем в письме от начала августа 1942: « Он - лучший специалист по Тютчеву, автор книг «Тютчев и дипломатия в царской России» и редактор его советских изданий его книг». Письмо невероятно длинное, полное перечислений даже статей, написанных этими авторами с перечислением всех достоинств их писаний, и какие комиссии они уже прошли, и какие им предстоят, и какие рекомендации от кого они получили. Старался Нестеров не для себя, а для подлинно достойных людей. И только спустя месяц пишет, что прочел и самого Лидина и тоже хвалит, но конкретно, видно, что читал, проникся: «Избранные рассказы» прочел, особенно пришлись по вкусу «Младость», «Ледники», «Рыбаки». Жуткий рассказ «Возвращение Гелы» читаются с большим интересом».
О здоровье - скупо: согласно возрасту, больше полеживаю. Попытки погулять заканчиваются плохо: едва живой возвращается домой. Алеша потерял голос, хотя вернулся из туберкулезного санатория – неужели горловая чахотка? Такая была у художника Николая Ярошенко, тоже рано умершего. Получил приглашение на вечер памяти графика Павла Александровича Шиллинговского, умершего в 1942, а ведь он был на 20 лет моложе Нестерова. Радуется успехам других: Павел Корин написал Александра Невского, образ распространяется во множестве копий: помним сталинскую политику, резко поменявшуюся от интернационализма к русской истории и ее героям, дабы воодушевлять народ на борьбу за свою родину. Еще успевает поздравить 7 октября Дурылина с Сергиевым днем. Поздравление сердечное: «Знаю, что всё идет у Вас из лучших искренних побуждений, которые встречаешь всё реже и реже».
Феде, будущему зятю, сообщает, что кладут его на операцию не позднее 11-12 октября. 10 октября пишет письмо Корину: «Дорогой Павел Дмитриевич! Если успеете к 6 часам сегодня быть у меня с Пашенькой ( жена Прасковья Тихоновна), у слышите пение Обуховой». Надежда Андреевна Обухова, знаменитейшая певица ( 1886- 1861) приехала к нему домой, но в его квартире не было не только рояля, но даже пианино, и она со своим аккомпаниатором перешла в соседнюю квартиру, туда же перешел Нестеров. Воспоминания об том последнем вечере оставила Дулова. Они не напечатаны, но в рукописи есть. Был он уже очень слаб, да и Обухова была немолода. В благодарность художник велел снять со стены картину и подарить на память.
Поедет он в Боткинскую больницу, из которой .уже не вернется: 18 октября в первом же инсульте наступит смерть.
Нестеров похоронен на самом престижном, как теперь принято выражаться, Новодевичьем кладбище. Под одним надгробьем лежат «Михаил Васильевич Нестеров, родился 1 июня 1862 скончался 18 октября 1942. Алексей Михайлович Нестеров. Родился 10 апреля 1907 скончался 8 ноября 1942». Ниже надпись на том же памятнике «Ольга Михайловна Нестерова- Шретер. 1886 – 1973. Виктор Николаевич Шретер. 1885-1938. Ирина Викторовна Нестерова- Шретер. 1918- 2003».

Другие статьи в литературном дневнике:

• 26.01.2026. 15 16 47 48
• 25.01.2026. 1234 8 исп
• 09.01.2026. 43
• 06.01.2026. 42
• 01.01.2026. 30 31 26450зн 41 174450