Павлов. Корины
Как писал Нестеров? Он говорил, что только когда в уме сложилась вся картина, он приступал к работе – искал подходящую натуру, начинал писать этюды. Не любил никаких перекрашиваний, перемазываний, «кухню на холсте не устраивайте» - таково было требование, прежде всего к себе самому. Интересно, что он писал о самом себе как о художнике. Турыгину: «Теперь о твоих тяжелых обязанностях – о том, что написать тебе о Нестерове ( была такая просьба к Турыгину – писать воспоминания о друге – Н.Т.). Мне, Нестерову, о себе говорить не так просто. Однако с уверенностью могу сказать, что в чем хочешь можно увидеть влияние на Нестерова Васнецова, только не в технике. Тут все с самого начала, с «Пустынника», с «Варфоломея», иное. Мы оба «техники» не бог весть какие, но совершенно разные. И здесь меня в Васнецове ничто не поражало, ничто не привлекало. Привлекало лишь в дни Владимирского собора и перед ним – одухотворенность, его поэтический замысел, но и они в ответственных моих вещах иные, я больше лирик, он – эпичен. Во Владимирском соборе я временно принял стиль стенной живописи, подход, разрешение (внешнее), ранее меня найденное, где-то подсмотренное Васнецовым. С Марфо-Мариинской обители я и в этом был совершенно свободен, нашел свой подход. Что же касается картин, то в них, начиная с «Христовой невесты» и до конца, и технически, и в стиле, и в духовном своем ощущении был совершенно свободен от Васнецова, и он мне ничем не мог угрожать, импонировать».
Турыгин пишет о Нестерове, а Нестеров пишет свои «Воспоминания», в 1927 дошел уже в воспоминаниях до 1897.
Профессор Северцов, которому очень понравился его портрет, а с ним Юлий Михайлович Шокальский и Александр Александрович Борзов стали наводить на мысль, что серию портретов ученых следует продолжить, и следующей кандидатурой предлагали Нестерову – писать Ивана Петровича Павлова. Приносили его фотографии. Понадобилась личная встреча. Она-то и решила дело. Послушаем самого Нестерова, ибо он написал очерк, который так и называется: «И.П.Павлов»: «О Павлове я знал давно, знал от его приятелей-сослуживцев по Военно-Медицинской Академии. В последние лет 10-15 имя Ивана Петровича, его исключительное положение, его «линия поведения» в науке и в жизни становились легендарными. И вот с этого-то легендарного человека мне предлагают написать портрет. Нас сватают, показывают мне его портреты. Я смотрю и не нахожу ничего такого, что бы меня пленило, раззадорило. Типичное лицо профессора, ученого, лицо благообразное… и только. Я не нахожу в нем признаков чрезвычайных, манящих, волнующих мое воображение, и это меня расхолаживает». Далее он говорит о лицах Льва Толстого - видел уже перед визитом к нему портреты Ге, Крамского, читал его романы, знал Менделеева с его характерным незабываемым лицом, в лице же Павлова ничего подобного не находил. «Не считая себя опытным портретистом, не решался браться не за свое дело и упорно отказывался. Но Северцов сообщил, что со стороны Павлова препятствий нет, он согласен позировать. Дело остается за мной. Я набрался храбрости и дал согласие поехать в Ленинград. Было лето 1930. Июль. Я остановился в «Европейской», позвонил к Павловым, меня пригласили в 5 часов к обеду… вот дом Академии наук на 7 й линии Васильевского острова, вхожу по старинной лестнице времен николаевских. Звоню, открывают. Дома меня встречает небольшого роста, полная, приветливая, несколько старомодная старушка: это жена И.П., Серафима Васильевна… не успел я осмотреться, ответить на приветствие супруги, как неожиданно, с какой-то стремительностью, прихрамывая и громко говоря, появился из-за рояля и сам легендарный человек. Поздоровались, и я вдруг почувствовал, что с этим необычайным человеком я век знаком… я был сразу им покорен, более яркой особы я и представить не мог. Страстная динамика, внутренний напор, ясность мысли, убежденность делали беседу с ним увлекательной. Я не только слушал, я и вглядывался в него. Он, несмотря на 81 год, на седые волосы, казался цветущим, очень моложавым. Казалось, я начинаю видеть «своего Павлова». В общем, обоюдное согласие пришло, и Нестеров взялся за палитру. Недели через три портрет был окончен, показан близким, находили его похожим, решено было его приобрести для Института экспериментальной медицины.
В 1930 Нестеров, потерпев, как он сам считал, неудачу с двойным портретом Тютчевых, задумал портрет братьев Кориных. Он их обоих любил, а Павла особенно, потому что сам выбрал его в помощники, долго с ним работал в Киеве и если не считал своим учеником, говоря, что он вообще не учитель, то ценил и как художника, и как человека. Они оба были из тех иконописцев, которые веками писали в Палехе иконы, истово веруя и считая, что без веры иконы не пишутся. Павел и пришел к Нестерову как копиист во Владимирский собор, но, как в свое время Нестеров, быстро показал, что способен на большее. Оба брата были яркими индивидуальностями, любили друг друга, хотя по темпераменту были разными. Павел, который был старше всего на 3 года ((родился 7 июля 1892), успел поучиться в МУЖВЗ у К.А.Коровина, С.В.Малютина, Л.О. Пастернака. Александр ( 20 октября 1895) учился уже во ВХУТЕМАСе у Ильи Машкова, которого самого изгнали в свое время из МУЖВЗ. Несмотря на разные школы, оба потом стали замечательными художниками и реставраторами, Павел, входивший до революции в Союз русского народа, особенно тяжело переживал случившееся с его родиной, в 1966 подписал письмо Брежневу о недопустимости реабилитации Сталина. В его (находящемся нынче на длительной реставрации Доме-музее) стоит как памятник эпохи белое полотно задуманной еще во время похорон Патриарха Тихона картины «Реквием. Русь уходящая», но так и оставшейся лишь в многочисленных этюдах. И здесь помог Нестеров. Его духовник митрополит Трифон дал наказ идти позировать художнику как «за послушание». Так были написаны настоящие, но поистине уходящие типы служителей русской церкви. Горький же посоветовал изменить название на «Русь уходящая», и только так она могла экспонироваться, хотя и в незаконченном виде, как якобы осуждение старой отсталой Руси, погрязшей в суеверии. 26 декабря 1927 Нестеров пишет Павлу Корину:
«Дорогой Павел Дмитриевич!
Поздравляю Вас с успехом, с продажей картины в галерею. Рад за Вас очень! Вот Вы и признанный художник, и я дождался этого дня. Когда Вы узнаете, что галереей деньги получены, и когда их начнут выплачивать, прошу Вас тотчас же дать мне об этом знать, чтобы Праховы и Васнецова не прозевали этот момент и успели бы получить что им следует».
Речь идет о картине «Палех», которую купила Третьяковскаая галерея.
Решив написать портрет братьев Кориных, Нестеров в их лице видел радостное явление русской народной жизни, как пишет Дурылин. А сам Нестеров был для художников всего Палеха – гордостью. Но и Нестеров давно приметил обоих талантливых братьев, к тому же серьезных, старательных, чистых помыслами и думами. Они стали постоянно видеться, разговаривать, затем, с их взрослением, и вместе размышлять над путями русского искусства в непростое время. Павел Дмитриевич, как мы помним, сделал лучшую копию главной картины Александра Андреевича Иванова, а Александр – «удивительную», по словам Нестерова, копию «Мадонны Литты» Леонардо да Винчи. «Копия такова, что те, кто видал много копий по заграничным музеям, уверяют, что лучшая и совершеннейшая – только что сделанная Кориным- младшим. Ее техника равна тому содержанию, тому высокому смыслу, что вложил в нее Леонардо да Винчи». Но и братья высоко ценили Нестерова. Вот отрывок из письма П.Корина из Рима от 1935: «Михаил Васильевич, каждый день, здесь мною проведенный, я ценю как величайший дар, как величайшее счастье. В 1911 году мне, палешанину- иконописцу, выпало большое счастье встретиться с Вами, Вы бросили мне в душу Ваш пламень, Вы виновник того, что я стал художником. От всей души, отсюда, из Рима, Вас благодарю». А вот как вспоминал Нестерова Александр, младший из братьев: «Михаил Васильевич заходил к нам на чердак на Арбате, помещение очень удобное для работы. Мы обставили его по своему вкусу. Комнаты украшены античным гипсами: Венера Милосская, Лаокоон, Боргезский боец, на стенах укреплены плиты фриза Парфенона, висят древние иконы, на столах установлены рукописные и старопечатные книги, лежат папки с древними иконописными рисунками, среди них рисунки наших прадедов и всякие старинные вещи, привезенные из Палеха. Михаилу Васильевичу нравилось у нас. В начале 1930 года Михаил Васильевичу не раз говорил, что ему хочется написать нас, братьев, вместе с нашей обстановкой». Дурылину он тоже пишет об этих планах: «Ах, молодость! Ее контрастность со старостью, с 69 –ю годами, так чувствуется сейчас, когда набухают почки, появится новая жизнь… хорошая пора юности, грустна она у тех, что уходят. Перейду к Вашему молчаливому другу ( о себе опять в третьем лице – Н.Т.). Он хотя и киснет, но искра жизни где-то там еще, очевидно, в нем теплится. Хвастается, что не сегодня-завтра начнет писать двойной портрет с братьев Кориных. Я говорю ему, что трудная тема, а он свое: «Ну так что же, что трудная, зато интересная. Один ему кажется каким-то итальянцем времен Возрождения, другой – русак-владимировец с повадкой Микулы Селяниновича, с такими крупными кудрями». Он с первой встречи назвал Павла сошедшим с фресок Доменико Гирландайо, а это 15 век, а Александр, стало быть, похож на русского богатыря. Как всегда, сначала всё было выношено в душе художника ( помните, «никакой кухонной стряпни на холсте»), никаких поисков в процессе. 29 апреля он пришел уже с готовыми этюдами- эскизами, сделанными акварелью. Вопрос был: что держит в руке Павел, показывая младшему брату? Сначала это была статуэтка, потом остановились на вазе. Сами герои одеты в черные рабочие блузы, Александр держится руками за поясок в манере Льва Николаевича Толстого. Показав эти два эскиза, Нестеров тут же приступил к делу, которое сам считал решающим для портретиста: рисунок их голов. Павел Корин - в профиль, профиль этот благороден, чтобы не употреблять слово, пригодное для коней и псов: породист. «Когда был приготовлен холст, Михаил Васильевич все нарисовал углем, закрепил рисунок и начал писать, - цитирую по рассказу Александра, - Работал стоя, то отходя от холста, то словно набрасываясь на него. Во время работы дважды менял очки, говоря: Плохо вижу. Работая со мной, говорил: Ваше лицо для меня особенно трудно. Мне надо докопаться и выразить то, благодаря чему Вы написали Вашу «Мадонну». Построить двойной портрет по вертикали – считается технически трудной задачей, но Нестеров с нею отлично справился. Портрет не распался на два, как было с Тютчевыми. Но там была проблема в самих родственниках, совершенно не похожих внутренне, не близких друг другу, и чуткий художник не мог лгать – он это почувствовал. А братья Корины были не только братья – они были друзья, единомышленники. Потому так оба едины в порыве рассмотреть, понять загадку красоты древнегреческой вазы. Да, они разные по темпераменту, но они оба – прежде всего художники. Взоры их прикованы к прекрасному. Так было и в жизни. Тут не надо было придумывать и сочинять. Портрет удался, и это поняли сначала все трое, а потом и многочисленные зрители. Грабарь высоко оценил это произведение: « При виде этого портрета невольно приходила в голову мысль – вот произведение, достойное Эрмитажа и Лувра, но ни в чем не повторяющее старых мастеров – современное и советское». Добавлю, что когда в 1932 была организована выставка «Советское искусство за 15 лет», Нестеров, настойчиво уговариваемый принять в ней участие, выбрал для экспозиции именно этот портрет.
Еще про Павлова. На первом портрете он погружен в чтение. Лицо его свежее, вид бодрый, а за окном такая же свежая молодая зелень, что очень гармонирует с обликом ученого. Приехала в Колтуши, где была его научная станция, супруга с сыном. Им портрет понравился, как и герою. А сам Нестеров жаловался: «Левая рука болит, не знаю, что с ней делать: то ли по совету Павлова купаться в любую погоду, то ли в чурки играть». Хорошо, что не делал ни того, ни другого. В юбилей своего 85-летия Павлов получил в подарок повторение своего портрета. Летом 1933 и 1934 Нестеров опять гостил в Колтушах. Он вспоминал это время как приятное и полезное: «Весной 1933 Иван Петрович пригласил меня приехать погостить у него в новом доме. В июле мы снова встретились. Иван Петрович выглядел бодрым, жизнь вел деятельную, те же привычки, занятие, купанье утром, «чурки», разговоры, чтение, споры об искусстве. Так прожил я две недели. Пора было ехать домой. Летом 1934 я снова был приглашен погостить, приехал туда в июле, нашел много нового. Теперь там собиралась вся семья. Были тут и обе внучки Милочка и Манечка. В то лето Иван Петрович изменил давно заведенный порядок: он не купался, не играл, он много занимался умственным трудом, мало отдыхал, что тревожило его близких. Боялись за его зиму, и не напрасно». Далее перескажу кратко, дабы не утомлять ненужными подробностями. У ученого появилась новая страсть – пчелы. Беспокоились, как бы они его не закусали, но он отвечал, что, наблюдая их жизнь, он понял их ум: они никогда не кусают, если чувствуют, что пришел не враг. В доказательство энергично стучал по столу кулаком – это был его любимый жест, и он потом вошел в самый знаменитый его портрет. В одно прекрасное утро он явился с отеком под глазом. Семья тактично промолчала. На другое утро появился еще отек, скрыть уже было невозможно, и Павлов объяснил: «Не все пчелы умные. Попалась глупая». Что-то много их стало попадаться. Наконец пришлось признать, что ничего они не понимают. Да и он в их пчелиной жизни тоже. Нестеров тем временем его постоянно зарисовывал, его, теряющего, по его же словам, оперение – внешнюю привлекательность, которая под старость, как считал Павлов, и не нужна. Нужна мудрость, ибо усиливается умственная и духовная жизнь. Полюбил он Нестерова. В доказательство - письмо от конца сентября 1934 после посланного Нестеровым поздравления и подарка к 85-летию:
«Дорогой Михаил Васильевич,
от души говорю Вам с Екатериной Петровной спасибо за теплый привет к моему 85-летию и за Ваш подарок. Счастлив, что и в старые, конечно, остывающие годы могу еще внушать к себе дружеские чувства. Дай вам бог еще долго находить радость в Вашей художественной творческой работе, а я все еще в моей научной работе переживаю неувядающий интерес к жизни.
Ваш Ив. Павлов»
В марте 1935 Нестеров узнал о болезни. Тревожился. Но Павлов перенес полет в Лондон на научный съезд. В Ленинграде начинался конгресс физиологов со всего мира, затем банкет в Кремле. Павлов посетил квартиру художника на Сивцевом Вражке. Нестеров приступил к новому портрету. Он, как считает сам художник, был более удачным, чем первый. Находят его более похожим. Именно за него через 6 лет, 15 марта 1941, художнику присудят Сталинскую премию первой степени. Заканчивает свой очерк Нестеров так: « Всеволод Иванович был секретарем Ивана Петровича (добавлю, что он был и его сыном. Н.Т.). По приезде узнаю, что он заболел. От Ивана Петровича скрывали, что у больного рак печени. 20 сентября (1935) мы отправились навестить больного. Иван Петрович шел в летнем пальто, он ходил в нем обычно до декабря, когда менял его на демисезонное. Я прощался с ним, не думая, что простился навсегда. Вечером я уезжал в Москву. Иван Петрович впервые за время нашего знакомства поцеловался со мной старческим поцелуем – прямо в уста. Мог ли я думать, что в этот миг я слышу столь знакомый, бодрый, молодой голос Ивана Петровича, вижу его в последний раз в моей жизни…». Знаменитый портрет – это тот самый, где Павлов изображен со сжатыми кулаками, энергично стукнувшими о стол – его любимый жест в споре. Добавлю, что в августе 1935 Павлов возглавлял XV Международный конгресс физиологов в Ленинграде. Для последнего портрета художник искал обычное место, стараясь не превратить портрет в парадный. И такое место было найдено. Продолжаю цитировать очерк: «Во время утреннего чая приходит заместитель И.П. по биостанции Виктор Викторович Рикман, спокойный, вдумчивый, ценимый И.П., остается с докладом, потом идет общая беседа и я вижу, что никто так умиротворяющее не действует на И.П., как Рикман. Не согласится ли он сидеть во время наших сеансов за столом, беседовать с ним? Согласие было получено. На столе левкои, любимые цветы И.П.. Чем дальше, тем беседа делается оживленнее. Уголь мой скользит, я хочу скорее оформить мою мысль. Зарисовываю его жест, рискуя вызвать недовольство окружающих. Ничуть не бывало – все одобрили. Жест остался. Портрет почти закончен, голова вышла. Бьюсь над руками характерными, а старик бедовый, сидеть смирно не может». «73-летний мастер, работая в невероятных темпах, трудился над портретом больной, в гриппе, дорабатывался до головокружения», – это уже пишет Дурылин. Единственное, что его огорчало как художника – за окном был городок, научное детище Павлова, а Нестерову хотелось местного пейзажа, а не этих стандартных коробок- домиков. Но знал, что огорчит модель и не спорил. Вскоре после кончины Павлова в феврале 1936 Нестеров написал еще один портрет ученого – литературный – очерк о нем. Теперь каждый из них украшал посмертное издание трудов ученого: там стоял на обложке его портрет, а любая книга о Павлове кончалась тогда очерком Нестерова.
Гл 30
Портреты детей и первый автопортрет
Глава будет не про чужих детей. Чужих, но написанных так, как будто они родные, умел и любил писать Николай Петрович Богданов – Бельский. У Нестерова такого рода картин практически нет. Но он писал своих, и особенно охотно именно теперь, после революции. Иногда пишут о Нестерове те, кто его не изучал, а прочел краткую биографию: до революции монашенок да святых писал, а после революции быстро перестроился – начал портреты знаменитых писать.
Мы еще подробно поговорим на эту тему: каких именно знаменитых. Нет у Нестерова ни одного портрета Ленина, Сталина, Кирова, Ворошилова – никого из вождистского паноптикума. Хотя Сталина ему даже предлагали писать. Отказаться, хоть под каким предлогом от такого предложения – нелегкая задача. Алексею Максимовичу Горькому ее было так и не под силу решить…
Конечно, самой любимой, потому что самой выстраданной, была Ольга (1886-1973). Пусть читатели не думают, что коли жизнь была длинной, стало быть, неплохой. Сначала младенец в семье тети и дяди Кабановых, затем взяла на воспитание сестра покойной жены, петербургская барыня Елена Ивановна Георгиевская. Обстановка в ее семье при близком знакомстве Михаилу Васильевичу не понравилась: он вырос в строгости, в православной вере, а их излишняя «светскость», в дурном смысле слова, ему сильно пришлась не по душе, и он отвез дочь в Уфу к своим родителям и незамужней сестре, где она провела шесть лет, с 5 до 11. Но что могла дать провинциальная Уфа дочери знаменитого художника? Кроме того, он действительно сильно по ней скучал, это чувствуется по бесконечным письмам любимой Олюшке. Решил, что учиться она должна в лучшем заведении и жить в одном городе с ним – так выбрали Киев, Институт благородных девиц. О ее болезни, угрозе потери слуха, множестве операций и бесконечных заграничных курортах уже писала - страх потерять любимую Олюшку долго не отпускал. Вот она на фото, 12-летняя девочка, остриженная после операции, но веселая и довольная, стоит рядом с щеголеватым молодым папой – ему 36. Вот ее портрет - она в кресле, бледная, еще не совсем выздоровевшая – 1905. Ей 19 лет. Вот что писала сама Ольга об этом портрете: «написан он во время мучительных головных болей и между двумя трепанациями черепа. Отец будто умышленно подчеркнул болезненную бледность, бесплотную худобу фигуры, прозрачность рук. Не была я такой даже перед операцией. Вы хорошо знаете, что в своих изображениях женщин отец всегда предпочитал моменты душевного одиночества, грусти и обреченности». На следующий год пишет самый знаменитый ее портрет – «Амазонка». В костюме для верховой езды, с хлыстом в руке дочь только что вернулась с конной прогулки. Именно этот момент очень понравился художнику, и он попросил Ольгу позировать. Этюды писались в Уфе, а закончена большая картина размером 175 на 86,5 была в Киеве, и фигуру пришлось дописывать с Екатерины Петровны, супруги, благо она тоже была высокой и стройной. Картина в Русском музее. Она признана шедевром, и не только по технике исполнения, а потому, что выходит за рамки портрета одного человека, а становится как бы портретом поколения. В Уфе в художественном музее в залах Нестерова есть портрет Ольги Михайловны, написанный в 1941. Тогда ему с помощью Екатерины Павловны Пешковой, а ей через Красный крест, и с помощью Павла Дмитриевича Корина, писавшего в то время портрет Алексея Николаевича Толстого, удалось добиться освобождения «жены врага народа В.Н.Шрётера» - дочери Ольги, которая находилась в «АЛЖИРе» - Акмолинском лагере жен изменников родины. Ей всего 55 лет, но выглядит она намного старше. «Тяжелое» лицо в профиль, потухший взгляд. Писать ее в полный рост уже не было возможности – она бы столько не смогла простоять, вернулась калекой на костылях, а потом всю оставшуюся жизнь страдала хромотой.
Вторая дочь Вера, в отличие от Ольги, называет Михаила Васильевича неизменно папой, а не отцом, хотя о ней в письмах мелькнуло лишь в 1920 в связи с ее замужеством тоже на Кавказе, где в то время жил и сам Нестеров с семьей. Ее он тоже писал, но, как она вспоминает, был постоянно недоволен и ею, и портретом, который писался так долго, что начавшись в цветение яблонь ранней весной, кончился чуть не с осенними холодами. Пришлось заменять пейзаж и одежду, накидывать на плечи пальто коричневого цвета, что не добавило яркости, а для оживления сунуть в руки жалкий букетик полевых цветов. Это 1924 год . Вот как рассказывала сама Вера Михайловна Титова ( фамилия по второму мужу, после ранней смерти первого она осталась вдовой) об этом портрете: «Начал он его летом 1922 в деревне Зайцево у художника Бакшеева на даче. Папа задумал писать меня в белом платье на фоне распустившихся яблонь, но из этой затеи ничего не вышло: папа никак не мог уловить моего лица, которое, по его словам, так ему было близко и понятно. А приступая к нему, он всегда со скорбью говаривал мне: «Почему ты мне не даешься? И если бы ты знала, как трудно тебя мне писать и как я хочу преодолеть эту трудность и не могу». Работая над моими портретами, как первым, так и вторым, он всегда был до крайности напряжен, безумно уставал, и, кончив сеанс, я видела, как его нервы были напряжены до крайности. Во время работы он раздражался, и мне порядком от него доставалось. Мне бывало его бесконечно жаль, и его неудачи в работе невольно передавались мне. Я сидела на сеансах грустная со скорбью на лице. Папа писал меня, вернее, мое лицо, без конца – во всяком случае, больше месяца. Предполагаемые яблони давным-давно отцвели, распустились на полях цветы, и папа решил дать мне в руки букет полевых цветов, но, увы, и этому не пришлось осуществиться. В один из сеансов, сидя в легком белом платье, я так простудилась, что пришлось ставить горчичники. Папа, опасаясь за мое здоровье, решил надеть на меня пальто, и оно, конечно, изменило картину всего портрета, а лицо всё не давалось. Был момент, когда, отчаявшись, папа совсем решил оставить писать. Я еще более стала грустна, и если он продолжал его, то только для моей матери, не хотя ее этим обидеть. Портрет был закончен. По счету я и не помню, какое количество сеансов было на него потрачено, но я, по словам папы, «сижу на скамейке как галка с разинутым ртом». Опущенная рука держит одинокий полевой василек вместо предполагаемого букета полевых цветов. Папа считал портрет формально похожим, но и только». Но картину «без души», как он это называл, сам Нестеров никогда не считал удачей. Фигура, по словам Дурылина, кажется случайно вписанной в пейзаж. Потерпев неудачу в первый раз, художник не отступил от трудной модели и стал обдумывать другой ее портрет. Еще один ее портрет написан четырьмя годами позже, в 1928, размер 96 на 107. Вера в белом бальном платье сидит на роскошном диване, вся порыв, вся полет - словно сейчас очередной кавалер, записанный в очередь в ее бальную книжечку, закружит ее следующем вальсе. Ничего этого в действительности не было - ни бала, ни вальса. Был чудом оставшийся старинный диван, позировала она не в Благородном собрании, а в музее. Но ощущение воздуха, полетности в нем есть, несмотря на опущенный взгляд молодой очень привлекательной женщины с изящным острым носиком, длинной шеей, которую удачно подчеркивает большое декольте. Что же пишет сама Вера об этом портрете: «Не желая мириться с неудачей ( первый портрет 1924 года сам художник считал неудавшимся), он вторично начал с меня портрет. Но лицо, лицо опять не дается папе. Оно грустно и идет вразрез моему наряду. Папа и на этот раз был недоволен собой, но писал его с бОльшим подъемом, чем первый портрет. Доставалось мне жестоко во время сеансов, заслуженно и не заслуженно, а также почти и всем, кто попадался под горячую руку. Сравнивая эти два портрета, надо сказать, что первый портрет лицом более похож, но он будничный и, по словам папы, скучный, а второй нарядный и праздничный, но менее напоминает меня. Но папа считал оба портрета неудавшимися». Ругал Веру, что плохо позирует, но она везде отмечала, что папа их очень любил, что мама осталась его другом. Ее - верю. Вот как он описывает свою среднюю дочь: «Вера служит в одном учреждении с Шрётером и недурно зарабатывает. Она очень способная и милая. Мечтает учиться у Мордкина (Мордкин Михаил Михайлович, 1881-1944, артист балета, балетмейстер, педагог) и как знать, может быть, что-нибудь из этого и выйдет». Прожила Вера Михайловна почти 100 лет, именно ее дочери Титовы Мария Ивановна и Татьяна Ивановна приезжали в Уфу на полуторавековой юбилей своего деда в 2012. Теперь и внучек нет в живых. Наташа, младшая дочь, прожившая 101 год, наверняка тоже была любимицей. В письмах отец всегда отмечает ее живой ум, ее подвижность, ее энергию, и видит в ее сангвинистическом характере большое сходство с собой, а отличие от неповоротливого Алеши. Кроме того, Наташа хорошо училась, окончила гимназию, Алеша, в отличие от нее, учился не так успешно, в четвертом классе с переэкзаменовкой на осень «лезет в пятый класс». Наташа, как и старшие дочери, тоже была красивой, и на ее портреты даже постороннему человеку приятно смотреть. Начнем с самого первого – в 1908году Нестеров расписывал Марфо-Мариинскую обитель, в ее трапезной - уже описанный в предыдущих главах «Путь ко Христу». Маленькая 5 –летняя Наташа на руках матери, Екатерины Петровны. В 1914 он пишет настоящий большой, 107 на 97, портрет 11-летней дочери, она сидит на скамейке, синее короткое платье, оставляющее голыми скрещенные ножки, в руках книга, которую она внимательно читает. На изящной скамейке со спинкой балясинами рядом с девочкой лежит собранный ею маленький букетик желтых полевых цветов. Такой милый, трогательный портрет мог написать только любящий человек. Теперь портрет находится в Киеве, где и жила семья до переезда в Москву. Вот самый знаменитый – «Девушка у пруда». Тут Наташе 20лет. 1923. Скамейка, скорее лавка - грубо сколоченные доски без спинки. Наташа, красивая, изящная, юная опять в синем, но уже длинном платье, подхваченном белым платком и такой же белой шапочке. И вид одинокой девушки у заросшего пруда, и убогая скамейка – все грустно, и девушка тоже грустна. Что о портрете сказал сам художник? «… портрет Натальи на воздухе. Вышел, говорят, не хуже, чем в молодые годы, свежо, нарядно. Она сидит у пруда в серый день, в голубом платье типа «директории», в белой косынке на плечах и белой шляпе соответствующего фасона. В целом получилось нечто вроде Шарлотты Корде! ( Наташка сильно вытянулась и становится красивой, хотя, несмотря на почти двадцать лет, еще очень девчонка)». Хотя именно о ней сказал Горький: «О каждой нестеровской девушке думалось: она в конце концов уйдет в монастырь, а эта девушка (подразумевается: наша, советская) - не уйдет. Ей дорога в жизнь, только в жизнь». И он прав. Не ушла. Вышла замуж за ученого –пушкиниста Михаила Дмитриевича Беляева, создателя, наряду с П.Е. Щеголевым, музея Пушкина на Мойке, 12 и его первого ученого хранителя, а затем заведующего Литературным музеем Пушкинского Дома АН СССР. Пушкинистов арестовали, но Наташа на себя грех не взяла – их развод был раньше ареста, в лагерь она ездила навещать бывшего мужа с Ириной Щеголевой, во втором браке Альтман. Вторым ее мужем стал в 1945 художник, ученик Нестерова, сын философа Булгакова Федор Сергеевич.В детстве он шутливо называл детей – дядя Наташа и тетя Алеша, почему – легко догадаться.
Мишу, старшего сына, он упомянул только раз в связи с его ранней в 19 лет смертью от сыпного тифа в 1920: «Михайло умер от сыпняка в Казани, когда был курсантом». Его портретов нет. Алешу он много раз писал. Прежде всего – это тот мальчик в лапоточках, который с кузовком шагает впереди всей толпы на главной картине художника – «Душа народа. На Руси». Это 1916 год, Леше 9 лет. Писал он его и 12-летним мальчиком со склоненной над книгой головой, в 1921 –писал с него юношу, играющего на свирели, и так он появлялся не один раз на картинах 1921-1923 годов. Картина «Вечерний звон», 1922. Там он – крестьянин на пашне. На всех искал черты типичного русского мальчика, паренька, юноши, живущего вдумчиво, поэтично. Сын по-своему был поэтом, чувствовал грусть далеко уходящих в простор степей - он стал по специальности коневодом. Как художник, он восхищался его необычным лицом, в котором не было «красивости», но было своеобразие и не было тусклости. Им можно было не любоваться, но не заметить было нельзя. Он имел лицо, которое оценил бы и Рембрандт: сумрачное и неповторимое.
Он единственный остался у него из трех сыновей: старший сын от Юлии Урусман Михаил погиб в 1920, средний, Федор, умер новорожденным, Алексей, единственный от Екатерины Петровны, болел туберкулезом, прожил всего 35лет , но слава богу, его смерть Нестеров не застал - он умер через 3 недели после отца, 8 ноября 1942. У него на всех портретах, кроме детского, и смуглое, и сумрачное лицо. Этюд 1919, где Алеше 12 лет, являет нам мальчика в белой панамке. Да, постимпрессионизм. Да, напоминает Поля Сезанна по манере. Но нам-то не этих объяснений хотелось бы. То, что увалень, то, что не похож на быструю подвижную худенькую Наташу – это так. Впрочем, тут он еще мал для того, чтобы делать выводы о его характере по его лицу. Однако сам Нестеров считал его внешность яркой, необычной, и так и старался его изобразить: на портрете 1931, где ему всего 24 года, он выглядит взрослым мужчиной. Объясняют это тем, что он только что вернулся из трудной командировки. Вот рассказ матери, Екатерины Петровны: «Сын вернулся из командировки от Зоотехнического интститута, измученный, изголодавшийся, он сидел в нашем черном кресле у стола. Михаилу Васильевичу понравилось освещение и его цвет лица, и он написал этюд в несколько сеансов – 3-4, не больше 5». Вид и в самом деле у него усталый, даже болезненный. Но хотя сам художник обратил внимание на освещение, ему очень не понравилось, когда кто-то из ценителей похвалил портрет именно за освещение. Разве он искал освещение? Он искал правду! Однажды некий меломан так похвалил аккомпанемент в шубертовском «Лесном царе» - «О, ясно слышу топот копыт», на что Лист, сделавший переложение для фортепиано, строго заметил, что писалось это глубоко трагичное произведение на слова Гете совсем не для того, чтобы похоже изобразить цокот коня. Портрет 1933 являет нам Алексея в испанском костюме. Тут воля живописности: шляпа, рубаха, куртка, перстни. Сам Нестеров считал внешность своего сына очень интересной, своеобразной. Наверное, потому и одел его в испанский костюм. Его то ли землистое, то ли смуглое лицо и вправду производит впечатление. Только вот какое? Честно сказать, не самого приятного свойства. Сравните с портретами Ивана Глазунова в детстве и юности, примерно в этом же возрасте.
По поводу определений критиков и искусствоведов: вряд ли сам художник думал: дай-ка я напишу портрет в стиле постимпрессионизма. Есть другое: хочется пробовать новую технику. Об этом подробно написал Грабарь: «Технически картина была задумана чрезвычайно сложно, со специальной подготовкой под лессировку каждого отдельного куска, различного по цвету и фактуре. Написанная темперой, с последующим покрытием лаком, картина имела успех в кругах мюнхенских художников. В Москве картина не была удостоена премии, которую получил Татевасьянц. Она показалась странной и непонятной, хотя исполненной умело и интересно. Ее воспринимали как чужеродное тело, неожиданно явившееся на русскую почву. Серову она понравилась». У самого Нестерова таких откровений нет. И предыдущий термин - импрессионизм – придумали и ввели, как известно, не сами художники. Меняются приоритеты, меняется техника живописи – это не музыка, где все те же 7 нот. Академизм вырождается в маньеризм, барокко - в рококо. Европа в начале века открывала для себя Восток - Японию, и это наложило отпечаток на ее искусство. Когда Дебюсси ввел малую секунду - это добавило такой восхитительной пряности! Он же решился музыкой передать живопись: «Девушка с волосами цвета льна», «Сады под дождем»… Скрябин пошел далее: объединить все искусства и перейти в другое, божественное состояние. Жаль, что в нынешнем музее Скрябина больше нет записи «Предварительного действа».
Любой художник обязательно напишет себя, любимого. Во-первых, где начинающему искать натурщика и платить ему. Во-вторых, лицо, вначале показавшееся интересным и заслуживающим быть запечатленным, при более близком знакомстве с его обладателем может разочаровать. В-третьих, интересно изучать самого себя и смотреть, как ты сам меняешься с годами. Нестеров здесь не отошел от традиции. В Уфе в художественном музее его имени есть первый написанный им в 16 лет портрет старика. Это вполне законченное произведение. Холст, масло. Такого нет и у Пикассо в его зрелые годы. Правда, последний объяснял так: мог бы, но не хотел, и даже еще более грубые откровения в его дневниках По этому поводу тоже есть интересное свидетельство Грабаря:«…в нашей русской колонии ( в Мюнхене. 1899. Н.Т.) произошли уже некоторые сдвиги, отразившиеся в какой-то мере на последних годах моего пребывания в Мюнхене. Колония наша разрасталась, так как тяга к нам из Москвы и Петербурга усиливалась. Давно уже деятельным членом нашего кружка сделался приехавший из Москвы Василий Васильевич Кандинский. Юрист по образованию, оставленный при Московском университете и едва ли не приват-доцент уже, он занимался живописью и, имея средства, решился всё бросить и переехать в Мюнхен. Он был совсем из другого теста, чем мы, - более сдержан, менее склонен к увлечениям, больше себе на уме и меньше душа нараспашку. Он писал маленькие этюдики, пользуясь не кистью, а мастихином и накладывая яркими красками отдельные планчики. Получались пестрые, никак не согласованные колористические этюдики. Мы все относились к ним сдержанно, подшучивая между собой над этими упражнениями в чистоте красок. У Ашбе Кандинский также не слишком преуспевал и вообще талантами не блистал. Видя, что в направлении реалистическом у него ничего не получается, он пустился в стилизацию, бывшую тогда как раз в моде: Томас Теодор Хейне в журнале «Simplicissimus» , Юлиус Диц в «Jugend», Константин Сомов в «Мире искусства» имели такой успех, что не давали покоя честолюбивому Кандинскому. Он также принялся за тридцатые годы и стал писать яркой темперой на черной бумаге картинки из жизни первой половины 19 века. Картинки не могли быть приняты на выставки «Мира искусства», но были приняты «Московским товариществом», на выставках которого и появлялись в течение нескольких лет. Успеха они не имели и считались явным балластом. Приходилось придумывать новый трюк. В 1901 Кандинский писал уже большие холсты, в жидкой масляной технике, интенсивные по расцветке, долженствовавшей передавать какие-то сложные чувства, ощущения и даже идеи. Они были столь хаотичны, что я не в состоянии воспроизвести их в своей памяти. Были они неприятны и надуманны. Несчастье Кандинского состояло в том, что все его выдумки шли от головы, а не от чувства, от рассуждения, а не от таланта. Во всем, что он делал, был типичный мозговик и комбинатор – feiner Konditor, как говорят немцы. В дни полной расхлябанности, характерной для европейской буржуазии на грани 19 и 20 веков, он попал в точку, ибо его непонятности и трюкачества принимались снобами- коллекционерами из банкиров и владельцев крупных индустриальных предприятий как некое откровение. Кандинский был для них тем более приемлем, что его продукция была типично немецким детищем, немецкой вариацией парижских «левых» трюков. Он так и вошел в историю немецкого экспрессионизма как мастер до мозга костей немецкий». Дункан, недоучившаяся классическому балету, тоже объясняла, что старое изжило себя. Сначала научитесь – потом изживайте. Так, как Борис Эйфман. Впрочем, Дункан, которую Нестеров видел на сцене, ему понравилась. Зато нет свидетельств, что он ходил на классические балеты.
Первый его автопортрет 1882 года , 74 на 102. Интересно сравнить с его же фотографией, сделанной в этот период. На фото он щеголеватый молодой человек, более озабоченный костюмом и позой. На портрете прежде всего обращает на себя внимание его взгляд: внимательный, даже настороженный. Ни костюмом, ни прической он тут не озабочен. Он внимательно вглядывается в себя, не помышляя о производимом на кого-то впечатлении. Именно этот вдумчивый, чуть недоверчивый взгляд обращает на себя внимание. Это было время, когда он стоял на перепутье: ехать в Петербург в Академию художеств или остаться в Училище, где до сих пор не завоевал весомых наград? Решил, чисто по-юношески: ехать!
Гл 31
Москва начала 20-х
В июле 1921 приехала из Армавира жена Екатерина Петровна и начали жить всемером - трое детей и четверо взрослых в квартире из 4х комнат. Весьма неплохо по нынешним временам! Мастерской уже не было, им добровольно, - по-другому бы никому и в голову не пришло! - отвели половину квартиры, и две комнаты распределили так: в первой всё – столовая, гостиная, кабинет, во второй - спальня. Мастерскую - нечто на нее похожее: специально выстроенный в деревне домик – предоставлял на лето давний друг Василий Николаевич Бакшеев. Чем занимается в Москве Нестеров? Впервые в его письмах другу Александру Андреевичу Турыгину подробное описание пайка ( никогда у них за почти сорок лет переписки не было темы еды), который, наконец, наряду с другими художниками- академиками, сумел получить, а также подробное описание посылок от АРА (American Relief Administration, Американская Администрация помощи - организация, появившаяся после Первой мировой войны и оказывавшая помощь нуждающимся странам. В СССР действовала в 1921-1923): какая мука, сколько банок сгущенного молока: « Однако же пока жить можно, - пишет он 1 апреля 1922 Турыгину, - так как получаю академический - «семейный» - паек. Затем американцы многим из выдающихся ученых, художников, артистов, словом, наиболее неприспособленных к теперешней борьбе за жизнь людям, дают посылки. Получил и я такую за 2 месяца и, быть может, буду получать еще. Там кроме прекрасной белой муки было сгущенное молоко ( 40 банок), сало, чай, маис… всё это сильно поддержало нас». Американцы интересовались и духовной жизнью русских в новых условиях. К Нестерову явился член Христианского союза. Приняли его радушно, и сам он произвел благоприятное впечатление. Разговор, поскольку Нестеров языками не владел, шел через переводчика, а затем наведались к ним еще двое англичан из миссии Нансена, но они интересовались Нестеровым исключительно как художником. Екатерина Петровна, владевшая французским, очень помогла в беседе. Осмотрели, как пишет Нестеров, всё до мелочей. Нестеров констатирует: «несмотря на скудость матерьяльную, на постоянную угрозу остаться без денег, на каторжную работу Е.П-ны, которая и кухарка, и жена художника Нестерова в одно и то же время, всё же круг моих знакомых, надо признать, крайне разнообразный, и умственно и духовно - высокого уровня». Однако, чтобы прожить, занимается копированием старых полотен, которые благодаря имени – да, художник знаменит! - хорошо продаются. Цены: «по-старому гроши, по-нынешнему миллионы». Но хочется нового. А потому большие надежды на весну и лето, где в мастерской в деревне у Бакшеева можно будет приняться за настоящую работу, а не копии. Несмотря на сетования: «вчера мне пошел седьмой десяток. Каково! Давно ли резвились, и вот… не угодно ли – седьмой десяток…», по-прежнему работает на пленэре много часов кряду, как в 30 лет. Этюд этот нужен для задуманной картины «Пророк». Там же были написаны «Мать Евпраксея.( На Керженце», «Весна – красна». Впрочем, мы помним, что все свои картины Нестеров объясняет в нескольких словах, справедливо полагая, что иначе получится иллюстрация. Однако, несмотря на работу, которая, как всегда приносит удовлетворение: «я сделался художником, прожил большую интересную жизнь, дождался взрослых детей, внучки», радоваться теперешнему дню не приходится: «труд наш оценивается чрезвычайно низко. Так, например, вещи Константина Коровина, одного из любимцев публики, так сказать, «Собинова в живописи», идут по 200 миллионов ( нынешних миллионов, которые ничего не стоят. Н.Т.), и вещи эти неплохие, аршинного размера. Все спекулянты сыты по горло, им сейчас не до нас». Это писалось в 1922. И далее в другом письме, от 20 сентября 1922 Марии Владимировне Статкевич, дочери покойного Менка, он пишет: «В январе предполагают поехать с большой русской выставкой в Америку, туда, где много денег или будто бы много охотников до нас. Организаторы художник Виноградов и некий Трояновский». А пока, в декабре 1922, в Москве вернисаж выставки Союза русских художников. Нестеров в ней участвовал картинами «Свирель» и «Тихие воды», одну сразу купили. Удивительно, но сам он туда, именно на вернисаж, не пошел, однако семья была и делилась впечатлениями. Выставлялись художники Крымов, Бакшеев, Степанов, Виноградов, К. Коровин. Из молодых - Алексей Сергеевич Рыбаков, Николай Семенович Зайцев, Иван Иванович Захаров. Когда Нестеров пишет, что прожил большую интересную жизнь, он, с одной стороны, никогда в письмах другу по-настоящему не жалуется – напротив, старается не то чтобы прихвастнуть, но смягчить невзгоды: помните, как он описывал квартиру на Донской? Но в действительности он словно опять, как в 20 лет ( что в 60 совсем не весело) – на распутье. Понимает, что со своими монахами, «Христовыми невестами» пришелся не ко времени, еще не подозревая, что его главную картину – «Душа народа» запретят показывать на его персональной выставке, которую пришлось ждать много лет. Но эти горести пока впереди, и хорошо, что люди о них обычно заранее не догадываются. Разумеется, бесконечно копировать свои старые работы - не творческое занятие и делает его Нестеров по двум причинам: зарабатывать деньги, ибо жизнь скудна, и не терять навыки - это как ежедневные упражнения пианиста или скрипача. От бесконечных копий радости нет и нет того задора, когда не мог дождаться утра – ибо художнику нужен свет – чтобы начать работу. Были времена, когда за мольбертом проводил по восемь и более часов, практические весь день, не замечая времени, когда в готовой работе делал доработки, доводя до совершенства. Жизнь страшно и одномоментно поменялась. Нестеров был так далек от революционных бунтов, его идеалы были иные, как и дальнейшие пути преобразования России он видел совершенно в ином.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
