Переезд в Москву
1910. Начался он невесело. Ольга, почти постоянно находившаяся за границей и уже свободно говорящая и на итальянском, кроме тех языков, которые изучала в институте, чем очень помогла в путешествии 1908 отцу и тете, пишет с тревогой, что может понадобиться новая операция. В январе Нестеров поехал в Краков устаивать наследство художника Яна Станиславского (1860-1907). Работы было много, помещение не отапливалось, и оба – Нестеров и брат покойного – простудились, нажили ревматизм, но дело закончили. Харитоненки, богатые купцы ( к концу жизни глава семьи оставил 100 000 000 еще теми, царскими рублями) , хотели привлечь художника для росписи Сумского собора. Переговоры об этом шли в феврале. Лучшей своей картиной, после «Видения отроку Варфоломею», художник считал «Дмитрия царевича», и - успех! Картину приобрел Русский музей. А далее и от Ольги пришли утешительные новости: профессор Вильгельм Ру посоветовал… не нервничать, бывать в обществе, а операцию признал ненужной. Ольга воспользовалась советом, попала на карнавал в Больё-сюр- Мер, округ Ницца, встретила много русских и довольная, через Грецию и Константинополь, вернулась домой. Кстати, Нестеров отмечает, что Италия была переполнена туристами, в основном – англичане, немцы и русские. Надо было переезжать в столицу. Там основная работа. На Пасху стали готовиться к отъезду. Проводы были знатные. Народу на вокзал пришло много - все, с кем работал, дружил, был приятелем или знакомым. Было и весело, и одновременно грустно – ведь столько было связано с Киевом, и вот пришла пора расставаться. Жену с детьми отправил на дачу в Тверскую губернию, дочь поехала в Уфу.
Переезд в Москву лег на плечи отца семейства – на Михаила Васильевича. «Нанял, - пишет Турыгину, - отличную квартиру, от Ордынки 7-10 минут на трамвае. Квартира хороша, из окон видна улица в садах, а дальше - Донской монастырь». Похвастал! Реальность такова: работа ему предстояла на Ордынке, стало быть, и квартиру надо было нанимать неподалеку. Но не всё сходилось: то предлагали далеко, то цена не устраивала, то квартира была мала – а требовалась большая: двое детей, нянька, помещение под мастерскую окнами на север. Бегал по адресам с утра до вечера, но ничего подходящего не было. «И вот однажды читаю: отдается квартира о семи комнатах на Донской». Дом под номером 28 оказался из разряда купеческих особняков, не старый, трехэтажный, квартира на третьем этаже. Есть и большая комната 14 на 10 аршин ( 10 метров на 7 метров), вполне годная под мастерскую. Цена тоже годится. Дом самого купца Ивана Григорьевича Простякова тоже рядом. А доходные дома - их у него аж восемь – он сдает. Принимает хозяин по выходным, в другие дни занят в банке, где он является управляющим. «Являюсь – вспоминал Нестеров, - хозяин пожилой, степенный, корректный. Разговорились. Видит, что я хоть и художник, но не шантрапа. Сбавить цену даже не пытаться. Старик крепкий. Расстались по-хорошему. Не откладывая в долгий ящик, стал оборудовать квартиру по своему вкусу. Наконец переселился. Сердце радовалось. Всё удобно, хорошо, уютно. Улица - широкая, обсаженная в два ряда липами. Из окон, из фонаря - вид на обе стороны – к Калужским воротам, в другую – к Донскому монастырю. Май. Открываю настежь окна, ложусь спать. Однако часу в первом просыпаюсь от какого-то неистового грохота. Что бы это могло быть? А грохот непрестанный. Смущено и обоняние мое. Вижу: от самой Калужской площади к Донскому монастырю не спеша громыхают сотнями «зеленые бочки». Донская, прекрасная улица, входит в число тех, по коим каждую ночь до рассвета тянутся со всей Москвы ассенизационные обозы!». Только представьте! 1908! Нет канализации! Пошел снова к хозяину. Попасть трудно, но по неотложному делу можно застать в банке или амбаре, в московском «Сити» - район Никольской и Ильинской. Принимает в роскошном кабинете. Просит садиться. Слушает претензии. Но горю пособить отказывается, и даже задаток не привык возвращать. Видя отчаяние обманутого, снисходит до совета: «Примиритесь! Пройдет месяц- другой, и попривыкнете. Ваши нервы успокоятся». «И что вы думаете, - заключает рассказ о своих злоключениях Нестеров, - попривык». А пока поехал к семье в имение Александры Ивановны Манзей «Березки», где неподалеку была дача Академии художеств. Там же рядом проживал ректор Академии скульптор Владимир Александрович Беклемишев ( 1861-1919). Народ – студенты – был хороший, хотя безалаберный, но все «гении» ( хоть что-то не изменилось). Так началась жизнь в Москве. Позже, в январе 1912 он поставит телефон, заведет электричество – «бесшабашное стремление к новшеству, желание не отставать от века».
Именно там в 1911 начал писать самую ответственную часть росписи Марфо-Мариинской обители – в трапезной храма «Путь ко Христу». В Москве в это время решили строить новый вокзал. Строили фон Мекки, архитектор Алексей Викторович Щусев. Он и до этого был, но сначала деревянный, затем каменный, но тесный, наконец Мекки профинансировали, и появилось тот, что мы теперь знаем – Казанский вокзал. Правильно умел определить Нестеров перспективных мастеров: Корина, Щусева. А вот Малявина он как-то обходил похвалами. Его он увидел в 1908 в Венеции, еще его первых баб. Аляповато - красных, невиданно – диковатых даже для яркой темпераментной Италии. Но Италия - страна древнейшей в Европе культуры, а тут было нечто варварское. А вот Париж, пресыщенный Париж был в восторге от его баб. Нестеров, в отличие от Парижа, восторга не выказывал. А что было в Москве? Зимние месяцы были обычным временем выставок, премьер, всевозможных развлечений. Шумно и тут анонсировали Малявина, и вот он явился с «Семейным портретом». Нестерову он глубоко чужд. Достаточно посмотреть на его картины, чтобы понять, насколько они разные – Филипп Малявин и Михаил Нестеров. Парижу Малявин нравится – но Нестеров считает, что теперешнее живописное искусство Франции, в отличие от англичан, приверженцев классики, стало совсем декадентским.
Еще несколько слов о московских коллекционерах – Сергее Михайловиче Третьякове, Сергее Ивановиче Щукине, Иване Абрамовиче Морозове. Они собирали западную живопись. Музей из их коллекций сделали после революции, у папы был огромный альбом, который так и назывался «Музей современного Западного искусства». Во время войны музей эвакуировали в Свердловск, после войны вернули в Москву и… закрыли, признав идеологически чуждым. Был бы Нестеров с ними согласен - вопрос. Если «Мир искусства» создавали аристократы от искусства – Бенуа, Дягилев, Лев Самойлович Бакст, Константин Андреевич Сомов, Анна Петровна Остроумова- Лебедева, Николай Евгеньевич Лансере, Мстислав Валерианович Добужинский, Иван Яковлевич Билибин, князь Аргутинский- Долгоруков, организатор «Русских сезонов»; Степан Петрович Яремич, Александр Евгеньевич Яковлев, Альфред Павлович Нурок, музыкальный критик, член редакции «Мира искусства»; Петр Васильевич Митурич, Борис Дмитриевич Григорьев и взгляды их не могли сильно расходиться со взглядами Нестерова – обида и дальнейшее расхождение последовали во многом из-за статьи Бенуа в книге Мутера, - то «бубновый или какой там еще валет» и « штук сорок Бурлюков» никакой симпатии у него не вызывают. Да и все старые - еще совсем в то время не старые - русские художники, ученики наших великих мастеров, преподававших в МУЖВЗ и Академии художеств, тоже разделяли его взгляды. Вот что он пишет о Сомове в 1911: «Сомов не ла Гандара ( Антонио де ла Гандара – испанский художник, писавший портреты аристократов Прекрасной эпохи) , а всё же русский барин, с хорошими барскими манерами, выдержанный и благородный, обо всем этом свидетельствует портрет, написанный с госпожи Носовой, урожденной Рябушинской. В портрете Сомов дал «потомственное дворянство» и попутно нашлепал по заднице всех блаженных, юродствующих и шарлатанов «новейшего искусства». Однако суждения о портрете Сомова не единодушны, одни, как и я, готовы его вознести, другие его унизить, называя портрет полным упадком Сомова, фишеровской фотографией. Остроухов, покупая партиями «Сарьянов» ( его Нестеров тоже не жаловал. Н.Т. ), про портрет выразился: «его и даром не возьму». Вот оно искусство как спорно. Таким манером могут найтись люди, которым и Нестеров не пойдет. Но да не смущается сердце верующих – Нестеров есть Нестеров».
Тем временем он заканчивал образа для Марфо-Мариинской обители. Щусев, как он, Нестеров, считает, тоже заслужил похвалы, но ведь будут поругивать, « к чему я готовлюсь», ибо «мы с Щусевым вступаем в полосу людских пересудов, зависти и иных прекрасных качеств человека».
Освящение было назначено на 8 апреля 1912. Но все же было не так страшно: заказчице нравилось, а заказчицей была Великая княгиня и сестра императрицы. И у Щусева есть - при всей неизбежной для архитекторов компилятивности – «непосредственное одушевление и поэзия старины», что очень ценил Михаил Васильевич. Не зря Алексей Викторович стал впоследствии таким знаменитым и востребованным - только Мавзолей прославил на весь мир. И музей архитектуры - его имени.
Хотите немного мистики? Через почти 30 лет помнил один зловещий и пророческий сон. Вроде он, Нестеров, попал в старинный немецкий город. То ли Нюрнберг, то ли Гейдельберг. На одной из его узких улиц на красных черепичных крышах на высоких трубах сидят два огромных царственных орла. На головах у каждой птицы – корона. Один с короной Габсбургов, другой – Гогенцоллернов. Они озираются, охорашиваются. Длится это не более минуты, как вдруг поднимается страшный вихрь, столб пыли, камней. Поднялись в небо орлы и … стремительно упали вниз, роняя перья. Стали жалкими, ощипанными, с мокрыми перьями, потерявшие свои короны. Снится сон скорее всего в августе 1914: как он сам помнит, вроде через месяц как началась война и вскоре после переименования Санкт-Петербурга в Петроград (нехорошо иметь немецкое имя!), которое случилось 31 августа 1914.
Нестеровы взяли к себе в дом двух раненых. Потом, когда эти залечили раны и отдохнули, хотели взять к себе еще, но им сказали, что госпиталей и лазаретов очень много, они открывались один за другим и нужды не было в частных квартирах. Тем не менее художественная жизнь продолжалась. Выставки Передвижников и нового «Союза русских художников» открывались, их целью было тоже помочь деньгами с продаж нашим воинам. Суриков выставил картину «Благовещение» в Союзе. Картина была не похожа на его прежние огромные исторические полотна. Она была меньше по размеру: 160 на 200, всего две фигуры: справа стоит маленькая кроткая Мария, а слева впечатлением вихря врывается в потоке золотого света Архангел Гавриил с благой вестью: «Ты станешь матерью Мессии». Были интересные работы Малютина, Архипова, К.Коровина. Коненков выставил свою деревянную подкрашенную скульптуру «Русская Психея». Нестеров ее очень одобряет в своих воспоминаниях, но с огорчением говорит, что эту прекрасную вещь директор Третьяковской галереи Игорь Эммануилович Грабарь не купил. «Не его прихода вещь», не мирискусниковская. Той беспристрастности, что отличала Павла Михайловича, умения стоять над группировками - больше, увы, не было. И Грабаря он сильно за это не жалует.
У Передвижников понравился, если так можно выразиться о батальном полотне, полном трагизма войны, Юрий Ильич Репин (1877-1954) с картиной «Бой под Тюренченом». Картина - «всё живое – и люди, и события. Идет «несчастный бой». Люди дерутся с отчаянием, гибнут у тебя на глазах, и ты чувствуешь, как это страшно, дело захватывает тебя, делает участником этой страшной бойни. Нет ни преувеличений, всё так естественно и так трагично. Молодей Ю. Репин! Даром, что неврастеник. Его же «Вечер», или «Тайная вечеря» - тоже интересно, хотя много в ней несуразного, но чувствуется, что люди собрались не по пустякам».
Чем занят Нестеров? Опять его любимые строгие русские девушки. Картина «Сёстры» небольшая и по содержанию, как он любил говорить, простая. Две сестры, но как они по-разному смотрят на мир вокруг, хотя мир этот ограничен, опять же, скитом. Та, что слева, одета в темно-синий сарафан, и настроение ее такое же мрачное – она смотрит долу, не поднимая глаз, жалкий цветочек в ее руке поник и тоже клонится долу. Вторая в красном сарафане, волосы под ярким платком, свой букетик она подняла высоко и любуется на него, на мир вокруг. Вот ведь – живут рядом, в одном скиту - а смотрят на мир так розно, как бы говорит нам художник. Он говорит даже более строго: «Серый, тихий день. Берег Волги, вдали леса, Заволжье. А тут на горах – скит, по двору скита идут две сестрицы, сестрицы кровные, а души разные – у одной душа радостная, вольная, а у другой – сумрачная, черная. Вот и всё» (из письма Турыгину от 11 февраля 1915). Нестеров не первый раз говорит о своих небольших, не главных картинах, что содержание их простое, в нескольких словах можно пересказать. Может быть, так оно и есть, но хотел -то сказать художник больше: какова твоя душа, так и мир тебе видится.
Давно задумал еще одну картину из северного цикла – «На земле мир». Север. Рапирная гора, сколько с нее писалось этюдов, вот и пригодились. Сидят старцы, беседуют. Рядом с ними птицы, они тоже беседуют на своем, птичьем, языке: поют- заливаются. Лисичка вышла и смотрит на стариков, они на нее. Никто никому не мешает жить. А у нас – идет война, если вспомнить, когда это писалось. Так, говорит Нестеров в воспоминаниях, я подошел к тому, чтобы завершить «Христиан», хотя, читая письма того времени, дум и переживаний еще будет много до завершения картины. «Они нарушат «гармонию идей» в моем творчестве», ведь Нестеров так любил это: «слава в вышних богу», а тут – война, гибель лучших - молодых, здоровых, сильных, часто добровольно ушедших на фронт.
В конце 1913 попечитель галереи И.Грабарь и дочь Третьякова Вера, ставшая членом Совета галереи, в замужестве Зилоти, приобрели у Нестерова две вещи на 4000рублей: портрет Толстого и «Христову невесту», летом написанный вариант прежней. Вообще в Третьяковской до начала Великой войны ( как называли Первую мировую) началась своя война: москвичи разделились на два лагеря, на правых и левых – реформаторов во главе с Грабарем. Нестеров, сам себе удивляясь, очутился в стане левых. Вопрос был в развеске картин. Произведения прибавляются, покупаются, и неизбежен вопрос, как их развешивать, чтоб никто не проиграл. Считает, что от новой развески выиграли Брюллов, Левицкий, Боровиковский, Рокотов – все из старых мастеров. Новые – Репин, Перов, Суриков, В.Васнецов, Серов и Нестеров тоже повешены удачно. Третьяков был вне партий, и развеска его была внепартийная. Так что в скором времени Нестеров резко изменил свое мнение о новой развеске.
Читает модного Муратова «Новеллы» и книгу Рериха, ему подаренную автором. Про первую: «изящество больше меры – и больше меры похабщина». Павел Павлович Муратов, однако, считается лучшим автором по истории искусства Италии. Рерих близок не был, но прочесть, считает, книгу следовало. Читает бельгийца Жоржа Роденбаха «Мертвый Брюгге» и «Выше жизни» и считает его выше Метерлинка. Следит за новинками печати: выходил журнал «София», это был журнал по искусству и литературе, издававшийся в Москве под редакцией того же Муратова с конца 1913 по начало 1915, но вышло всего 6 номеров: «лопнул на шестой книжке». Приглашает Розанова, с которым ведется активная переписка, приехать в Москву 26 февраля 1914 на лекцию князя Евгения Трубецкого о книге Флоренского «Столп и утверждение истины». И у самого художника собираются «ассамблеи», народ всякий «пара профессоров, пара – тройка писателей, поэтов». Даже корреспондент «Таймса» мистер Греам собирается писать о Нестерове. В галерее уже висит его, Нестерова, портрет! Василий Розанов пишет большую статью о нем в книге «Среди художников», Спб, 1914. Картинки, даже небольшие, идут теперь по 500- 700 рублей, «давно ли, - смеясь, удивляется автор в письме, - продавал я такие по 50-70». Известность, нет - слава Нестерова растет! А «Христиане» еще в этот время не окончены – главный труд. Но основная идея выражена, осталось еще несколько этюдов, и будет завершена огромная картина 2 на 4, 8 метра, где русские люди огромной толпой и как бы через столетия – ибо там все, от древних героев до современных, вплоть до раненного на последней войне – идут на зрителя, и первый ряд – в человеческий рост. О, какое впечатление она произвела по завершении!
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
