Роберт Сервис. Целомудренная Элис

[исправленная версия]

Пять дочек мама родила, но всех не сберегла она;
Я младшей, слабенькой была – а жить осталась я одна.
В глаза мне мама день-деньской глядит то злобно, то с тоской.

Восьмой десяток ей уже, и мне немало – сорок три,
И так прескверно на душе, и сердце рвётся изнутри,
А люди на язык остры – твердят: «Ну прямо две сестры!»

Ужасно горько мне, но я скажу вам эту правду всё же:
Старушка-матушка моя – на вид куда меня моложе.
Под локоток её держу, сама от злобы вся дрожу!

У мамы вольная натура, что скажет-вложит – то не вынешь:
«Ты слабовольна, просто дура, ты в девках проторчишь и сгинешь,
Тебе бы дома всё сидеть да на старуху-мать глядеть».

О, жалость – горькое питьё; его я выпила до дна;
Своё нелепое житьё весь век влачить обречена;
Давно я маму прокляла: зачем меня ты родила!

Будь проклят день и проклят час, когда явилась я на свет;
Я удивлю весельем вас, когда узнаю: мамы нет.
Она не вечная особа; ужо спляшу на крышке гроба!

Едва раскроет рот она – я становлюсь тупой и злой;
«Бедняжка Элис всё одна!» – и настроение долой.
Она бодра, а мне – что плеть: кой чёрт нудит меня жалеть!

Мы с нею об руку идём, тихонечко и не спеша,
И весь народ бубнит кругом: «Ах, как та пара хороша!»
Не разлучаемся мы с ней – и ненависть в душе сильней!

Я кашляю, я вся в поту, и давит слабость поутру.
Я знаю мамину мечту – что я вперёд неё помру.
Чтоб раньше сдохла вся родня – желанье жжёт сильней огня!

Мать стряпчего не станет звать, пока совсем пластом не сляжет;
Могли бы мысли убивать... боюсь я – Бог меня накажет!
Мой тон за завтраком премил: «Что, мама, кофе не остыл?»

VIRGINITY

My mother she had children five and four are dead and gone;
While I, least worthy to survive, persist in living on.
She looks at me, I must confess, sometimes with spite and bitterness.
 
My mother is three-score and ten, while I am forty-three,
You don't know how it hurts me when we go somewhere to tea,
And people tell her on the sly we look like sisters, she and I.

It hurts to see her secret glee; but most, because it's true.
Sometimes I think she thinks that she looks younger of the two.
Oh as I gently take her arm, how I would love to do her harm!

For ever since I cam from school she put it in my head
I was a weakling and a fool, a «born old maid» she said.
«You'll always stay at home», sighed she, «and keep your Mother company».

Oh pity is a bitter brew; I've drunk it to the lees;
For there is little else to do but do my best to please:
My life has been so little worth I curse the hour she gave me birth.

I curse the hour she gave me breath, who never wished me wife;
My happiest day will be the death of her who gave me life;
I hate her for the life she gave: I hope to dance upon her grave.

She wearing roses in her hat; I wince to hear her say:
"Poor Alice this, poor Alice that," she drains my joy away.
It seems to brace her up that she can pity, pity, pity me.

You'll see us walking in the street, with careful step and slow;
And people often say: «How sweet!» as arm in arm we go.
Like chums we never are apart – yet oh the hatred in my heart!

My chest is weak, and I might be (O God!) the first to go.
For her what triumph that would be – she thinks of it, I know.
To outlive all her kith and kin – how she would glow beneath her skin!

She says she will not make her Will, until she takes to bed;
She little thinks if thoughts could kill, to-morrow she'd be dead...
«Please come to breakfast, Mother dear; Your coffee will be cold I fear».