Это рассказ о единственном святом человеке, которого я встретил в своей жизни, который длительное время был моим наставником и чьих надежд я не оправдал.
Звали его, как это видно из названия, Пётр Варфоломеевич Кузьменко.
Он был баптистом. Познакомился я с ним в 1993 году, когда ещё служил офицером на АПЛ. Я приехал с семьёй в Киев в отпуск из Гремихи, которая находится на Кольском полуострове, за Полярным кругом. Там стояла наша сорок первая дивизия атомных подводных ракетоносцев.
Познакомил меня с Петром Варфоломеевичем мой тесть, тоже бывший военный, который к тому времени уже принял крещение в Церкви евангельских христиан-баптистов. Он пригласил меня сходить с ним на собрание. Я принял предложение с удовольствием. К тому времени я не был человеком верующим в традиционном смысле, но ещё со школьных времён два советских журнала — «Наука и жизнь» и «Наука и религия» — были моей настоящей страстью. Родители меня не понимали. Меня тогда вообще мало кто понимал. Мало что изменилось с того времени.)
Когда мы пришли с тестем в молитвенный дом, Пётр Варфоломеевич оказался первым человеком, который встретил нас у порога. Мне он показался странным, излишне добрым, елейным, но бодрым. Его глаза и его улыбка, какими я увидел их в тот раз, остались со мной на всю жизнь. Позже я понял, что странным он мне казался потому, что я никогда ещё не сталкивался с истинной святостью, а сам во всех людях видел подвох, поскольку и сам был из их числа — корыстный, слабый эгоист.
Я с подозрением смотрел на всё вокруг. Люди встречали друг друга с объятиями и поцелуями. Мужчины тоже целовали друг друга, не только женщины. Мне казалось это наигранным. Много позже, когда я уже стал частью этой Церкви, когда я стал проповедником, я понял, что не ошибался. Много было наигранного и особенно тонко лживого.
Но Пётр Варфоломеевич до самой своей смерти был единственным человеком, в котором не было ни грамма лжи и были тонны любви ко всем людям, которых он видел. Он любил людей.
Был он сапожником. Несколько раз сидел в тюрьме: сначала за то, что отказывался брать оружие в руки и давать присягу на верность советскому народу, потом — за распространение религиозной литературы, затем — за то, что был баптистским священником. Для него всё было просто.
— Вася, — говорил он, — ведь что тут непонятного? Мой Господь — Иисус Христос. Моя Конституция — Евангелие. Моя жизнь — вечная. И если моя Конституция говорит мне: «Прежде всего, братия мои, не клянитесь ни небом, ни землёю, и никакою другою клятвою, но да будет у вас: “да, да” и “нет, нет”, дабы вам не подпасть осуждению» (Иак. 5:12), — то как я, Вася, могу ослушаться моего Господа и дать присягу на верность кесарю? Я ведь не предатель, не могу.
В доме Петра Варфоломеевича телевизора — этого чуда второй половины двадцатого века — не было. Уже тогда Пётр Варфоломеевич понимал всю силу телевидения и не хотел, чтобы оно оказывало влияние на его ум и душу, отвлекало от главного.
В доме всегда было тихо. На самом почётном месте лежала Библия. По вечерам Пётр Варфоломеевич читал Библию вслух. Его жена вязала или что-то готовила. Если были гости — гостей потчевали чаем и разговором. Я обожал эти разговоры. Они были о жизни, о человеке, о судьбе человека, о Боге, о Библии, о том, как милостив к нам, бестолковым и грешным, Христос.
В его доме всегда было чисто. Пахло хлебом. Жена Петра Варфоломеевича (я помню только, что звали мы её тётя Лида) по старой деревенской привычке пекла хлеб дома. Не всегда. Иногда. Но этот хлеб был особенным. Он создавал ту особую атмосферу, которую можно встретить только в деревенской избе, где добрые хозяева держат дом в опрятности.
Сапожная будка Петра Варфоломеевича находилась недалеко от дома. Дворовые мальчишки всегда знали, когда Пётр Варфоломеевич работает и когда у него заканчивается смена. После работы он шёл в магазин, покупал конфеты и раздавал их детворе по дороге домой. Он любил детей той любовью, о которой писал Достоевский. Считал детей ангелами, разговаривал с ними, слушал их, рассказывал им о Боге. Это не были тяжёлые библейские рассказы. Это были сказки, прибаутки, шутки.
Пётр Варфоломеевич много помогал нуждающимся. Но это было не от избытка, а по внутренней потребности. Несколько раз они с женой оставались вообще без копейки денег: отдавали все свои пенсии на помощь заболевшему соседу, на срочную помощь семье арестованного товарища и просто потому, что на протяжении месяца Пётр Варфоломеевич кормил бомжей и читал им лекции о вреде алкоголя, надеясь хоть кого-то из них спасти.
Он никого не судил. В каждом нищем — будь то пьяный или трезвый, оборванный и вонючий, изъеденный язвами кожных болезней и психически больной человек — он видел Христа и служил Ему. Это не было преклонением перед бомжами. Нет. Он ругал их, покрикивал, но не переставал помогать, согревать, покупать лекарства и еду.
Он всегда улыбался. Всегда был добр. Для всех у него было время. Всё у него было просто: не знаешь, как поступить, — поступи по Евангелию. Есть деньги — помоги нуждающемуся. Заболел — благодари Бога. Попал в тюрьму — благодари Бога. Потерял ребёнка — благодари Бога за боль и за то, что ребёнок твой в раю, что не испачкался он грехами взрослой жизни, а твоя боль утраты сделает тебя лучше, чище, ближе к Богу. Если сам ты при смерти — благодари Бога, ибо скоро твоя встреча со Христом.
Во второй половине 90-х, когда я уже был проповедником в Церкви евангельских христиан-баптистов, случился у меня серьёзный духовный кризис. Вопрос касался причастия и апостольского рукоположения. Баптисты отрицают факт пресуществления. Для меня это стало камнем преткновения.
Я поднял этот вопрос в Церкви, что вызвало серьёзные брожения внутри общины, и меня просто решили выгнать. Последний мой разговор с Петром Варфоломеевичем был коротким. Он, как член церковного совета, присутствовал на том совете, где разбирали мои аргументы и где мне отказались отвечать на поставленные мной вопросы о словах Христа: «Истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни» (Мф. 26:26–28) и «Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие» (Ин. 6:55).
Меня обвинили в том, что я «уклонился в православие», и запретили общаться с членами Церкви евангельских христиан-баптистов, чтобы другие члены Церкви не «заболели» православием.
После совета, когда уже никто не имел права подать мне руки и просто поздороваться со мной, Пётр Варфоломеевич подошёл ко мне, обнял и сказал:
— Я буду молиться о тебе. Ты сегодня думаешь, что всё дело в том, как ты понимаешь. Но это не так. Всё дело всего лишь в том — любишь ты или нет. Только любовь имеет значение.
Так, собственно говоря, и произошло моё расставание с протестантизмом, и начался православный путь, по которому я иду уже тридцать лет.
Прошли годы. Когда я был баптистом, я работал сторожем на автостоянке. Ночами читал Библию, молился и делил свой ночной паёк с двумя дворовыми собаками, которые помогали по дежурству.
Став человеком православным, я ушёл с автостоянки, занялся бизнесом. Первый свой миллион, а вернее — три с половиной миллиона, я заработал уже через год после того, как меня выгнали из молитвенного дома на улице Генерала Пухова в Киеве.
Я и думать уже забыл о том, что совсем недавно вопросы причастия, рукоположения и прочего занимали меня столь сильно, что я поставил на кон всё, что было для меня дорого, — спасение. Да и о спасении я уже не особенно думал. Бизнес, деньги, разгульная жизнь — всё это закрутило меня.
Я регулярно бывал в Церкви. Помогал, сколько мог, и Церкви, и людям. Священники меня любили. Мы с ними часто пили на брудершафт. Я стал желанным гостем у церковных иерархов Украинской православной церкви, с которыми мы выпивали монастырский самогон, ели кутью с мёдом, говорили о вопросах политических.
И вот однажды моя секретарь доложила мне, что мне звонит Юра Клевак. Это был человек из Церкви на улице Генерала Пухова. Он был лётчиком. Уверовал во Христа. На Пухова мы с ним познакомились и были очень близки.
Я попросил соединить. Юра сказал, что Пётр Варфоломеевич при смерти и очень просил разыскать меня. Юра сказал, что, если я хочу его увидеть, ехать нужно сейчас. Я отменил все встречи, дождался, когда Юра приехал ко мне в офис, и мы, усевшись в мой шестисотый «Мерседес», поехали к старому бедному умирающему баптистскому пресвитеру.
У Петра Варфоломеевича был рак лёгких.
Нас встретила его жена — тётя Лида. Она сказала, что он ждёт. Мы вошли в комнату, где лежал Пётр Варфоломеевич. Он кашлял. Задыхался. Когда кашель затих, он смог разглядеть меня. И я увидел его улыбку. Его улыбающиеся глаза. Как и тогда, когда впервые встретил его на пороге молитвенного дома.
Он радостно прихлопнул ладонями, сложив их вместе, и протянул ко мне руки.
— Вася, как я ждал тебя. Боялся, что не успеешь. Помоги мне встать.
Я подошёл к его кровати, помог подняться. Он обнял меня и предложил вместе помолиться. Мы встали на колени у его кровати: я, Юра Клевак, тётя Лида и Пётр Варфоломеевич.
Он молился так:
— Господь мой и Бог мой, Иисус Христос. Я благодарю Тебя, что Ты привёл моего брата ко мне. Что я могу обнять его и помолиться вместе с ним. Я благодарю Тебя за ту болезнь, которую Ты мне послал. Я прошу Тебя — укрепи меня на пороге смерти. Ты знаешь, как моя душа жаждет встречи с Тобой. И я благодарю Тебя за то, что Ты призываешь меня. Я молю Тебя о брате своём Василии. Благослови его.
Потом начался кашель. Мы уложили Петра Варфоломеевича на кровать, и он уже не мог разговаривать. Он был в забытьи.
Умер Пётр Варфоломеевич через две недели.
Никогда в своей жизни — ни до, ни после — я не встречал такого человека.
Святого человека.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
