***;Е.В. Кузнецова (Москва)ПОЭМА К. СЛУЧЕВСКОГО «ЭЛОА» В КОНТЕКСТЕ ДЕМОНОЛОГИЧЕСКОГО МИФА обращения к демонологическому мифу, на основе библейских текстов образа страдающего демонического героя, добра и зла, их непримиримой борьбы злого и доброго начал в мире
воплотившими этот мифологический комплекс. инвариантов, мотивов, объединенных вокруг фигуры Дьявола-Сатаны и зафиксированных, и средневековой христианской литературе. Одна из первых попыток как-то обозначить особенности этого Зверь Апокалипсиса реалии)» «Сложившийся в недрах религиозно-церковной литературы миф о дьяволе и миф растворился В живой реальности культуры Целое мифа реализует себя в сумме своих конкретизаций, и версий, каждый изустный или письменный текстов пересказ, инвариант. <...> Миф о дьяволе включает в себя комплекс представлений о способах, какими дьявол пытается отвратить христиан от веры. искушают его, морочат, новых приверженцев - привлечение их на шабаш и черную мессу и служения сатане»3 (курсив мой - Е.К.). о размытости очертаний демонологического мифа, «Так или иначе, романтическую разработку этого образа не совсем внятной на решительно «преобразовательное» прочтение соответствующих ветхозаветных текстов. в этой традиции, версии, распираемый гордостью и завистью, Потерпев поражение, в ад, в глубины преисподней где обречен был на вечные муки (Иуд 1: 6). дьявол сумел появиться, в райском саду- того самого! - к людям ввести их в грех М. Вайскопф акцентирует внимание и на легендах о противоборстве злого и доброго начал. С.С. Аверинцев в статье о Сатане в «Мифологическом словаре» пишет, что Сатана «в религиозно-мифологических представлениях иудаизма и христианства главный враг человеческого рода, «Дьявол» - это и есть перевод на греческий древнееврейского имени «Сатана». Но трактовка Сатаны или Дьявола отличается в иудаизме и христианстве. В первом случае Сатана представлен либо как «падшее творение бога его державы, который только и может, что обращать против бога силу, полученную от него же, и против собственной воли, в конечном счете, содействовать выполнению божьего замысла», С.С. Аверинцев прослеживает возникновение мотив падения и легенды о происхождении Дьявола (творение Бога) в некоторых текстах Ветхого Завета. В «Книге Иезекииля» но от своей красоты потом возгордился , сердце его исполнилось беззакония, и Бог низверг его с горы Божией. Мотив падения возникает также в Ветхом Завете в связи с образом Люцифера. Как пишет А.Е. Махов: «Имя "Люцифер" (в синодальном переводе - "денница") взято из 14 главы книги пророка Исаии в версии Вульгаты, где говорится о царе Вавилона как о падшей "утренней звезде"...». Похвалявшийся стать подобным Всевышнему, царь Вавилона был низвергнут в ад. «Сначала в иудаистской учености, а затем и отцами христианской церкви это место было осмыслено как описание падения дьявола»6. Во всех ветхозаветных трактовках Сатана рассматривается как персонаж «не до конца отторгнутый от общения с Богом. Он свободно восходит на небеса, чтобы обвинять человека перед Яхве (ситуация пролога "Книги Иова"), и сходит с небес, чтобы ввести человека в соблазн, а после снова подняться»7. Таким образом, иудаизм и Ветхий Завет дают основания многим исследователям данного вопроса понимать ветхозаветного Сатану как естественный противовес Богу (или даже его часть - иррациональный, обособившийся гнев Яхве) и такую же закономерную часть единого миропорядка, как и он, что нашло также свое развитие в дуалистических ересях в христианстве. Вслед за С.С. Аверинцевым Л. Романчук считает, что «в Новом завете взаимоотношения Бога и сатаны резко меняются. В послании Иакова сказано: "Бог есть свет, и нет в нем никакой тьмы" (Иаков 1:5). Следовательно, тьма идет от сатаны. Такую трансформацию дьявола (от гнева Яхве до его непримиримого противника) объясняют по-разному»8. После пришествия Христа Сатана оказывается безвозвратно и как бы повторно низвергнут во Ад и отторгнут от горнего мира, от Бога. «У раннехристианского писателя 2 в. Иринея Лионского зафиксировано предание, согласно которому С. и бесы достигли полной меры в злобе и отчаянии именно в результате прихода, деятельности, жертвенной смерти и воскресения Христа, до конца обнаруживших духовную поляризацию добра и зла в мире». Последняя битва Бога и Дьявола произойдет в час Страшного суда, и в результате Сатана будет повержен: «В будущем Сатане предстоит кратковременный реванш во времена антихриста и затем окончательное заключение в аду»9. Зло и Добро, Бог и Дьявол в христианстве - это два антагонистичных начала. Таким образом, Ветхий и Новый Завет совокупно дают примерно следующие изначальные предпосылки для дальнейшего развития образа Дьявола в культуре: олицетворение злого начала в мире, существующего с момента Творения и равносильного доброму началу; противник Бога, против своей воли служащий выполнению божественной воли; искуситель, созданный для совращения человека и отвращения его от Бога; мятежник, падший ангел, отколовшийся от горнего мира. Как пишет Ю. Сандулов: «Без воздействия христианской идеологии языческие обряды, магические действия, колдовство не приобрели бы статус служения всеобщему злому началу, без языческого же наследия отношение человека к дьяволу в системе религиозных верований осталось бы исключительно умозритель- ным...»10. Мы видим, что даже в первоисточниках демонологический миф не представлен в виде одного канонического текста, это комплекс легенд, дающих весьма разнообразные предпосылки для осмысления вопроса о соотношении добра и зла в мире. «.Явление демонологии и образов демона и демонического героя становятся смысловым центром темы добра и зла и их определяющего значения в судьбе человека и человечества в целом.»11. Каждая из вышеперечисленных интерпретаций образа Дьявола-Сатаны получила свое развитие в мировой литературе, была реализована в том или ином тексте. Рассмотрение всех из них, даже на материале русской литературы, - предмет отдельного исследования. Тем не менее, в русской поэзии XIX в. можно выделить особую линию в осмыслении демонологического мифа, связанную с образом отступника, который восстал против Бога. Поскольку Случевский, безусловно, был с ней знаком, обозначим самые важные именно для его поэмы «Элоа» тексты, вне которых ее рассмотрение невозможно. Именно в XIX в. В 1815 г. комплекс о падшем ангеле в поэме «Аббадона» В. Жуковского, В этом небольшом тексте автор рисует и присоединился к Сатане, потом раскаялся, захотел вернуться к Богу, но в результате отверженным и Злом и Добром. падший ангел не получает прощения не возвращается на небеса. героя будут варьироваться потом в русской литературе XIX в., Это мотивы душевного страдания его одиночества, влачить полное душевных мук существование, мотивы тоски и мечты по утерянной гармонии и райскому блаженству: Мысли о прошлом теснились в душе Аббадоны, и слезы, Горькие слезы бежали потоком по впалым ланитам, <.> Так невнимаемым гласом взывал издали к Абдиилу: «О Абдиил, мой брат, иль навеки меня ты отринул? Так, навеки я розно с возлюбленным... страшная вечность! <.> Вы полетели по юному небу, - я был вас прекрасней. Ныне стою, помраченный, отверженный, сирый изгнанник, Грустный, среди красоты мирозданья.
О мир непорочный, А.С. Пушкин продолжил работать с демонологическим мифом, рефлексией античной традиции (мотив «личного демона»13), придав ему автобиографический, исповедальный характер, Знаменитое стихотворение Пушкина «Ангел» ангеле и формирует сюжетную канву, повествующую Стихотворение «Ангел» и жажды возрождения, Лермонтов самый большой вклад в создание демонологического текста одним из авторских «альтер-эго», и акцентировав внимание на анализе психологических противоречий его души, на его необоримой притягательности и красоте. Отпадение Демона от Бога Лермонтов трактует как бунт души, жаждущей страстей и живого чувства, против бесстрастия и равнодушия всех духов неба, спокойно взирающих и на красоту природы, и на человеческие страдания. Демон хочет изведать страсти, и добро, и зло, но он недолго упивается ими и своей свободой, а скоро приходит к такому же равнодушию и холоду души, против которого восстал и был отторгнут от Рая. Именно в этом видит поэт поражение его бунта и исполнение «божьего проклятия», дополненное тем, что он еще и обрек себя на вечное одиночество. При этом Демон Лермонтова не равен Сатане, это «пришелец» из каких-то промежуточных сфер: «Лермонтов утверждает мысль о трагедийности Зла, еще одну важную философскую идею. Даже космическое зло хранит в себе какой-то вид сожаления об утрате Добра, исконного и побеждающего в мироздании начала. Память о святом минувшем отягощает Демона и является источником его мучений»14, в чем поэт, несомненно, осознанно или неосознанно, продолжает традицию Жуковского. Не зря во всех многочисленных редакциях поэмы сохраняется образ демонической слезы, сложившийся в русской поэтической традиции развивает преимущественно мотив страдающего мятежника, была усвоена Случев-ским, и он не мог с ней не считаться, создавая собственное произведение. Другим важнейшим претекстом для поэмы Случевского является одноименная поэма А. де Виньи «Элоа», Виньи соединил в поэме библейскую легенду о падшем ангеле Сатане-Люцефере с собственной легендой о прекрасном ангеле Элоа, олицетворении доброты и сострадания, которая родилась из слезы Иисуса Христа, упавшей на тело мертвого Лазаря. Действительно, по сюжету поэма Случевского чрезвычайно близка произведениям Виньи, Пушкина и Лермонтова. Название и сюжет восходят к поэме Виньи, главный герой тоже именуется Сатаной, а не Демоном. Ближе к французскому поэту и мистериально-драматическая форма поэмы, с ремарками, списком действующих лиц и описаниями места действия каждой сцены. С тех пор как прикоснулся я к Тамаре И с нею в небо ангела пустил, Мне женщины не по сердцу бывали15... (367-368; далее поэма цитируется по указанному изданию). Для Виньи чрезвычайно важен мотив грехопадения ... характеризуется как грешная страсть), Не забывает и пушкинские мотивы. что является отсылкой к сюжету «Дон Гуана», тоже происходит на монастырском кладбище, с демоном, который жаждет духовного возрождения, И у Лермонтова, и у Виньи, и у Пушкина а женщина лишь объект любви, она всегда покоряется, А у Случевского Элоа, «дочь слезы Христовой», - персонаж равный по силе и активности Сатане, она сама ищет с ним встречи, Но Сатана ищет не возрождения, а просит плотской страстной любви, женском обличье. Она исчезает, убедившись, света или не способен Бог же совершенно не участвует в этом противостоянии, именно Элоа, а не Бог, становится олицетворением добра. Тем не менее, победа Элоа мнимая, это не победа добра над злом, т.к. их главная схватка происходит не на небесах, а на земле, о чем мы еще скажем позднее. Элоа не пала, но и нравственно не изменила князя тьмы, а только разгневала его. Еще более самобытен поэт в разработке образа Сатаны как персонифицированного зла. Мы убедились, что в русской романтической поэзии наибольшее развитие получает не сюжетный комплекс о договоре человека с дьяволом или грехопадении, столь популярный в западной литературе, а о падшем ангеле Люцифере. от Жуковского, Лермонтова, Пушкина, с Сатаной, Это не просто коварный искуситель, как у Виньи или Байрона, В начале поэмы Сатана предстает как олицетворение силы, равной по своему могуществу и красоте Богу, это неотъемлемая часть миропорядка, без зла не существовало бы добро, оно было бы неразличимо, неосязаемо. Сатана уверяет, что они оба являются порождением неизвестной им стихии. В этой идее видны следы ветхозаветной традиции понимания Сатаны, о которой мы писали выше. мысль об относительности добра и зла, Мое созданье - эта красота, Всегда, везде присущая крушеньям! А красота - добро! Я злобой добр... А в этом двойственность... И ад, и небо Идут неудержимо к разрушенью. <.> Зло от добра порой неотличимо; В их общей вялости болеет мир. И сам я сбился и не отличаю, Что божье, что мое? Не отличаю (366) ...
и взаимодействие, а главное - неразрывное единство эти еретические идеи Случевско-го, с одной стороны, вызвали неприятие редакторов, а с другой, очень понравились молодым символистам своей двойственностью». Но насколько подобные идеи можно считать взглядами самого Случевского, а Сатану -рупором его идей? Смородинская считает, что нельзя: «Стирание границ между жизнью и текстом для символистской эстетики, включая Сатану, обуреваемы страстями В этом и в противодействии Мысли о неразделимостидвойственности и Показательно, что в Ветхом завете, т.е. в иудаизме, Текст поэмы свидетельствует, что Случевский отя он и признавал огромное место зла в мире, с ним или эстетически любоваться. Ведь кто же знает, может быть, под видом зла творится добро? Представив тезис в первом монологе Сатаны, Случевский приводит антитезис в дальнейшем тексте своей поэмы. Зло и добро не только не амбивалентны, но и враждебны. Их противостояние вовсе не завершилось, только теперь оно переместилось в душу человека. Победит то начало, которое склонит человека на свою сторону: Переливаясь между тех миров, И был начертан дальний путь развитья: Чрез мысль - в бессмертье, и тогда-то нам -И мне, и богу - человек стал нужен: Он за кого - тот победит из нас (367). Комплекс идей, выраженный в процитированном выше отрывке, восходит уже не к традиции русского поэтического демонологического мифа, а скорее всего, к идейному содержанию позднего творчества Ф.М. Достоевского, создавшего образ черта, который мучает истерзанную душу и воспаленное сознание Ивана Карамазова в романе «Братья Карамазовы». Контекст произведений Достоевского был чрезвычайно важен для Слу-чевского, но не на фабульно-сюжетном или образном уровне, а на уровне философского осмысления проблем добра и зла. Поскольку первая редакция поэмы Случевского относится к 1883 г., то, возможно, роман Достоевского, вышедший незадолго до этого в журнале «Русский вестник» в 1880 г., стал тем текстом, который подтолкнул Случевского к созданию своей интерпретации темы. В романе «Братья Карамазовы» вечный вопрос о борьбе злого и доброго начала, бога и дьявола, перенесен в плоскость человеческой этики и ежедневного жизненного поведения. В душе каждого человека, а не на небесах, каждую минуту борются ангел и демон, и результатом их борьбы становится тот поступок, преступление или благодеяние, которое совершает человек. Дмитрий Карамазов говорит, что «Дьявол с Богом борется, а поле битвы - сердца людей»17. Контекст этих размышлений и идей был очень важен для Случевско-го, поэта-мыслителя, посвятившего Достоевскому несколько произведений: специальную статью, «Достоевский: Очерк жизни и творчества» и стихотворение «После похорон Ф.М. Достоевского», потому что сам он мучительно размышлял на эти же темы. Еще в 1880 г., за три года до создания поэмы, Случевский пишет стихотворение «Воплощение зла», ставшее опытом метаописания, рефлексии над собственной поэтикой и возможностью говорить о проблеме зла, используя формы демонологического мифа: .. .Зло несомненно есть. Свидетель - все творенье! Тут временный пробел в могуществе наук: Они покажут зло когда-нибудь на деле... Но был бы человек и жалок и смешон, Признав тот облик зла, что некогда воспели Дант, Мильтон, Лермонтов, и Гете, и Байрон! Меняются года, мечты, народы, лица, Но вся земная жизнь, все, все ее судьбы - Одна-единая мельчайшая частица Борьбы добра и зла и следствий той борьбы! На Патмосе, в свой день, великое виденье Один, из всех людей, воочию видал - Борьбы добра и зла живое напряженье... Пал ниц... но - призванный писать - живописал! (54-56) Но в 1880 г. Случевский еще иронически относится к художественному воплощению зла в формах демонологического мифа. Когда зло вопиет о себе в таком наглядном виде человеческих страданий, изображать его в образах хвостатых чертей, Сатанаила или Демона, кажется ему смешным. Однако уже в 1881 г. создается цикл стихотворений «Мефистофель», сквозным героем которого, персонификацией зла, становится персонаж Гете. Этот цикл стал также художественным опытом, предваряющим поэму «Элоа». Наконец, в 1883 г. для выражения своих философских идей поэт обращается все же к опыту своих предшественников и создает еще одну интерпретацию демонологического мифа именно в виде поэмы. В ней Случевский соединяет отработанный в русской поэтической традиции образ «страдающего Демона» и сюжет о его попытке духовного перерождения через любовь с актуальными мыслями Достоевского об арене борьбы добра и зла в сердце человека, высказанными в романе «Братья Карамазовы». Но если Достоевский эту проблему из отвлеченно онтологической переносит в плоскость этики поведения и поступка, то Случевский вновь возвращает ее в онтологическую плоскость. У Достоевского от победы Дьявола или Бога зависит жизненный выбор и поступок человека, можно или нельзя преступать грань, совершить преступление. А у Случевского от выбора человека зависит, победит ли Бог или Дьявол в высшем смысле, перевесит ли добро или зло вообще в мире, в исторической перспективе. В этом контексте важным источником для понимания поэмы Случев-ского становится стихотворение его старшего современника А.Н. Майкова «Ангел и Демон» (1841): Подъемлют спор за человека Два духа мощные: один -Эдемской двери властелин И вечный страж ее от века; Другой - во всем величьи зла, Владыка сумрачного мира: Над огненной его порфирой Горят два огненных крыла. Но торжество кому ж уступит В пыли рожденный человек? Венец ли вечных пальм он купит Иль чашу временную нег? Господень ангел тих и ясен: Его живит смиренья луч; Но гордый демон так прекрасен, Так лучезарен и могуч! (55) Антитеза ангела и демона в этом тексте актуализована, судя по году написания, поэзией Лермонтова, но раскрывается она совершенно иначе. Ангел и демон показаны не во взаимоотношениях друг с другом, а в борьбе за душу человека. Для Случевского, в отличие от Достоевского, существование зла в Новый филологический вестник. 2016. №2(37). -- мире не является преградой для веры в бога или основанием для неверия и вседозволенности. Дьявол не отрицает Бога, а Бог Дьявола. При этом сам поэт хочет верить в победу добра. В поэме сквозит надежда, что как Сатана не смог совратить Элоа, так не сможет он совратить и человека. Хотя Элоа и ангел, но она свободна в своем выборе, что неоднократно подчеркивается в тексте поэмы, и этим она близка человеку. Сатана же, хоть и «лучезарен и могуч», но слишком уязвим для страстей, его образ мыслителя, действительно равного Богу, созданный в начале поэмы, рассыпается, когда он требует от Элоа только плотской страсти. Это Элоа хочет избавить весь мир от зла, приведя князя тьмы к добру, а Сатана преследует две другие цели. Он жаждет врачевания своих ран, своей сердечной боли, но одновременно и стремится заключить с богом хитрый договор: падение Элоа взамен его отречения от ада; при этом ангел в женском обличье сравнивается с сыном Бога Христом, искупившем людские грехи: «Крепись! Крепись! Собой искупишь ад!» (374). Да, Сатана готов отринуть ад, но не ради добра, а только потому, что устал страдать. Мотив страдания Сатаны - дань лермонтовскому образу, но его разгневанные слова после исчезновения Элоа наводят на мысль о коварном замысле с самого начала, а это уже мотив Виньи: Так, значит, одному из нас не удалось?! Ехидна дерзкая! Ты хитростно скользнула, Впилась, проклятая, в больное сердце мне. Я правду видел в лжи! Тут правда - обманула! Бесполых жриц, как ты, - не нужно Сатане! (381) Но ни Лермонтов, ни Виньи не ставили в своих произведениях вопрос о добре и зле в таком смысле, как Случевский. В этом он ближе всего к Майкову и Достоевскому. Таким образом, в этой поэме поэт соединяет романтическую традицию с актуальным философским контекстом своего времени. Зло и добро не сливаются воедино, Сатана и Элоа не соединяются даже в миг поцелуя, как Демон и Тамара Лермонтова, они остаются разделенными и непримиримыми. И они будут продолжать сражаться на земле, и только от поступков людей, от выбора каждого человека зависит, кто победит и получит власть над мирозданием. И ангелы, и Бог сами по себе бессильны в этой борьбе. Если Майков в стихотворении «Ангел и Демон» оставляет вопрос открытым, а оба исхода борьбы за человека в равной степени возможны в будущем, то Случевский идет до конца и говорит, что ждет человечество, если оно склонится на сторону зла. Страшным и уже во многом сбывшимся пророчеством звучит последний монолог Сатаны: Вперед! И этот век проклятий, Что на земле идет теперь, - Тишайшим веком добрых братий Почтет грядущий полузверь! В умах людских, как язвы вскрытых, Образы «грядущего полузверя», «трубного гласа», недвусмысленно «Я был в духе в день воскресный и слышал позади себя громкий голос, как бы трубный, который говорил: Я есмь Альфа и Омега, Первый и Последний. <.> И увидел я престолы и сидящих на них, и души души обезглавленных Очевидно, что Случевский перенес в поэму Мы видим, как сквозь все культурные напластования поэт в своей трактовке демонологического мифа близок все же к новозаветной христианской идее: добро и зло - Тем не менее, современникам показалась весьма странной, высказывания - видел в этом
что в христианский сюжет поэт вносит и свои идеи, Точнее, люди там представлены как пассивное начало, но победа Христа и не зависит от меры человеческих грехов. По Случевскому же, человек не только не может устраниться из этой борьбы, напротив, он - самое важное звено. Люди либо будут активно противостоять злу, и тогда чаша весов склонится к победе добра, либо победят силы зла, и тогда их растерзают «воскресшие морды». Именно в этом, на наш взгляд, философский смысл поэмы «Элоа». демонологический миф русской литературы XIX в. Поэт смог сказать свое слово в рамках сюжета, уже многократно повторенного. Но почему все же он выбирает этот сюжетный комплекс, этот вечный образ Сатаны-Демона? Возможно, потому что так проще вписать свое слово в столь давний спор о проблеме добра и зла, поставить свою трактовку в контекст традиции осмысления данного вопроса. Как пишет И.Б. Роднянская: «Законы литературного оперирования мифологическим образом таковы, что его накопленное вековое содержание не может и не должно быть отмыслено: все, что когда-либо говорилось о "враге святых и чистых побуждений", немедленно "прилипает" к Демону; сквозь новые контуры проглядывают старые очертания.»20. Есть и еще одна важная причина. Общей особенностью всех мифологических систем является бинарная схема, которая чрезвычайно удобна для художественного выражения такой антитезы, как «добро-зло», поэтому миф всегда проникает в литературные произведения, завязанные на бинарных оппозициях: «Этот бинаризм предполагает наличие двух разных начал, которые могли воплотиться в двух разных персонажах или же поочередно преобладать в одном и том же персонаже»21. По словам М. Вай-скопфа, «русские авторы склонялись к прямому олицетворению элементарных этических дихотомий.»22. Отступая от русской романтической традиции героя, рубежа веков с ее двойственной природой добра и зла, о непримиримой борьбе злого и доброго начала в мире высказывая собственную заветную идею в исходе этой борьбы. © Copyright: Тома Мин, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
