Я заберу тебя с собой

Для потребителя искусства национальность имеет только искусство интерьерное: птички-синички с Бали, свитера с оленями из Финляндии, резной моржовый клык, ложки-поварёшки, Палех-Хохлома…. Короче, вся та ерунда, которую можно привезти в подарок теще. Искусство же настоящее национальные границы перешагивает не только в том надмирном пространстве, где оно существует, но и в сознании обывателя. Есть укоренившееся в наших приятных на ощупь головах представление, что великое искусство принадлежит человечеству и национальным быть не может. Как с религией – есть национальная, а есть мировая. Великая, значит мировая. Всечеловеческий характер искусства, однако, никак не противоречит наличию в нём национального начала. Более того – присутствие национального делает искусство теплее. Свет любви и мудрости озаряет художника в детстве – не важно, когда он проявится в нём, когда ударит ослепительным потоком в мир – но самого мастера он осветил в детстве, которое всегда проходит в национальной среде, осознаваемой как единственная. Полный отказ от этого ощущения домашнего тепла возможен у зрелого мастера – во имя, как сказал бы мой сын, неиспользовования раздражающей собеседника терминологии в меж групповых контактах, но отказ от своего детства обходится дорого (и не только для художника) такой отказ лишает нас одного из самых глубоких каналов получения обычной человеческой радости. Работы мастера не лишённые национального колорита несут в себе изначальное тепло его детства в любую среду, тепло это раскрашенное детскими цветными карандашами легко пересекает межличностные границы, и такое искусство становится более цементирующим нас, более всеобщим, нежели всеобщее по задумке. В стране нашего детства любые границы между людьми расплывчаты – ребёнок не очень хорошо ещё знает, где кончается он и начинается другой человек. ЕМУ ЕЩЁ НЕ ОБЪЯСНИЛИ. Мастер же уже знает, что все границы между людьми искусственны, созданы по человеческому несовершенству, а не задуманы изначально как реальность Вселенной. Искусство – это инструмент разрушения границы между художником и зрителем – всегда, и между зрителями – когда это получается. Наш мир подросткового парада суверенитетов – мир холодный и формальный, суицидальный по причине недополучения радости, заменяющий её удовольствиями, в самой природе которых заложена горечь утраты. (Типа, диагноз поставил). Неспособность людей договориться друг с другом, понять друг друга, любить друг друга, радоваться чужой радостью – тяжелейшая хроническая духовная болезнь человечества, данная нам для её преодоления, а не на погибель. Даже люди, освещённые светом общения с Творцом Неба и Земли могут вступать друг с другом в жесточайшие конфликты, свет этот тушащие. Любая мировая религия несёт в себе не только Свет Творца, но и идеологию людей свет этот пытающихся распространять. Любая идеология – это средство насилия, а любое насилие следствие непонимания целостности человечества, следствие чувства одиночества в чужом неприветливом мире, следствие лично закрытых глаз, временной, но тяжёлой слепоты. Изобразительное искусство, будучи лишённым идеологии и терминологии, не несёт в себе раздражающего фактора, но несёт всепроникающий свет. Алогичная тяга людей к искусству – это часть нашей тяги к свету и покою, к тотальной радости и полной гармонии. К миру – доброму. Добрый мир – не идея утописта – это тайная жажда каждого зрелого сердца, а искусство – одна из чаш жажду эту утоляющая. Кроме того – что очень важно – изобразительное искусство никогда не нейтральная территория. Но вторжение на эту мою, к примеру, территорию – безболезненно. Столкновение эстетических позиций как следствий культурной среды – на территории искусства не приводит к войнам, но приводит к лучшему пониманию друг друга.
Страна моего детства… Где она? В летней Литве с бабушкой? В непринимаемой мною Москве шестидесятых? Всегда и везде в окружении народа, говорящего на моём родном языке, но чужого? Как в том похабном анекдоте – НЕТ У МЕНЯ ДРУЗЕЙ! Но есть страна детства моего сына, с моей нереализованной любовью к нему и к ней, со следами козьих копытечек невероятным образом впечатанным в скалы за Цфатом, с огромным усатым друзом в лавке военного барахла, откуда эта моя дурацкая шапочка – снять не могу – с моими слезами над лётным полем аэропорта Бен-Гуриона, и тут же, сразу вон за тем поворотом всегда и везде – с дивной евангельской историей… Дивной, потому что к какой бы вере мы не принадлежали – и иудей и христианин, и мусульманин видят в ней своё, делает выводы свои, но относится к ней неравнодушно, а любое неравнодушие всегда повод для взаимопроникновения друг в друга.
Кто читал мои стихи, не может не понимать, что, конечно, написаны они человеком любящим Россию и о ней плачущим. Но почему должно быть иначе, если в каждой стране, где довелось мне недолго пожить, видел я живых и теплых людей, а не местное население? Свойство человека – любить. Взрослому человеку проще любить то, что рядом. Рядом – Россия. Земная и Небесная. Но Израиль всегда со мной. И чувство разлуки с годами становится всё более горьким.
Если не говорить правду – лучше не говорить ничего. Не важно, говоришь ли ты умно и интересно – важно только одно – говоришь ли ты настоящую правду, ту, которую знаешь сердцем своим и от которой отступиться не можешь. Правда – всегда очень личная. Но личную нашу правду, сказанную в лоб, люди принимать готовы, ой, как далеко не всегда! Обыденная человеческая речь средство могучее, но не универсальное – слишком неосторожный инструмент – слово. Словом можно и воскресить и убить… Существуют вещи, для произнесения и формулирования которых уместнее иной язык – всеобщий язык искусства. Искусство сеет в человеческом сердце осторожно и бережно, очищает глаз смотрящего и придаёт ему особую и особенную зоркость. Конечно, я могу сказать в лоб: русские евреи в России – маленький вымирающий народ без будущего, мы уезжали, как правило, не куда, а откуда, мы отождествляем себя с русской интеллигенцией более чем с еврейскими лавочниками из Хайфы… Нам тут хорошо, комфортно, безопасно, родной язык наших детей русский… Коллеги! Почему у нас такие грустные глаза?
Есть правило – своим ребятам свистеть не надо. Лучше вообще никогда и никому, но своим ребятам всегда мимо кассы. Мы боимся внутреннего одиночества в Израиле как одиночества уже окончательного и безысходного. Мы готовы были бы уехать в Израиль, как уходят к любимой женщине – на готовое тепло, но мы не готовы искать свою землю обетованную, как предки наши. Один великий индиец сказал чётко:- «Ничто не может нанести нам такого вреда как наш собственный страх». Где подписаться?
Есть проблемы, а есть задачи. Проблемы это задачи, которые мы решать не хотим. (Привет тебе, дорогая). И есть задачи, предназначенные для решения группами лиц. Мы не знаем, что мы будем делать в Израиле, чем займёмся? Стоит объединяться в группы здесь, чтобы, используя наши сегодняшние возможности, организовать то дело, которому мы хотим посвятить себя в Израиле. Это реальная задача, спецоперация по уничтожению страха перед нашим личным израильским будущим, и как все реальные задачи выполнима. Наденем же красные береты.
Искусство-то тут при чём? Мы заберём его с собой.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 30.11.2008. Территория искусства.
• 29.11.2008. Я заберу тебя с собой
• 28.11.2008. Меркава не продаётся!
• 27.11.2008. Об Изе Шамире замолвите слово...
• 25.11.2008. Всеобщий язык искусства и евреи. На трезвую-то гол
• 24.11.2008. Всеобщий язык искусства.
• 15.11.2008. Виктор Некипелов... Берген... Водка...
• 14.11.2008. Лавленцев