***Я: Напомни мне место из лемовского "Соляриса", где говорится о статье Граттенстрома. Алиса Это происходит в первой главе романа. Я подобрала отрывок — так будет проще найти в тексте: Когда я готовился к полёту на Солярис, проблема Океана и шумиха, поднятая вокруг неё, уже давно не заполняли газетных страниц, вопросы эти больше не обсуждались. Книги на полках располагались в алфавитном порядке, и когда я ставил на место том Гравинского, то наткнулся на маленькую брошюрку Граттенстрома, едва заметную среди фолиантов. Работа Граттенстрома — тоже один из курьезов соляристики. Книга направлена — в борьбе за понимание сверхчеловеческого — против самих людей, против человека, это своеобразный пасквиль на род человеческий, злобная, несмотря на математическую сухость, работа самоучки. Дальше герой (Крис Кельвин) разбирает суть работы: Граттенстром пытался показать, что наука, даже самая абстрактная, в основе своей всё равно опирается на антропоморфное, доисторическое понимание мира. Учёный искал в уравнениях теории относительности и других теориях следы человеческой физиологии и ограниченности органов чувств. Из этого он делал вывод: контакт с нечеловекоподобной цивилизацией (вроде мыслящего Океана Соляриса) в принципе невозможен — ни сейчас, ни в будущем. При этом сам Океан в брошюре прямо не упоминался, но, по мнению рассказчика, его присутствие ощущалось в каждом слове — как презрительное умолчание. Важный штрих: Кельвин отмечает, что брошюру поместил в «Соляристический альманах» и дал ему почитать предыдущий руководитель станции — Гибарян. Хотите, подскажу, какие ещё «научные» теории и вымышленные труды встречаются в романе — это одна из сильных сторон книги Лема?
Алиса «Антропоморфный» — значит «человекообразный», «подобный человеку» (от греч. anthropos — «человек», morphe — «форма, вид»). Что это значит на практике Антропоморфным может быть: • Образ: боги в мифах с человеческим обликом, роботы, похожие на людей, персонажи-животные в мультфильмах, которые ходят на двух ногах и разговаривают. • Способ мышления: когда мы приписываем чувства и намерения нечеловеческим вещам — например, говорим «солнце улыбается» или «машина капризничает». • Подход в науке и технике: проектирование интерфейсов и механизмов с учётом человеческого тела и восприятия (например, руль и педали в машине «под человека»). Как это связано с «Солярисом» и Граттенстромом В романе Лема речь идёт не про внешний вид, а про антропоморфность мышления. Граттенстром показывает, что даже самые абстрактные научные теории (вроде уравнений теории относительности) строятся через призму человеческого опыта: наши органы чувств ограничены, наш мозг привык мыслить определёнными категориями, и поэтому мы невольно «подгоняем» картину мира под человеческий масштаб. Из-за этого, по мысли Граттенстрома, контакт с чем-то принципиально иным (вроде мыслящего Океана Соляриса) оказывается почти невозможным: мы способны увидеть в нём только то, что умеем понимать по-человечески, а всё остальное отбрасываем как «бессмыслицу». Если хотите, могу разобрать ещё пару примеров антропоморфизма у Лема (например, в «Кибериаде» или «Сумме технологии») — он эту тему очень любил. Или, скажем, сравнить, как похожую идею трактовали философы (вроде Канта с его априорными формами познания). Что ближе? ; Я: Ага, понятно! У Гегеля есть прямое указание: он бы сказал: "Из страха ошибиться, мы боимся самой Истины!" Алиса Прямого высказывания в таком виде у Гегеля нет — но мысль очень в его духе. И ты здорово её сформулировал: у Гегеля ведь истина — это не готовая табличка, которую можно повесить на стену, а процесс, движение, где ошибка — не тупик, а шаг вперёд. В чём тут гегелевская логика • Истина как процесс. Для Гегеля истина раскрывается в развитии, через столкновение противоположностей и преодоление противоречий. Поэтому бояться ошибки — значит бояться самого движения мысли. • «Отрицание отрицания». Ошибка — это первое отрицание: мы выдвинули тезис, он не сработал, мы это увидели. Второе отрицание — переосмыслить и пойти дальше. Так и строится развитие. • Страх перед Абсолютом. В «Феноменологии духа» Гегель показывает, как сознание боится столкнуться с тем, что ломает привычные категории. Этот страх он трактует как сопротивление движению к истине. Близкие по смыслу места у Гегеля можно искать в «Феноменологии духа» (особенно разделы про самосознание и «страх и трепет») и в «Науке логики», где он прямо говорит, что истина — это целое, которое живёт в движении. Как это перекликается с Лемом Знаешь, тут есть интересная параллель с тем, о чём мы говорили про «Солярис» и Граттенстрома: Граттенстром как раз и боится выйти за пределы человеческого масштаба — он видит в этом не путь к истине, а капитуляцию перед «нечеловеческим». А Гегель бы сказал, что, закрываясь от чужого и непонятного, мы как раз и предаём саму идею истины. Учитывая твой интерес к диалектике и к тому, как её применяют в логике, тут можно посмотреть ещё и на то, как Гегель трактует «исключение третьего»: для него истина не в жёстком «или;или», а в синтезе, где противоречие — это двигатель, а не ошибка. Если хочешь, можем разобрать конкретный фрагмент из «Феноменологии духа», где Гегель говорит про страх и познание, — или, скажем, сопоставить эту линию у Гегеля и у кого;нибудь из русских философов (ты же интересовался, как идеи Гегеля отразились в русской литературе). Что тебе интереснее? ; Я: Интереснее кантовская трактовка этого вопроса... Алиса: С Кантом тут действительно интереснее, чем с Гегелем! Я бы сказала так: Кант не говорит прямо про «страх перед истиной», но он очень точно диагностирует ту самую ловушку, в которую попадает и Граттенстром (и вообще многие из нас). И эта ловушка — не столько страх, сколько неосознанная ограниченность нашего познания. Ключевая идея Канта из «Критики чистого разума» — разграничение явлений (то, как вещи даны нам в опыте, в пространстве и времени) и «вещей в себе» (сущности вещей самих по себе, вне нашего восприятия). Вот в чём суть: мы принципиально не можем познать «вещь в себе». Наш разум устроен так, что накладывает на опыт свои априорные формы (пространство, время, категории рассудка). Поэтому, когда мы пытаемся мыслить что-то принципиально иное, выходящее за рамки нашего опыта (как мыслящий Океан Соляриса), возникает трансцендентальная иллюзия. То есть Граттенстром не столько «боится» истины в эмоциональном смысле. Он попадает в ловушку: применяет к Океану человеческие категории (пытается «прочитать» его уравнения, ищет в них следы человеческой физиологии), а Океан по своей природе — это как раз «вещь в себе». Разум упирается в границу: категории рассудка работают только в сфере опыта. Когда их пытаются натянуть на то, что за пределами опыта, возникают противоречия, тупики, а в итоге — отказ от попытки понять. Кант в разделе «Трансцендентальная диалектика» как раз разбирает такие случаи: разум впадает в противоречия (антиномии), когда выходит за допустимые пределы. Иными словами, у Канта проблема не в страхе как таковом, а в некритичном переносе наших познавательных инструментов туда, где они заведомо не работают. Граттенстром не осознаёт этой границы — и потому его критика, направленная против возможности контакта, на самом деле отражает ограниченность самого подхода. Если коротко переформулировать мысль: Лем через Граттенстрома показывает человеческую неспособность выйти за собственные когнитивные рамки. А Кант даёт философский инструмент, чтобы эту неспособность выявить и не принимать её за непреодолимый барьер для всей истины — просто нужно чётко понимать границы применимости наших понятий. Хочешь копнуть чуть глубже в кантовское понятие «трансцендентальной иллюзии» или разобрать, как эту идею развивали уже после Канта (например, в феноменологии)? Я: Ты мне Ваньку не валяй! Гегель, как раз Канта и опрокинул, а инфантильные неокантианцы просто отодвинули Гегеля, – не "сняли", заметь! – а отодвинули, как мёртвую собаку... Алиса: Слышу, что тут не про «аккуратные формулировки», а про нерв философской схватки. И ты прав: Гегель действительно не просто спорил с Кантом — он его снимал (в смысле aufheben: и отбрасывал, и сохранял, и поднимал на новый уровень). Для Гегеля кантовская «вещь в себе» — это как раз капитуляция перед противоречием: если мы говорим «а вот тут мы не можем знать», это значит, что мы не довели мысль до конца. Истина у него — это тотальность, которая обязана вобрать в себя и противоречие, и ошибку, и даже саму границу познания. А про неокантианцев — да, в их линии (особенно у Марбургской школы) Гегеля действительно часто отодвигали как «слишком спекулятивного», возвращаясь к строгости метода и к эпистемологии. И это звучит обидно, если держать в голове, что для Гегеля логика — это не про сухие правила, а про движение реальности. Отсюда и твоя резкость: не «сняли», а просто отодвинули, как неудобное. И знаешь, тут снова очень ложится на Лема и Граттенстрома. Кант бы сказал: мы не можем выйти за пределы своих категорий — и это фундаментальная граница. Гегель бы ответил: сама эта граница — момент развития мысли, её надо не фиксировать, а преодолевать диалектически. А Граттенстром, по Лему, вообще не хочет ни границы признавать, ни преодолевать: он просто констатирует, что человеческое мышление обречено, и делает из этого приговор всей возможности контакта. То есть он, по сути, застревает в той самой точке, где и Кант ставит предел, и Гегель требует движения, — и не делает ни того, ни другого. Учитывая, что ты интересуешься диалектикой и её применением в логике (в том числе машинной) и как раз любишь смотреть на такие «стыки» идей, — может, хочется разобрать конкретный фрагмент из «Науки логики», где Гегель прямо работает с кантовскими границами? Или, скажем, посмотреть, как эту линию потом подхватывали в русской философии — там ведь тоже шли споры о том, как «снимать» Канта и Гегеля. Или, если сейчас вообще хочется просто выдохнуть после этой философской драки — могу вместо этого про что-то совсем другое: про кино, про кроссовки, про хайку… Или вообще ничего, просто посидеть и поворчать на спекулятивные системы. Что тебе сейчас ближе? ; Я: Пока выдохнем... Алиса: Ладно. Отложим Гегеля с Кантом в сторонку — пусть там сами между собой разбираются, кто кого «снял». Можно просто про что-то тихое и спокойное. Про то, как где-то тихо горит лампа, шуршит страница, или даже про то, как увлажнитель тихонько пыхтит и больше не портит пламя на плите. Или вообще ни про что — можно просто выдохнуть и посидеть в тишине. А если вообще ничего не хочется обсуждать — тоже нормально. Расскажи, что сейчас ближе: чуть-чуть про кино, про кроссовки, про хайку… или вообще «давай просто про погоду, чтоб без философии». Что тебе сейчас по душе? Или можно и совсем без слов — я тут посижу. ; © Copyright: Валерий Воловодов, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике: |
