Снова о Гамлете. Новый взгляд
Со времён Гёте критики по разному объясняли, почему Гамлет медлит. Гёте видел в нём натуру, которой «возложена задача, не по силам не по плечау»; Тургенев — эгоиста, утонувшего в самоанализе; Белинский — разлад между идеалом и реальностью; Аксёнов и советские шекспироведы — борца, чья нерешительность объяснялась объективным одиночеством. Общий знаменатель всех трактовок один: Гамлет в начале пьесы и в конце — один и тот же человек. Меняются обстоятельства, а он лишь всё глубже погружается в сомнение.
Новое прочтение трагедии в переводе Николая Самойлова исходит из противоположной посылки: Гамлет меняется. Принц, который в начале третьего акта презирает себя за нерешительность, и принц, который в пятом акте хладнокровно убивает Клавдия, — это два разных человека. И текст Шекспира это подтверждает — когда откажешься от привычных шаблонов, созданных авторитетами прошлого.
Ключ к новому прочтению — сцена в спальне Гертруды (акт III, сцена 4), одна из самых спорных у Шекспира.
Гамлет, услышав шорох за гобеленом, убивает Полония — без колебаний, без монолога, без обращения к небесам:
Прощай, глупец, несчастный, безрассудный! Я думал, здесь куда важнее птица.
Никакого раскаянья — сухая констатация факта. Человек, который несколькими сценами ранее (акт III, сцена 3) не смог убить молящегося Клавдия, произносящий монологи, не проявляет никакой рефлексии: он убил отца любимой девушки — и не находит в себе ни слова сочувствия и покаяния. Рефлексирующий эгоист Тургенева так не смог бы поступить.
Дальше — упрёк матери, жёсткий, беспощадный: она помогла Клавдию оттеснить его от трона. И в этот момент появляется Призрак — которого королева не видит.
Вот здесь четыре столетия спорят: реальное ли это видение или Гамлет впадает в безумие? Загадка становится ясной, если понять, что Гамлет изменился. Прежнего идеалиста больше нет. Это Призрак не отца, а прежнего Гамлета — того, кто думал не о власти, а о справедливости; его совесть, явившаяся напомнить о завете призрака отца не трогать мать (акт I, сцена 5). Мать не видит его потому, что этого призрака в реальности нет. Он призрак прежнего Гамлета, его совесть.
Это тот случай, когда человек говорит сам с собой вслух, не замечая этого. Уходит Гамлет студент, остаётся Гамлет прагматик.
«Я не безумен» — диагноз, поставленный себе принцем:
Пульс мой, как и ваш, спокойно бьётся. Я не безумен, можете проверить — Я всё вам по порядку расскажу, Не прыгая с предмета на предмет, Как делает обычно сумасшедший.
Безумные в трагедиях Шекспира — Офелия, леди Макбет — так не говорят. Тот, кто способен выстроить собственную защиту логически, безумцем не является. К третьему акту маска безумия перестаёт быть состоянием и становится инструментом.
Подтверждение — финал сцены. Гамлет спокойно рассуждает о письмах с печатью, о «двух школьных друзьях», о западне, которую он намерен обернуть против ловцов:
Пусть делают своё — повеселюсь, Когда сапёр взлетит на своей мине. Я подведу подкоп на ярд поглубже
Это — язык холодного расчёта, а не исступления. «Советник стал и тих, и молчалив» — шутка над трупом, которую позволяет себе человек, полностью владеющий собой.
То, что Гамлет не безумен подтверждает сцена на кладбище (акт V, сцена 1). Речи могильщика — каламбуры, словесные ловушки, мрачная ирония — требуют мгновенной реакции и совершенно ясного ума. Гамлет парирует легко и точно, ведёт диалог на равных, понимает каждую витиеватость. Если он безумен — почему именно в сценах, требующих предельной остроты интеллекта, ум его безупречен? Шекспир даёт прямое опровержение версии о помешательстве. Ум ясен.
Приняв этот взгляд, мы по-новому видим все поступки героя:
— он отправляет на смерть Росенкранца и Гильденстерна, подменив письмо (акт IV, сцена 4), — и объясняет это их собственным предательством; — он разыгрывает «мышеловку» (акт III, сцена 2) не в порыве, а как выверенную ловушку совести Клавдия; — он изображает примирение, выжидая момент; — он расстаётся с Офелией без сочувствия и не находит слова утешения для Лаэрта, потерявшего из-за него отца и сестру; — он груб с матерью, которую винит в утрате трона. Не сочувствует Лаэрту, который по его вине лишился отца и сестры. Вместо принесения извинений и раскаяния он затевает ссору.
Месть Клавдию в финале — уже не только возмездие за отца. Это устранение соперника и путь к короне. Гамлет мстит за отца — и берёт власть, которая в начале не значилась в его мотивах, а к пятому акту становится очевидной его целью.
Новое прочтение трагедии не отменяет классиков — оно их уточняет. Гёте прав: у героя изначально не хватает силы для возложенной задачи. Но Гёте останавливается на начале пути и не видит, что человек меняется — ценой собственной чистоты. Тургенев прав, называя Гамлета эгоистом, — но его эгоизм не врождённый порок, а приобретённая привычка выживать. Пастернак в переводе смягчил жестокость героя, доведя Гамлета до почти святого — но и его перевод вынужден пройти через спальню Гертруды и могильщиков, где святости отыскать трудно. Русская традиция говорила о Гамлете-страдальце; оригинальный текст говорит о Гамлете-ученике, который усердно учится у эпохи — жестокости, коварству, расчёту.
Свидетельство о публикации №126111504089