Том 8. Глава 9. Пушкин и искусство вычёркивать

# Путешествие по Вселенной Стихи.ру

## Том 8. Глава 9. Пушкин и искусство вычёркивать

Утром я обнаружил, что из моей тетради исчезли три страницы.

Не вырваны, не зачёркнуты, а именно исчезли. После седьмой страницы сразу шла одиннадцатая.

— Мурмудр! — позвал я. — Ты тетрадь трогал?

Кот лежал на подоконнике и наблюдал за голубями.

— Трогал.

— Зачем?

— Проверял качество бумаги.

— И как?

— Не понравилось.

— А где три страницы?

— Уточните, Сергей: вы спрашиваете как автор или как собственник?

— Как человек, которому сегодня сдавать экзамен Пушкину!

Мурмудр задумался.

— Тогда у меня хорошие новости. Работы у вас стало меньше.

Я хотел возразить, но в комнату вошла Муза.

— Сергей, Александр Сергеевич ждёт вас в саду. И просил принести всё, что вы написали за последнее время.

— Всё?!

— Именно.

— Но у меня много стихотворений!

— Тем интереснее будет занятие.

Мурмудр открыл один глаз.

— Передайте Александру Сергеевичу, что я согласен присутствовать при казни рукописей.

Сад при Доме поэтов оказался совершенно необыкновенным.

На одной аллее цвели яблони.

На другой лежал снег.

Третья была засыпана осенними листьями.

Возле фонтана стояли солнечные часы, показывавшие время сразу в трёх столетиях.

За небольшим столиком сидел Пушкин.

Перед ним лежали бумаги, чашка кофе и большой красный карандаш.

— А, Сергей! — обрадовался он. — Проходите. Сегодня будем заниматься самым приятным делом для всякого литератора.

— Сочинять?

— Уничтожать.

Я остановился.

— Что именно?

— Лишнее.

— Александр Сергеевич, а нельзя сначала что-нибудь написать?

— Конечно. Но вы, насколько я понимаю, уже написали достаточно, чтобы обеспечить нас работой на несколько лет.

Он указал на стул.

— Садитесь.

Я положил перед ним тетрадь.

Пушкин прочитал первое стихотворение.

Потом второе.

На третьем остановился.

— Любопытно.

— Понравилось?

— Пока не знаю.

— Почему?

— Потому что автор слишком усердно объясняет мне, какое впечатление я обязан испытать.

— Например?

Он прочитал:

— «Мне было очень грустно, одиноко, печально, тоскливо и тревожно».

Я смутился.

— Ну да. Что-то много получилось.

— Много? Сергей, вы собрали здесь целое собрание печальных состояний. И все требуют отдельного жалованья.

Мурмудр, устроившийся под столом, немедленно оживился.

— А кормить их тоже придётся?

— Боюсь, что да, — ответил Пушкин. — Иначе они начнут жаловаться на недостаток внимания.

— Значит, вычеркнуть?

— Не спешите. Сначала скажите, что произошло с героем.

— Он остался один.

— Почему?

— Женщина ушла.

— Когда?

— Вечером.

— Что осталось после неё?

Я задумался.

— Чашка на столе. И шарф на спинке стула.

Пушкин отложил карандаш.

— А вот теперь мы с вами приблизились к стихотворению.

— Почему?

— Потому что я могу увидеть комнату. А ваши пять печальных прилагательных не показывают мне ничего.

Он взял чистый лист.

— Давайте устроим опыт. Представьте, что вам запрещено употреблять слова «грусть», «тоска», «печаль», «одиночество» и «любовь».

— Тогда как писать любовные стихи?

— А разве любовь существует только в слове «любовь»?

— Нет.

— Вот и прекрасно.

Я попробовал:

«На стуле шарф её лежал,\
На кухне чашка остывала...»

Остановился.

— Не нравится.

— Почему?

— Не знаю, что дальше.

Пушкин улыбнулся.

— А зачем вы сразу торопитесь дальше? Что делает герой?

— Смотрит на шарф.

— И?

— Не решается убрать.

— Почему?

— Потому что тогда придётся признать, что она действительно ушла.

Пушкин легонько постучал карандашом по столу.

— Вот теперь появилось действие, которое что-то значит.

Я снова посмотрел на лист.

Мне вдруг стало ясно, что я пытался написать о потере, даже не показав, что именно человек потерял.

К нам подошёл Баратынский.

— Александр Сергеевич, как успехи?

— Сергей уже согласился расстаться с пятью прилагательными.

— Сразу с пятью? Не слишком ли сурово?

— Это только начало.

Баратынский заглянул в тетрадь.

— А какое у вас упражнение?

— Одиночество без слова «одиночество».

— Прекрасная задача.

— Евгений Абрамович, — обратился я к нему, — а вы сами как решаете, что вычеркнуть?

Он присел рядом.

— Я спрашиваю себя: изменится ли что-нибудь, если строку убрать?

— А если не изменится?

— Значит, вероятно, она лишняя.

— Но она может быть очень красивой!

— Тогда особенно опасная.

— Почему?

— Потому что красивую бессмыслицу труднее выбросить, чем некрасивую.

Пушкин рассмеялся.

— Вот за это, Евгений Абрамович, я вас и люблю. Вы умеете превращать редактуру в нравственное испытание.

— Расскажу вам одну историю, — сказал Пушкин.

Он откинулся на спинку стула.

— Однажды здесь, в Доме поэтов, нам устроили состязание. Надо было написать стихотворение, используя ровно сто слов.

— И кто победил?

— Подождите. Я написал сто слов, довольно удачных, как мне казалось. Потом явился один молодой сочинитель и заявил, что у него их девяносто девять.

— И что?

— Я решил сократить своё стихотворение до девяноста восьми.

— Соревновались в краткости?

— Совершенно верно. К концу дня у меня осталось сорок три слова, у него — двадцать семь.

— А потом?

— Потом пришёл Жуковский, прочитал оба произведения и спросил, почему мы оба забыли написать стихи.

Я засмеялся.

— И чем закончилось?

— Мне пришлось вернуть несколько строк. Молодому сочинителю — почти всё стихотворение.

— Получается, чем короче, тем не обязательно лучше?

— Именно! Вычёркивание — не соревнование в экономии бумаги. Это способ оставить необходимое.

Он подвинул мне лист.

— Видите, Сергей? Если убрать из человека всё лишнее, можно случайно убрать и самого человека.

В саду вдруг послышался громкий спор.

На соседней аллее стояли двое мужчин.

Один, высокий и худощавый, размахивал руками.

Другой, невысокий, пытался что-то доказать, потрясая рукописью.

— Кто это? — спросил я.

— Гоголь и Крылов, — ответил Пушкин.

— Из-за чего спорят?

— Гоголь утверждает, что однажды сжёг лишнее. Крылов полагает, что автор прежде должен убедиться, не сжигает ли лучшее.

Мурмудр поднял голову.

— Предлагаю создать пожарную инспекцию рукописей!

— Вы уже состоите в литературной комиссии, — напомнил я.

— Одно другому не мешает. Я кот разносторонний.

Пушкин предложил следующее испытание.

— Сергей, выберите одно своё стихотворение. Не самое плохое. То, которое вам действительно дорого.

Я полистал тетрадь.

Остановился на «Я всё-таки приехал».

— Вот.

— О чём оно?

— О сыне, который долго откладывал поездку к отцу, но всё-таки успел приехать.

Пушкин прочитал несколько строк.

Потом спросил:

— А почему сын так долго не ехал?

— Работал. Откладывал. Думал, что ещё успеет.

— Отец звал?

— Да.

— А сколько времени они не виделись?

— Давно.

— Сергей, «давно» — это не срок. Месяц? Год? Десять лет?

Я задумался.

— Несколько лет.

— И что почувствовал сын, когда отец открыл дверь?

— Радость.

— Только радость?

— Нет. Ещё стыд.

Пушкин кивнул.

— Вот. Вы написали стихотворение о радости встречи, но самый сильный его поворот — стыд человека, который понимает, сколько времени потерял.

— Значит, надо всё переписать?

— Не обязательно. Надо сначала решить, о чём вы хотите рассказать: о счастливом приезде или о цене долгого промедления.

— А нельзя и о том и о другом?

— Можно. Но одно должно вести к другому.

Он взял красный карандаш.

— Посмотрим, где вы повторяете уже сказанное, а где читателю не хватает главного.

Мы работали долго.

Пушкин вычеркнул несколько строк.

Другие предложил переставить.

В одном месте он остановился.

— Здесь мне нравится.

— Правда?

— Да. Не трогайте.

— Но там рифма неидеальная!

— А кто сказал, что её обязательно нужно менять прямо сейчас?

— Но ведь мы учимся писать правильно.

— Мы учимся писать хорошо. Это не всегда одно и то же, хотя ошибки, разумеется, следует исправлять.

Он подвинул мне тетрадь.

— Посмотрите. Мы убрали четыре объяснения, но добавили одну подробность.

— Какую?

— Отец долго искал ключ.

— Она же у меня уже была!

— Была. Но вы не заметили, насколько она хороша.

— Почему хороша?

— Потому что человек, которого давно не навещали, ищет ключ, чтобы открыть дверь тому, кого ждал. И читатель сам может почувствовать больше, чем вы ему объясняете.

Я посмотрел на строку.

Впервые она показалась мне важнее всего припева.

Когда занятие закончилось, Пушкин положил передо мной два листа.

На одном было первоначальное стихотворение.

На другом — черновик новой редакции.

— Какое лучше? — спросил он.

Я сравнил.

— Второе.

— Почему?

— В нём меньше слов.

— Неверный ответ.

Я удивился.

— Но ведь мы именно этим занимались!

— Мы занимались не количеством слов, а их работой. Если одно слово ничего не делает, оно лишнее. Если десять создают необходимую картину, оставьте все десять.

— Значит, главное — не сокращать?

— Главное — понимать, зачем написано каждое слово.

Мурмудр важно кивнул.

— Это относится и к кошачьим репликам?

— Прежде всего к ним, — ответил Пушкин.

Кот обиделся.

Перед уходом Александр Сергеевич вдруг спросил:

— Сергей, а вы часто читаете стихи современных авторов?

— Постоянно. Я путешествую по Вселенной Стихи.ру.

— И что находите?

— Разное. Бывают замечательные стихи. Бывают слабые. Но почти за каждым произведением стоит какой-то человек со своей историей.

— А вы с ними разговариваете?

— Да. Пишу рецензии, задаю вопросы, иногда спорим.

— Превосходно. Тогда у меня к вам просьба.

— Какая?

— Приведите ко мне кого-нибудь из них.

Я удивился.

— Современного поэта?

— Разумеется.

— Но ведь вы Пушкин!

— Мне об этом уже сообщали.

— И вам интересно разговаривать с обычным автором Стихи.ру?

Пушкин внимательно посмотрел на меня.

— Сергей, вы сейчас совершили ошибку, гораздо более серьёзную, чем пять лишних прилагательных.

— Какую?

— Вы решили, что человек, которого ещё не признали великим, не может написать хорошего стихотворения.

Я замолчал.

— Кроме того, — продолжил Пушкин, — я вовсе не уверен, что сумею понять все стихи вашего времени. Мне понадобится проводник.

— То есть я?

— Вы. И сам автор, разумеется.

— А что будем делать?

— Читать. Спорить. Иногда учиться друг у друга.

Потом он улыбнулся.

— И, пожалуйста, найдите человека, который не будет соглашаться со мной только потому, что я умер двести лет назад.

Вечером я вернулся в свою комнату в Доме поэтов.

На столе лежала тетрадь.

Мурмудр устроился у окна.

Муза читала какую-то книгу.

Нектарина спала внутри цветка.

Я открыл страницу Стихи.ру.

Передо мной появились сотни знакомых и незнакомых имён.

Я задумался.

До этого дня я считал, что путешествую от одного автора к другому, знакомлюсь с их стихами, узнаю их мысли и истории.

Теперь обнаружилось нечто большее.

Великие поэты прошлого тоже хотели познакомиться с нынешними.

Им было любопытно, о чём люди пишут через двести лет.

Каких слов боятся.

Что любят.

О чём молчат.

И как пытаются выразить то, что раньше никто не мог даже представить.

— Муза, — спросил я, — а что будет, если Пушкин прочитает стихотворение современного автора и скажет, что оно ему не нравится?

— Тогда начнётся разговор.

— А если автор не согласится?

— Тогда начнётся интересный разговор.

— А если окажется, что автор прав?

Муза закрыла книгу.

— Сергей, а ты разве ради этого не отправился в путешествие? Чтобы узнавать то, чего ещё не знаешь?

Я улыбнулся.

На экране компьютера мигнула новая строка:

«В ДОМЕ ПОЭТОВ ОТКРЫТА ГОСТЕВАЯ КНИГА.

ПРИГЛАШАЮТСЯ АВТОРЫ ВСЕХ СТОЛЕТИЙ».

Ниже появилась приписка:

«Первого гостя выбирает Сергей».

Я посмотрел на список авторов.

И вдруг понял, что завтра могу устроить встречу, которой никогда раньше не было.

Пушкин прочитает стихотворение человека, живущего в двадцать первом веке.

И никто заранее не знает, кто из них чему научится.

Следующая глава — Том 8. Глава 10. Гость из двадцать первого века.