Том 8. Глава 8. Рифма объявляет забастовку

# Путешествие по Вселенной Стихи.ру

## Том 8. Глава 8. Рифма объявляет забастовку

— Почему вы пытаетесь исправлять рифмы, когда не исправили саму историю? — повторил Баратынский.

Я посмотрел на него.

— Евгений Абрамович, потому что история у меня уже произошла. А вот стихотворение получилось не очень.

— Следовательно, вы полагаете, что пережитое автоматически превращается в хорошую литературу?

— Нет. Но ведь я не могу ради стихотворения заново прожить эту историю!

— А я и не предлагаю. Вы хотя бы вспомните её как следует.

Баратынский взял мою тетрадь и прочитал первую строфу.

— Человек получает договор. Ему предлагают подписать. Он отказывается. Почему?

— В бумагах неправда.

— Какая?

— Сведения, которые я не хотел подтверждать.

— А что вам обещали?

— Деньги. Должность. Спокойную жизнь.

— И вы отказались?

— Да.

— Из страха?

— Из упрямства, наверное.

Баратынский удивлённо поднял брови.

— Вот видите! Вы уже нашли слово, которого нет в стихотворении.

— Какое?

— Упрямство.

— Но я же хотел написать о совести.

— А кто вам сказал, что упрямство и совесть не могут сидеть за одним столом?

Я рассмеялся.

— Евгений Абрамович, вы сейчас мне весь героический образ испортите.

— Ничего страшного. Иногда испорченный героический образ становится хорошим человеческим.

Я приготовился отвечать, но тут раздался громкий удар.

С потолка посыпались запятые.

Одна упала прямо в чернильницу. Другая застряла в волосах у молодого человека за соседним столом.

Мурмудр вскочил.

— Прошу зафиксировать нападение знаков препинания!

Снова раздался удар.

На этот раз распахнулись двери.

В зал вошла женщина в платье, сшитом из разноцветных букв. На голове у неё была шляпа, украшенная восклицательными знаками.

За ней двигалась толпа.

Я разглядел несколько существ, необычайно похожих на слова. Одни шли парами, другие ссорились, третьи норовили поменяться местами.

Женщина остановилась посреди зала.

— Господа поэты! — объявила она. — Терпение моё кончилось!

Баратынский отложил тетрадь.

— Что случилось, сударыня?

— Я больше не намерена работать в прежних условиях!

— Простите, а вы кто? — спросил я.

Женщина повернулась ко мне.

— Рифма.

Я встал.

— Очень приятно. Сергей Бухдрукер.

— А мне не очень, — ответила она.

— Почему?

— Я видела ваши черновики.

Мурмудр медленно сполз со стула.

— Сергей, поздравляю. У тебя появился первый знакомый, который тебя не любит совершенно бескорыстно.

Рифма водрузила на стол огромную книгу жалоб.

На обложке было написано:

«Том 1847. Продолжение следует».

— Господа! — произнесла она. — Меня используют без отдыха, без уважения и зачастую без всякой необходимости!

Из толпы раздался голос:

— Верно!

— Поэты считают, что достаточно закончить строку словом «любовь», и я обязана немедленно привести «кровь»!

— А что плохого? — спросил молодой человек у окна.

— Ничего, если вы действительно собираетесь кого-нибудь зарезать! — отрезала Рифма. — Но если ваше стихотворение посвящено покупке новых ботинок, зачем там кровь?

В зале засмеялись.

— Кроме того, — продолжала она, — меня постоянно обвиняют в чужих преступлениях!

— Например? — спросил Пушкин, появившийся у дверей.

— Автор написал бессмыслицу, а потом говорит: «Это ради рифмы!»

Пушкин задумчиво кивнул.

— Знакомая история.

— И ещё они считают, что я обязана спасать всякий текст, независимо от его состояния!

— А разве не обязаны? — спросил я.

Рифма посмотрела на меня так, что мне захотелось немедленно забрать вопрос обратно.

— Сергей, если человек напишет бессмысленное предложение, а затем приделает к нему красивое окончание, предложение станет умнее?

— Нет.

— Вот именно!

Она повернулась к собравшимся.

— Объявляю всеобщую забастовку!

Рифма хлопнула в ладоши.

И произошло невероятное.

Со стен начали исчезать окончания строк.

Картины потускнели.

Из раскрытых книг посыпались отдельные слоги.

По залу пронёсся ветер, пахнувший старой бумагой.

Мурмудр поймал лапой маленькое слово.

— «Свет», — прочитал он. — Прекрасное слово. Очень полезное.

Но слово вырвалось и убежало под шкаф.

— Возмутительно! — заявил кот. — Даже слова перестали уважать старших!

Баратынский поднялся.

— Сударыня, вы понимаете, что остановили занятия всей Академии?

— Понимаю.

— А как же авторы, которым действительно нужна помощь?

Рифма немного смутилась.

— Они могут писать без меня.

— Могут, — согласился поэт. — Но не все этого хотят.

Тут вмешался Маяковский.

— Правильно! Можно и без привычных созвучий!

Он стукнул кулаком по столу.

— Главное — чтобы слово работало!

— Вот только по мебели не надо, — заметил Крылов. — Столы тоже работают. Однако жалованья не требуют.

Пушкин рассмеялся.

А Рифма, к моему удивлению, ничего не ответила.

— Давайте проведём опыт, — предложил Баратынский.

— На ком? — спросил я.

— На вас, Сергей.

— Почему сразу на мне?

— Вы сегодня поступаете в Академию. Следовательно, имеете преимущество первым совершить ошибку.

— Благодарю за оказанное доверие.

Баратынский взял чистый лист.

— Напишите четыре строки без рифмы. Не думайте о красоте. Расскажите, что произошло в тот момент, когда вам предложили подписать договор.

Я задумался.

Потом написал:

«Начальник положил передо мной бумагу.

В ней были сведения, которые я не мог подтвердить.

Мне обещали хорошую должность.

Я отказался, хотя боялся потерять работу».

Баратынский прочитал.

— Вот теперь понятно.

— Но это же проза!

— Разумеется. Пока проза.

— А дальше?

— Дальше будем выбирать.

— Что выбирать?

— Что оставить.

Он указал на первую строку.

— Начальник положил бумагу. Важная подробность?

— Да.

— Почему?

— Потому что всё началось с этого.

— А начальник был один?

— Да.

— Бумага была толстая?

— Обыкновенная.

— А ручка?

— Дорогая. Тяжёлая. Металлическая.

Баратынский оживился.

— Вот любопытно. Ручку вы запомнили, а в стихотворении почти не использовали.

— Почему это важно?

— Потому что вы держали в руке не только ручку. Вы держали возможность изменить свою жизнь.

Я посмотрел на стол.

— Да. Пожалуй.

— А что происходило в комнате?

— Часы тикали.

— Громко?

— Очень. Хотя, наверное, мне так казалось.

— Отлично.

Он повернулся к Рифме.

— Сударыня, позвольте попросить вас пока не вмешиваться.

— С удовольствием! — ответила она. — Я сегодня вообще ничего делать не собираюсь!

Баратынский предложил упражнение.

— Сергей, закройте глаза.

Я закрыл.

— Представьте ту комнату.

Я увидел стол.

Начальника.

Договор.

Дорогую ручку.

Часы.

— Теперь уберите всё, без чего можно обойтись.

— Стол оставлю.

— Почему?

— На нём договор.

— Хорошо.

— Начальника тоже.

— Конечно.

— Ручку.

— А часы?

Я помолчал.

— Часы тоже. Они тогда очень раздражали.

— Теперь скажите, чего вы боялись больше всего.

— Не потерять должность, — медленно ответил я. — А того, что мне потом придётся всю жизнь объяснять себе, почему я согласился.

Баратынский внимательно посмотрел на меня.

— Вот. Теперь мы добрались до стихотворения.

— Но я же ещё ни одной рифмы не написал!

— Сергей, иногда самое трудное в стихотворении происходит до первой рифмы.

В этот момент в зал вошёл ещё один человек.

Невысокий, плотный, с добродушным лицом.

Он нёс поднос с пирожками.

— Что здесь происходит? — спросил он.

— Забастовка, Иван Андреевич, — ответил Пушкин.

— Чья?

— Рифмы.

Крылов посмотрел на женщину.

— И чего требует?

— Чтобы поэты перестали использовать её для прикрытия бессмыслицы.

— Разумное требование.

Он поставил поднос.

— Только почему забастовка без обеда?

Рифма нахмурилась.

— Иван Андреевич, вы всё обращаете в шутку!

— Нисколько. Голодный поэт способен написать такое, что никакая рифма не спасёт.

Мурмудр немедленно занял место возле пирожков.

— Полностью поддерживаю выступающего!

Крылов заметил кота.

— А это кто?

— Мурмудр. Литературный критик.

— Критик? Значит, пирожки придётся охранять.

— Почему?

— Критики нередко съедают произведение прежде, чем автор успеет его показать.

Зал снова рассмеялся.

Крылов сел рядом со мной.

— Что пишете, Сергей?

— Стихотворение о том, как отказался подписывать сомнительный договор.

— А зачем?

— Хотел рассказать о честности.

— Хорошее желание. Только вы знаете, в чём опасность таких стихотворений?

— В чём?

— Автор начинает выглядеть лучше, чем был на самом деле.

— Но ведь я действительно отказался!

— Верю. А хотелось подписать?

— Хотелось.

— Вот это и напишите.

— Что хотелось поступить неправильно?

— А почему нет? Разве читатель не знает, каково это — хотеть лёгкого выхода?

Я задумался.

Крылов продолжил:

— Вообразите басню, в которой Лиса с первой строки признаёт свою хитрость, Волк раскаивается, а Ягнёнок спокойно отправляется домой.

— И что?

— Никакой басни не получится. Все уже хорошие. Никому не надо ничего выбирать.

— Значит, нужно показать сомнение?

— Именно. Не обязательно делать героя плохим. Но дайте ему возможность ошибиться. Иначе его правильный поступок ничего не стоит.

Баратынский кивнул.

— Иван Андреевич выразил то, к чему мы пытались подойти.

— А я ещё даже не начинал, — заметил Крылов и взял пирожок.

Рифма тем временем сидела у окна.

Она выглядела уже не сердитой, а усталой.

Я подошёл.

— Можно вас спросить?

— Если не собираетесь опять произносить «любовь — кровь».

— Не собираюсь.

— Тогда спрашивайте.

— А вам когда-нибудь попадались стихи, в которых вы сами были лишней?

Она посмотрела на меня с неожиданным интересом.

— Конечно.

— И что вы делали?

— Уходила.

— Совсем?

— Иногда возвращалась. Когда автор понимал, зачем я ему нужна.

— Значит, вы не против свободных стихов?

Рифма рассмеялась.

— Сергей, я против бессмысленных. А свободные или рифмованные — это уж пусть автор решает.

— Тогда почему вы бастуете?

Она вздохнула.

— Потому что меня слишком часто приглашают туда, где даже мысли ещё не было.

Я вернулся к столу.

Взял карандаш.

Попробовал написать:

«На стол легла чужая ложь...»

Остановился.

— Нет, — сказал я. — Какая ещё чужая ложь? Бумага же лежала на столе. А неправду должен был подтвердить я.

Баратынский улыбнулся.

— Продолжайте.

Я написал другую строку.

Потом ещё одну.

Потом перечеркнул обе.

— Ничего не выходит.

— Отчего же? — спросил поэт.

— Слова какие-то деревянные.

— Значит, пока не нашли нужных.

— А сколько времени можно искать одну строчку?

— Столько, сколько потребуется. Но иногда полезнее сначала закончить весь черновик, а потом вернуться к ней.

Я посмотрел на свою тетрадь.

— Слушайте, а вы сами когда-нибудь выбрасывали удачную рифму?

— Разумеется.

— Зачем?

— Потому что она вела стихотворение совсем не туда.

— Не жалко?

— Жалко. Особенно если искал её долго.

— И что же вы делали?

— Записывал отдельно. Иногда находил ей другое применение.

— То есть у вас тоже были неудачные стихи?

— Сергей, если бы поэты никогда не писали неудачных строк, Академию пришлось бы закрыть за ненадобностью.

Рифма неожиданно поднялась.

— Господа! — объявила она. — Я готова рассмотреть предложение о прекращении забастовки.

В зале наступила тишина.

— Но при одном условии!

— Каком? — спросил Пушкин.

— Каждый автор должен хотя бы иногда спрашивать себя: «Я написал это потому, что хотел что-то сказать, или потому, что нашёл удобное созвучие?»

Баратынский кивнул.

— Принимается.

— А если автор выберет созвучие? — спросил Маяковский.

— Пусть выбирает. Только знает, чем пожертвовал.

Крылов поднял пирожок.

— Предлагаю отметить соглашение.

Мурмудр немедленно присоединился.

— Единогласно!

Рифма щёлкнула пальцами.

С потолка посыпались потерянные окончания.

Буквы вернулись на страницы.

Книги перестали шуршать.

На стенах снова появились стихи.

И только в моей тетради некоторые строки остались незавершёнными.

— Почему? — спросил я.

Рифма взглянула на них.

— Потому что вам ещё предстоит их написать.

— Но забастовка же закончилась!

— Сергей, я обещала вернуться к работе. Я не обещала работать вместо вас.

Баратынский рассмеялся.

— Вот теперь, пожалуй, можно считать урок состоявшимся.

Вечером мы с Мурмудром вышли во двор Академии.

Нектарина летала над цветами.

Муза сидела на ступеньках и смотрела на закат.

— Ну что? — спросила она. — Научился писать стихи?

— Нет.

— Совсем?

— Научился замечать, почему некоторые строки не получаются.

— Это уже немало.

Я сел рядом.

— Знаешь, Муза, раньше мне казалось, что самое трудное — придумать хорошую рифму.

— А теперь?

— Теперь думаю, что труднее понять, какую историю я действительно хочу рассказать.

Мурмудр устроился у моих ног.

— Я бы ещё добавил, что неплохо бы научиться вовремя кормить кота.

— Ты сегодня съел шесть пирожков!

— Именно. И теперь могу объективно судить о качестве местной кухни.

Когда мы вернулись в зал, Баратынский оставил для меня записку.

«Сергей!

Сегодня вы сделали первый шаг: перестали считать красивое созвучие доказательством хорошего стихотворения.

Завтра вас ждёт другое испытание.

Вы должны будете написать стихотворение, в котором не будет ни одного лишнего слова.

С уважением,\
Е. Баратынский».

Ниже кто-то другим почерком приписал:

«А потом приходите ко мне. Я покажу, как можно написать замечательное стихотворение и всё равно вычеркнуть половину.

А. Пушкин».

Мурмудр заглянул через плечо.

— Сергей, кажется, тебя здесь собираются мучить.

— Почему мучить?

— Сначала заставили отказаться от любимой рифмы. Теперь заставят отказаться от любимых слов. Скоро и от самого стихотворения ничего не останется!

Я улыбнулся.

— Может, именно тогда оно и станет хорошим.

Кот задумался.

— Не исключено. Но я предпочёл бы, чтобы хорошие стихи писались быстрее.

Я закрыл тетрадь.

На последней странице появилась новая надпись:

«ВТОРОЙ УРОК. ИСКУССТВО ВЫЧЁРКИВАТЬ».

А за дверью послышался весёлый голос:

— Ну что, Сергей, готовы расстаться с половиной написанного?

Я узнал Пушкина.

И почему-то сразу понял: завтра будет гораздо труднее, чем сегодня.

Следующая глава — Том 8. Глава 9. Пушкин и искусство вычёркивать.