Сюжеты для романов. Сюжет одиннадцатый

Мы ехали второй час, как покинули место дислокации. Впереди меня сидел полковник Н-ский, справа от меня — полковник С-н. Н-ский всю дорогу рассуждал сам с собой, иногда поворачиваясь ко мне, что, вероятно, расстраивало полковника С-на, его заместителя. Примерно это выглядело так, что полковник Н-ский строил длинный монолог, в конце делал вывод, который я должен был подтвердить. Из этих монологов я узнал, что он не любит красный цвет, поэтому обилие плакатов, как на въездах в воинские части, так и внутри них самих, считал элементом демаскировки. «Не считая цвета нашего знамени, это свято, я также не приветствую этот цвет в одежде и предметах. Если бы сейчас мой кабинет был выкрашен в оттенки красного, я бы долго в нём не задерживался. При встрече с дамой в красном я обычно не ошибаюсь в её характеристиках». Мой брат, офицер милиции, и его сослуживцы познакомили меня со статистикой дорожно-транспортных происшествий. Наиболее тяжелые последствия имелись с преобладающим участием красных цветов транспорта, как, кажется, и сейчас; по крайней мере, с немецкой статистикой наших дней меня как-то знакомили. Люди импульсивные, не думающие о последствиях, не дружащие с логикой, чаще предпочитают красно-чёрную гамму. В ту поездку на мне был красный околыш на фуражке, т. к. часть, куда мы следовали с поверхностной проверкой, носила такие погоны. Далее, если необходимо, могли проверить боеготовность уже ребята из нашей ОДШБр. Они для этого и готовились. Караул не предупреждали об их прибытии; в случае пленения они должны выбираться почти любым способом. Бывали случаи, когда после выполнения задачи, расслабившись, попадались обычному патрулю, но исправлялись — проверяли и службу гарнизонной гауптвахты, сбегали оттуда. Были случаи, когда они выступали третьей силой на учениях, наблюдая их ход, записывая военные советы целых штабов дивизии. Максимально уклончиво тут излагаю то, что точно знаю в подробностях. Но мой рассказ не об этом.
Я, большой любитель топографических карт, особенно военных, знал, имея коллекцию, как менялся рельеф Прибалтики в целом, но особенно южной части, или Курляндии. Наша дорога пролегала так, что аккурат должны были проехать недалеко от Ницы — это старинное поселение, известное со времён герцогства Курляндского. Я, ориентируясь по карте в моей голове, попросил притормозить, мол, очень нужно. «Хорошо, раз невтерпёж, сделаем остановку и перекур». Я со всех ног бросился в сторону. Полковник С-н бросил мне вдогонку:
— Ого, как приспичило!
Н-ский ответил ему:
— Нет, он у нас стеснительный интеллигент.
Поэтому они отвернулись; когда мимо проезжал какой-то автобус, махнули руками, мол, езжай, не задерживайся. Я вернулся к машине с парой кирпичей. С-н не выдержал и спросил, для чего они мне. Я, играя на человечном и добром расположении у Н-ского ко мне, обратился к нему с просьбой не объяснять полковнику С-ну причину догруза в виде двух кирпичей. Когда мы вернулись в Ригу, я отыскал своего знакомого сержанта, родом из Риги, и попросил его оставить кирпичи у его местной девушки. Он согласился. Так получилось, что забрать их мне удалось уже после службы. Я был на конференции в Минске и махнул оттуда на поезде в Ригу.Мой знакомый, бывший сержант, встретил меня с улыбкой в Старом городе. Предложил сходить в моё любимое кафе, я отказался: погода хорошая, посидим на улице.
— Что нового в Риге, видишь кого-нибудь из наших?
Я имел в виду офицеров по службе, он, мотая головой:
— Слава Богу, нет. Хотя анекдот про наш штаб могу рассказать.
— Поведай, вместе улыбнёмся.
— Снимали не так давно тут фильм прямо напротив КПП нашего штаба, был вечер, военных случайно, а может, специально, не предупредили. Представь себе, выходят наши ребята вечером на улицу, а слева, чуть дальше, в окне мужик бородатый из пулемёта, такого старого, с диском, открывает огонь. Ребята — назад, в штаб, караул — в ружьё, высыпают на мостовую с автоматами, с "начкаром" цепью ложатся поперёк улицы, готовые снять пулемётчика, а тут голос: «Стоп, сцена снята, перекур». Кино, оказывается, снимали.
— Не смешно.
— Так и знал, что ты смеяться не будешь.
— Да, как говорится, контрреволюция побеждает...
— То ли ещё будет...
Девушка моего сержанта, увлечённая танцами на площади, не слушала нашу беседу, отойдя в сторону. Вернулась к нам со словами:
— Посмотрите, вон та дама с молодым человеком под ручку — восходящая звезда Лайма.
Сержант усмехнулся:
— Высоко из кабаре шагнула, вначале только ногами дрыгала.
Я, посмотрев, кивнул:
— Кафе «ЛУна».
В латышском — ударение на первый слог.
Сержант достал два кирпича, завёрнутых в местные газеты, из своего кейса и положил на стол. За соседним столиком мужчина испуганно посмотрел на нас с опаской поверх солнцезащитных очков. Бывший сержант сказал ему на латышском:
— Кирпичи, мой товарищ дом строит.
Сосед и его спутница засобирались домой. Мы ещё поболтали полчаса, вспомнили композитора Паулса, то, что его все любят как настоящего, истинного латыша, но мы знали, что он на семьдесят пять процентов немец, а Вайкуле, кстати, совсем немного латышка, а больше белоруска и полька. Пожалели того мальчика, с которым она ходила под ручку, посетовали на её падкость к юнцам: она сделала юношу мужчиной с согласия его матери, которая, кстати, дружила с Лаймой и гордилась этим фактом. Тьфу-тьфу-тьфу, какая пошлость, но не нам же писать заявление в милицию? И кстати, её испитой голос а-ля Пиафф выдаёт её сущность с головой. Противный голос, нетипичный для прекрасного латышского языка...
Когда я принёс кирпичи отцу, он закладывал фундамент своего нового дома. С необычайным трепетом замуровал их в основание. Подумаешь, какие-то артефакты из какого-то сооружения из-под Ниццы, ну и что, что там жил мой предок? Я не страдаю фетишизмом. После смерти моего отца ещё в прошлом веке дом я забросил, и в конце концов он сгорел вместе со всеми другими артефактами, подтверждавшими баронский статус моего отца. Я ни на секунду не расстроился: пока он жил, я выполнял его просьбы, никогда не посмеялся над его историями и увлечениями, но и не отрицал, что не буду над ними чахнуть. Я пытаюсь по памяти из рассказов отца воскресить честное имя другого барона — барона Мюнхгаузена, российского офицера, любившего нашу страну и представленного в таком ужасном свете. А кто я? Поэт, философ, физик-теоретик... Прежде всего я советский солдат и советский учёный. Очень не хотелось бы стать вторым Мюнхгаузеном...