Цена прозрения. 12 тысяч

В голове была полная ясность. Мне стали ясны ответы почти на все вопросы.
Завтра же иду в детсад, узнаю, приносил ли кто-то подарки для Алисы, не просили ли отпустить её «погулять на полчасика», и оставлю заявление на судебный запрет. Никаких бабушек, кроме моей мамы! Не отпускать ни с кем. Лего и киндер-сюрприз — плохие новости для нас. В СССР не было не только «секса» — не было и качественных игрушек. Ни лего, ни киндер-сюрпризов. Это могли быть только подарки из-за границы. Например, из США или Финляндии. А это — прямой подкуп с целью манипуляции сознанием ребёнка. Шоколад ей нельзя, а Лего пока не по возрасту.
Так, с внушениями Федерико пока всё ясно.
Шубку Алисы оставляем себе. Серж прав. Я поищу ещё шубки через знакомых.
После сна-предсказания я решила убедить Сержа перенести отправку посылки на завтра. А ещё лучше — на послезавтра. Завтра же мой день рождения, могут прийти и незваные гости. Из званых пока только дядя Кеша. Ну и Аннушку (Свет Ивановну) нужно было пригласить обязательно. И Чайкиных. Она не придёт, но сам Чайкин может и заглянуть. Тарелкину я звать не хочу. Молодые переводчицы не придут после истории с Раиной самогонкой. Это из гостей. Из родных: мама и папа, сестра с мужем приглашены всегда.
Могла ли Алиса распаковать футляр с Лининым фамильным украшением? Могла. Более того, она могла его потерять, вынести на улицу, в садик, обронить даже случайно. Могла и присвоить себе по детскому неведению. А потеряв, могла положить в коробочку какую-нибудь детальку, которая гремела. Эта мысль внушила мне ужас. Нужно было обязательно уговорить Сержа посмотреть, что в футляре для украшения. Ладно, пусть он пока спит.
Что же за Эврика пришла мне на ум? Я вспомнила, что у врача скорой помощи Семёна Абрамовича есть брат-ювелир. Я хотела позвонить Прокофьевым и попросить о встрече с братом. Уговорить его взглянуть на вещь и попробовать её открыть. Постараться починить и сделать замок податливым, чтобы можно было открывать и закрывать по желанию. Если это невозможно, то взломать ювелирную вещь, что застёгивается замком и держится на петлях. Я уже взяла трубку, чтобы набрать номер Прокофьевых, как вдруг сказала себе: стоп. Мы договорились всё делать сообща. Это его дело, и ему решать, стоит ли обращаться к ювелиру, брату Прокофьевой. Это бы означало «светиться» и вступать в отношения — будь то денежные, будь то бартерные, будь то долговые.
— Мамочка! — раздался голос Алиски из спальни. Ребёнок горько плакал. — Я хочу к тебе. Иди сюда, мне страшно.
Я подошла и осторожно подняла девочку на руки. Отнесла её на свою узкую тахту в другую комнату, всё время ласково с ней переговариваясь. Алиса была в полусне. Она плакала, из глаз её текли слёзы. Я налила молока, быстро его нагрела и напоила малышку. Она лежала рядом со мной, прижавшись ко мне, и уже почти не всхлипывала.
— Мамочка, прости меня, — сказала она.
— За что, моя маленькая?
— Я забыла сказать тебе, где я видела ключик.
— Ничего страшного, ну, забыла и забыла. Мы, взрослые, и то всё забываем. А ты ещё ребёнок.
— Ты меня прощаешь?
— Конечно, солнышко. Хотя ты и не должна извиняться. Но и ты меня прости. Наверное, я была невнимательна к тебе в последние дни. То гости, то дядя Кеша, то какие-то дела чужой тёти Лины и Валечки, то папин друг из Прибалтики позвонил.
— Ты будешь играть со мной, как раньше, мамочка?
— Конечно, родная.
— И пластинки слушать?
— Да, обязательно.
— И книжки читать?
— И книжки читать.
— А ты купишь мне когда-нибудь своё пианино? Большое-пребольшое?
Я задумалась.
— Я хочу купить тебе пианино, доченька. Но мы же уезжаем. Как будет в Крыму, мы пока не знаем. Если нам дадут квартиру, купим обязательно.
— Первей, чем мебель?
— Первей, чем мебель.
— А почему мы не забрали то большое пианино у дяди Семёна и тёти Полины? Которые мне шубку рыжую привозили.
— Солнышко, это было бы нехорошо. У нас не было таких денег. Мне хотели его подарить немножко под видом хитрости. Но такие подарки брат нельзя.
— Но ведь дядя Семён сказал, что ему его некуда девать. Ему надо было его где-то похранить. А у нас как раз было место. Мы бы и похранили.

Алиса была права. Ровно на двадцать шестое января, чуть больше полугода назад, была назначена доставка рояля «Рёниш» мне на Комсомольскую, три. Было договорено всё с такелажниками и водителями большой грузовой платформы. Но двадцать пятого января, когда мы отмечали Татьянин день, а потом сразу в ночь на двадцать шестое произошло так много всего, что я почти забыла о доставук рояля. И после двух часов дня, как мы, собственно, и договаривались, мне позвонил Семён Абрамович.Но меня не было дома. Я как раз вышла в магазин за продуктами, и Серж взял трубку. Два джентльмена прекрасно поняли друг друга. Серж обещал дарителю, Семёну Абрамовичу Прокофьеву, напомнить мне о нашей договорённости насчёт рояля.
Мы поговорили с Сержем, и он был в шоке.

— Таня, ты в своём уме? — спросил он в крайнем возбуждении. Голос его звенел. — Ты понимаешь, что это ненормально? Ты не можешь принимать таких подарков, тем более от малознакомых людей.
— Это не подарок, — робко оправдывалась я. — Я беру инструмент на хранение с правом пользования. Я не плачу за прокат, а он не платит за хранение. А Семёну Абрамовичу он сейчас очень мешает. Он и так стоит у них в кухне, где пришлось снять всё, от плиты до мойки. Им негде даже нормально поесть и приготовить пищу. А теперь у них родилась маленькая внучка, и стало совсем невыносимо. Четыре рояля в тесной трёшке с проходным залом! Как ты думаешь?
— Ты из себя прямо вот дурочку строишь? Или ты правда такая?
— Я правда такая.
Серж рассмеялся:
— Так, родная. Вижу, у тебя помутнение в голове. Ты немедленно звонишь Прокофьевым и с извинениями отказываешься. Если нужно, я оплачу неустойку грузчикам. Говори что хочешь. Что у тебя открылась острая аллергия на рояли. Скажи, что ты… Что ты завела любовника…
— Не завела, — быстро возразила я.
— Не перебивай, пожалуйста! Что ты завела любовника… который любит махать топором в состоянии белой горячки. И что особенно ему нравится махать топором вокруг рояля «Рёниш». Такой уж у него избирательный вкус. Или что соседи написали петицию мэру в знак протеста, потому что все они ветераны труда и не выносят музыку.
— Серёж…
— Что «Серёж», Таня? Ты порядочный человек. Нельзя брать такие вещи безвозмездно. Ни на каких условиях.
— Но послушай…
— Не буду. Вопрос горит. Люди ждут. Немедленно звони.
— Но ты хоть выслушай!
— Нет, я и слушать не буду. Я уже всё выслушал. Он мне всё объяснил. Семён Абрамович — большой души человек, но он, видимо, тоже не догоняет. Это мелкое место…
— Да кому какое дело?
— Таня! Ты же не будешь молчать. Ты будешь на нём играть. И весь город будет знать историю этого проката. Тебя мало грязью поливают за то, чего ты не делала? Ты — яркая личность. Кому-то бы такое простили. Но тебе — нет, никогда!
— Но я же его выручаю!
— Нет. Пусть поставит Надьке Рощиной, у неё двушка шестьдесят квадратов. Или в ДК. Или в красный уголок. В детсадик. В мебельный магазин. В конце концов, в музыкальную школу, где у него работают три дочери. Звони!
Я молчала.
— По какому праву ты командуешь мною и распоряжаешься моей жизнью? - спросила я, наконец.
— Так, значит?.. Ну что ж. Ты права. Прав на тебя у меня нет. И на твою квартиру тоже. И указывать, что такое хорошо и что такое плохо, я тоже тебе не могу. Но у тебя есть дочь. И сейчас ты подаёшь ей очень плохой пример. Поэтому я немедленно одеваюсь и ухожу. Оставайся со своим роялем с неизвестным статусом.
— Серж, чего ты так взбеленился?
— Потому что я шокирован и разочарован. В тебе. В твоём поступке. Прощай, Таня.
Я заревела в голос:
— Серёжа, ну не уходи! Я просто не знаю, что мне теперь делать!
— Не плачь, я не вынесу твоих слёз. Просто выбери, что тебе дороже — я или этот чёртов рояль? Моя любовь или эта штуковина за цену, которая тебе и не снилась?
— Твоя любовь?
— Да, Таня. А ты в этом сомневалась?
— Сомневалась? Нет. Потому что ты прямо сказал, что любви у тебя нет. Я помню твои слова.
— Таня! Ты же не будешь молчать. Ты будешь на нём играть. И весь город будет знать историю этого проката. Тебя мало грязью поливают за то, чего ты не делала? Ты — яркая личность. Кому-то бы такое простили. Но тебе — нет, никогда!
— Но я же его выручаю!
— Нет. Пусть поставит Надьке Рощиной, у неё двушка шестьдесят квадратов. Или в ДК. Или в красный уголок. В детсадик. В мебельный магазин. В конце концов, в музыкальную школу, где у него работают три дочери. Звони!
Я молчала.
— По по какому праву ты командуешь мною и распоряжаешься моей жизнью? — спросила я, наконец.
— Так, значит?.. Ну что ж. Ты права. Прав на тебя у меня нет. И на твою квартиру тоже. И указывать, что такое хорошо и что такое плохо, я тоже тебе не могу. Но у тебя есть дочь. И сейчас ты подаёшь очень плохой пример. Поэтому я немедленно одеваюсь и ухожу. Оставайся со своим роялем с неизвестным статусом.
— Серж, чего ты так взбеленился?
— Потому что я шокирован и разочарован. В тебе. В твоём поступке. Прощай, Таня.
Я заревела:
— Серёжа, ну не уходи! Дай мне помниться. Я просто не знаю, что мне теперь делать!
— Не плачь, я не вынесу твоих слёз. Просто выбери, что тебе дороже — я или этот чёртов рояль? Моя любовь или эта штуковина за цену, которая тебе и не снилась?
— Твоя любовь?
— Да, Таня. А ты в этом сомневалась?
— Сомневалась? Нет. Потому что ты прямо сказал, что любви у тебя нет. Я помню твои слова.
— Я такого не говорил. Я сказал, что не знаю, что такое любовь. И что я хочу это понять.
— Да. А потом ты сказал, что любовь между нами невозможна. Как будто я какая-то прокажённая.
— Прости меня. Я вообще не помню, чтобы я такое говорил. Но если ты так это услышала, прости меня ради Бога. Я погорячился. Или ты не так меня поняла. Извини меня, если я так криво выразился. Я попробую потом тебе ещё раз объяснить, что думаю и что я чувствую насчёт любви. Для меня это очень больная тема. Но сейчас я тебя спрашиваю: ты знаешь, сколько стоит этот рояль?
— Сколько?
— Двенадцать тысяч рублей.
— СКОЛЬКО?!
— Ты услышала. А может, и дороже.
— Серёжа! Бог мой… я никогда не думала…
— А сколько ты думала?
— Да если честно, я вообще об этом не думала. Это же дороже, чем новая Волга моего папы.
— Вот именно.
— А ты можешь сам поговорить с Семёном Абрамовичем? Мне очень стыдно. Вы ведь с ним как-то уже нашли общий язык?
— Хорошо. Только сходи погуляй. Или Анне Ивановне отнеси что-нибудь вкусненькое. Я хочу быть один. Разговор может растянуться.
— Только ты скажи ему, как я бесконечно ему благодарна за столь царский подарок… судьбы. Им обоим. Они прекрасные люди, и они были добры ко мне и к Алиске.
— Скажу обязательно.
Я вышла на улицу и направилась в сторону детского садика… Это было шесть с небольшим месяцев назад.
 
 *  *  *

Это было шесть с небольшим месяцев назад. История с роялем открыла мне Сержа совсем с новой стороны.

А теперь мы — семья, и мы через две недели уедем из этого места. Лина и Валечка — это испытание, которое выпало нам перед отъездом, когда у нас и без того цейтнот и куча нерешённых вопросов. Нас испытывали на прочность и чистоту.
— Не плачь, родная, — шептала я Алиске на ушко, гладя её по чуть влажным волосам, по спинке и по животику. — Обещаю! Я обязательно куплю тебе пианино. Любое, которое ты выберешь.
— Мамочка, спой мне колыбельную песенку. Про ночь сизокрылую за окном.
И я запела ей эту песенку. И она снова заснула, продолжая иногда всхлипывать. Я положила ей Дину под бочок и… вздрогнула. Серж подошёл так тихо, что я и не услышала. Он стоял сзади и смотрел на Алиску:
— Заснула?
— Не очень крепко. У неё прерывистый сон.
— В ночь пойдёт?
— Не знаю. Рано ещё. Переутомился ребёнок. Такая нагрузка не для детских нервов. Взрослые заняты только собой, своими проблемами… и совсем забыли про маленькую девочку.
— Дай ей валерианочки. Ей станет полегче, — предложил Серж.
— Хорошо. У тебя есть Кешин телефон?
— Конечно.
— Отзвони ему, Серёж. Скажи, посылка переносится на десятое. На послезавтра. И что завтра мы ждём его как самого дорогого гостя.
— Ну, слава Богу. Молодец, Танюш. Надо было отмениться. Соломоново решение…
«Соломоново? Ах, да…»
— А то уже сил нет от такого бешеного темпа, - сказал Серж. Я позвоню Кеше прямо сейчас.
— Который час? спросила я.
— Половина восьмого.
— Звони! Кеша будет только рад. Представляешь, как он натрудил сегодня свою больную ногу. Оно того стоило? Пусть отдыхает, славный человечек.
— Всё наладится. Надо Алиске уделить побольше внимания. Я этим займусь. У меня есть пара идей.
— И шубку мы точно оставляем себе.
— Молодцы, девочки мои. Правильное решение. А всё остальное подождёт.