Три сестры и аренда рояля

— Танюша, может, вы на диванчик присядете или приляжете, подремлете? — ласково возвращает меня в реальность Полина Моисеевна, в декабрь 1983 года.
— Тсс… — шепчет Семён Абрамович.
Он садится за галинин «Петроф» и тихо, проникновенно наигрывает «Маленькую ночную серенаду» Шуберта. Я плачу уже по-настоящему, ясно представляя, как совсем юный Шуберт потерял управление руками и больше никогда не мог играть...

— Не расстраивайся, Танечка. —  Она окончательно переходит она на "ты". Всё образуется. Мы все на твоей стороне, — тихо, но твёрдо говорит Полина Моисеевна. — И Феня. И Аня Родионова. И все врачи, вообще все наши медики. И все учителя. И все адвокаты. И милиция наша. И музыканты. Самуил Львович, например — Ланцет наш знаменитый. Он тебя сразу заприметил, зря ты к нему тогда на композиторский класс не пошла. И Борис Львович тоже ведь прекрасный сочинитель и аранжировщик, могла бы и к нему пойти. А Марьян Яковлевич, художник наш? Зря, говорит, ты из изостудии ушла. И ОРС весь, кто под моим руководством, — все за тебя! Просто виду не подают, понимаешь… Хотя и в разных «классах» мы, Танечка. Так что не горюй. Надо будет — и поможем, и подскажем. И среди атомщиков тоже ведь есть те, кто не дураки. Здесь, в городе есть умные люди, Таня. И с совестью, и с сердцем. И их не обманешь. Все в городе прекрасно знают, кто есть кто… И твоё чистое сердце для нас пылает как на ладони.

— Чаю, дамы? — спохватывается Семён Абрамович.
— Мы бы с Танюшей уже и от кофейка не отказались. Правда, золотце?
— Спасибо, вы очень любезны. Просто утруждать вас не хочется. В другой раз, может?
— Ой, а ты шубку-то Алиске будешь смотреть? Сейчас распакую. Я ещё и сама не смотрела, только вчера ночью её спецрейсом привезли.
— Да нет, благодарю вас, милая Полина Моисеевна. Не распаковывайте. Я и так заберу, верю вам на слово.
— Что ты же, деточка! Разве ж так можно? Товар оценки любит. Хочешь, я дам тебе один мудрый совет? Никогда не бери кота в мешке. Сначала всегда оцени общее впечатление: новизна, добротность, качество. Запах! Запах в первую очередь, обоняние не обманешь! Потом уже смотри на материал, цвет, фасон, точный размер и страну-изготовитель. И только потом переходи к деталям. Рассмотри каждый шовчик, каждую складочку, каждую пуговку. Запомнила?

Каждый шовчик, каждую складочку!

А вдруг где какой брачок обнаружится…
— Ну и что? Ну и брачок, кто на это смотрит? Если вещь хорошая… — возражаю я.
— Не-ет, голубушка, — Полина Моисеевна строго грозит пальчиком. — Ни в коем случае не пропускай брак. Хотя бы даже для себя. Увидела брак — торгуйся!
— А если вещь нравится и мне на брак фиолетово?
— Ну, ладно, слушай сюда и запоминай. Каждая вещь имеет свою цену. Как и каждый человек. Никогда виду не показывай, если вещь нравится. Смотришь спокойно и равнодушно. Цена сразу падает. Комплименты, похвала — дорого стоят. Не хвали зря. Радость, восторг — это чистая энергия. Комплименты — это валюта. Меняй её. Продавай по курсу. Не дари никому и никогда. Пусть заслужат. От похвалы цена взлетает.

— Не факт, — строго вставил Семён Абрамович.
— Ну-ну, Сенечка. Не все секреты в одни руки.
— Танечка. Не слушайте нашу торгашескую мораль. Это не для вас. Вот у нас. Полиночка — Торгаш высшей гильдии, она гений Товароведения и Клиентоведения. Но всё равно товар-деньги-товар штрих. А мы с вами - разночинцы, профессионалы. И шо толку? - разводит он руками по-одесски. Не будь Полиночки, мы бы с дочками уже по миру пошли. И девочки наши - тоже нищие.
— Сеня, ну дай я Тане договорю.  Не пепебивай, котик.
— Вот ты ковры чистошерстяные, высший сорт, Каунасская камвольная фабрика, покупала за триста, — продолжает Полина Моисеевна. — А реальная цена им — девятьсот! Эксклюзив. Две штуки на весь город. Я же их для тебя уценила, детка. Хотела, чтобы такие коллекционные вещи попали к истинному ценителю. Фене позвонила — ей не надо, она Прибалтику не любит, ей только Турцию подавай, отказалась. И стенку «Юность» тоже. Она ж за драпировкой стояла, никому и невдомёк. Полторы тысячи, а ты купила за четыреста пятьдесят.
— За триста, — поправляю я её.
— Даже так? Это мои девочки, значит, перестарались. А там ведь брачок тоже был.
— Ничего не заметила.
— Ты — нет, а мастер заметит. Исправить легко, если руки золотые. На коврах заводской недостаток принта — чуть рисунок сдвинут в листьях, а в водорослях — камвольный брак в трёх местах. Видно только с изнанки. Если беречь и правильно обращаться, то ковры твои ещё сорок лет как новенькие прослужат!
— Вы сказали, вы их для меня уценили? Не могу поверить, дорогая Полина Моисеевна. И как вы могли угадать, что именно в тот день я приду в мебельный? Я там тысячу лет не была. Да и вообще раз в сто лет туда заглядываю.
Полина Моисеевна рассмеялась:
— А то я не знаю, когда переводчикам зарплату дают! Позже всех! И куда тебе идти с твоими девяноста рублями — только в мебельный, на обратном пути с работы.
— А если бы Ирка вместо меня пришла?
— Ирка ваша осталась бы с носом! Мы таким, как она, ничего не выбрасываем и даже не показываем. Ковёрчики-то тебя давно поджидали. Только ты зашла — сразу со склада в зал притащили. Мои девочки тебя тебя сразу узнали! А кто не узнал, я позвонила, подсказала.
— Вот это да! — восхитилась я. — Вот это уровень, Полина Моисеевна!
— А то! — загородился Семён Абрамович. — На том стоит земля Русская! — засмеялся старый еврей. — Память у Полиночки гениальная, и глаз — алмаз, и нюх как у соба-аки, а глаз как у орла… Своего клиента за версту чует!

— Да кто я такая, Полина Моисеевна… Нищая переводчица из УТЦ.
— Танюша, зарплата — это далеко не всё. Вот тебе завидуют, мол, и красивая, и умная, и счастливая, и всё у неё есть. А ты думаешь, умные люди не знают, через что ты прошла? И что они не жаждут справедливости, сами гонимые и униженные? Ты знаешь, что Темногороды два погрома пережили? А Ходоровских как гнобили… А сравни — вот Мойши твоего матушка. Она же полная деревня, а цены себе не сложит. Ни разу в жизни меня по-людски не поблагодарила. Товар взяла, деньги сунула, повернулась и пошла. Фригидна как бревно, до чего Евгения Петровича, царство ему небесное, довела… Шенд поц! — выругалась Полина Моисеевна на идиш.


— Мы-то знаем, как она деньги делала — даже мы, торгаши, себе такого не позволяем! А ведь у неё бриллиантами и золотом двенадцать чемоданов набито. Не была у неё дома? Была один раз. Видела штабеля чемоданов до потолка? Видела. Ну вот, делай выводы. А как она колбасу класса «Экстра» списывала и в Москву, в Зеленоград вагонами возила, ты знала? Себя экспедитором оформляла, а от АЭС ещё и командировку себе выписывала. Типа важные бумаги везёт. А скольким людям она пенсии скостила, выплаты по больничным и декретным! И ничего ей не было и не будет. Нет управы на таких людей. А тебя за твою законную двушку со свету сживают. Не бери их в голову! Плюнуть и растереть. Как там в песне — «Она идёт по жизни смеясь»… Вот и ты так и иди!
Семён Абрамович садится за рояль и наигрывает. Полина Моисеевна начинает петь — и я вижу, что это совершенный экспромт, и поражаюсь её изумительному голосу:

Она идет по жизни смеясь.
Она легка как ветер, нигде на свете
Она лицом не ударит в грязь.
Испытанный способ решать все вопросы —
Как будто их нет,
Во всем видит солнечный свет...
Она идет по жизни смеясь.
Встречаясь и прощаясь, не огорчаясь,
Что прощанья легки, а встречи на раз.
И новые лица торопятся слиться в расплывчатый круг
«Как будто друзей» и «подруг».
Она идет по жизни смеясь.
В гостях она, как дома, где все знакомо.
Удача с ней, жизнь удалась.
И без исключенья все с восхищеньем смотрят ей вслед.
И не замечают, как плачет ночами
Та, что идет по жизни смеясь.

Последние двенадцать строк они спели дуэтом очень проникновенными голосами. Пара кланяется, по-концертному показывая друг на друга, вот мол, истинный артист, я-то так, на подпевке. Я бурно аплодирую.
— У Полиночки музучилище, — гордо говорит Семён Абрамович. — В Саратовскую консерваторию уже поступила на вокальное, умничка моя, красавица. А тут — бац, трац и на матрац! И у нас Галиночка. И шо вы себе думаете? Опять же: семь сорок, Брамс, па-па-па-памс! И у нас Любочка. И вы будете себе смеяться, но у нас таки и Ниночка от музыки образовалась. И пошла мадам Полиночка на торгашечку. Но как же ж работает! Это ж музыка! Это ж песня! А теперь Галиночка дочечку себе заказала. Так мы ей уже и рояльчик присмотрели.
— Не ври, Сеня, скажи Тане правду, — обрывает хозяйка.
— Таки скажу, — согласился Семён Абрамович. — Не присмотрели. Купили!
— Боже ж мой! — слегка пародирую я Семёна Абрамовича. — Где же он у вас стоит, горемычный? На складе? В гараже?
— Вы ж так не шутите, Танечка. В кухне он у нас. В целости и безопасности. Хотите взглянуть?
Я замерла.
— Неудобно, наверное, — говорю я едва слышно.
— Та вы звук попробуйте на вкус! Это же медовый, бархатный луг!
Хозяин взял меня за руку и привёл на кухню. Я обомлела. Кухня была абсолютно пуста. Не было даже раковины, не говоря о плитах и кухонных столах. Золотой «Рёниш» сиял во всём своём великолепии. Семён Абрамович сел и заиграл Рахманинова. Это было невозможно вынести. Я улетела куда-то очень далеко, где не было ни ковров, ни стенок, ни бриллиантовых колечек, ни вагонов копчёной колбасы.
— Хотите купить, Танечка? — нежно спросил Семён Абрамович.
Полина Моисеевна кивнула в знак солидарности.
— Возьму с вас по номиналу, по заводской цене. Даже скидку сделаю. Ну-ну, давайте я вам вытру слёзки, — он промокнул мои слёзы кухонным полотенцем.
Я не могла найти слов.
— Сеня, ну что ты девочку мучаешь? Ну нет у неё таких денег, отстань уже.
— А знаете что, Танюшенька? Я вам его не продам. Мне оно самому надо, но позже. Я сдам вам его в прокат. Скажем, за сумму N. А вы с меня возьмёте за аренду, за хранение рояля в ваших роскошных условиях, и тоже сумму N. Путём простого вычитания мы получим взаимовыгодное сотрудничество. Ну так как, по рукам? В ваше окно он пройдёт, я уже смотрел. Там тем более второй этаж. И палисадник у вас удачный. И комната огромная, квадратная и пустая. Никто и пикнуть не успеет. Ну так как, по рукам?
— По рукам, Семён Абрамович! — ответила я раньше, чем успела подумать. — Можно я вас обоих обниму, дорогие мои музыканты?
— Меня можно, а Сенечку ни-ни, не вводи в соблазн! Эх, Танюша, — засмеялась Полина. — Наслышаны, как ты Льва Абрамовича Темногорода обнимала над раковиной во ржи… Фенечка Наумовна нам всю правду о тебе рассказала. Бедный Лёвинька чуть жив остался!
— Да не обнимала я Льва Абрамовича! Я ему банки мыла. Из-под компотов.
Пара Прокофьевых дружно рассмеялась.
— Танечка, слушай сюда и запоминай. Мы тебя разыграли, а ты повелась как семиклассница! Умей блефовать красиво. Никогда не оправдывайся. Да, говори, обнимала — это ж тако-о-ой мужчина! О-о-о, а как он красиво танцует танго… И всё! И любые шавки отсохнут. И себе польстила, и Лёвиньку приподняла. Взаимовыгодное сотрудничество! А Лёвиньку мы и так знаем, нет порядочнее семьянина, чем Лёвинька. Тем более Лев Абрамыч — мой брат.
— Темногород ваш брат?! — я была потрясена. А ведь и правда, похожи. Оба толстенькие и кривоногие Мойдодырчики.
— Фамилия жены, — подмигнул Прокофьев. — Только тсс… А у нас ещё и третий брат есть. Соломон. И фамилия у него по матери нашей — ювелир он в Доме быта «Юбилейный». Так что кому три сестры, а кому и три брата. И никто не догадается! А то ещё припишут семейственность.

***

2 ноября 2026 Киев.