Три сестры и рыжая шубка

ТРИ СЕСТРЫ. Рыжая шубка.
Рассматриваю рыжую тёплую шубку Алисы. Подарить ли Валечке, как хотела я по душевному порыву? Или оставить дочке и хранитьеё, возможно, и полгода, и год? Вале она будет нужна уже буквально завтра, "после Саратова"...Шубка очаровательная, новая, с этикеткой. Но Алиске пока очень велика: длина ниже колен, а рукава — сказать «длинноваты», значит, ничего не сказать. Конечно, рукава легко подгибаются… Отдавать красивую новую шубку из натуральной цигейки немного жаль. Ни в магазине, ни из-под полы такую не купишь. А на базаре подобного товара вообще никогда не было. К тому же Алиска часто болела, простывала. И ножки у неё постоянно ныли зимой — диагноз поставить не могли.
Вспомнила я, как мы «доставали» эту шубку.
Начальница ОРСа жила в самом центре, прямо напротив кинотеатра «Уран». Первый подъезд, пятый этаж. Окна выходили на ДК и шумную площадь. Поднимаюсь по лестнице, и что-то внутри мне подсказывает, что здесь я уже когда-то была. Красная ковровая дорожка, пальма в кадке. Статуя Венеры Милосской в пролёте.
Звоню в дверь. Открывает сама Полина Моисеевна.

— Заходи, Танюша. Привезли мои шубку твоей Алисочке. Боюсь только, великовата.
...Вдруг, словно «из маминой из спальни, кривоногий и хромой»… появляется Семён Абрамович, супруг Полины Моисеевны... "и качает головой".
— Дамы, я вас умоляю, пройдёмте таки в зал! Боже ж мой! Вы ж достойны самой королевской церемонии.
Мне неудобно снимать сапоги, я прошу разрешения остаться в прихожей, примостившись на табуретке в стиле «ампир».
— Ну шо такое, деточка? Или Семён Абрамович не снимет сапожек с милой барышни?
Он галантно встаёт на одно колено, наклоняется, пытаясь снять мой финский сапожок цвета карибской терракоты.
- А вы таки послушайте старого еврея. Мадемуазель Таня! никогда не занимайте место челяди, им там и так тесно. Будьте милосердны.
— Сеня, не дури, не приставай к девчонке! — гаркнула Полина Моисеевна. — Всё равно не снимешь, это моделька с секретной застёжкой. Проходи, Танюша.
И вдруг — оглушительный удар по барабанным перепонкам. Из левой спальни: трам-трам-трам-трам!.. Первый концерт Чайковского.
— Пётр Ильич. Ниночка занимается, — на ходу пояснила хозяйка. — Чаю хочешь, детка?
— Нет, спасибо, Полина Моисеевна. Я уже скоро побегу.
— Никуда она не побежит, пока не попробует моё фирменное варенье! Никуда не отпущу. А лучше — нет. Десерт! Клубника со сливками. Клубника свежайшая. Мой руки, деточка. Анекдот знаешь? Спрашивают русские у кубинцев: «Когда у вас начинается клубника?» Ну, типа, в мае или в июне? А кубинцы отвечают: «С шести утра». Так что она свежайшая. Кушай, не сомневайся. Клубничка прямо утреШняя.
Пью горячий чай, любуюсь десертом.

Вдруг из правой спальни: па-па-па-пам! Па-па-па-пам!
— Так судьба стучится в дверь! Людвиг ван, — со знанием дела поясняет Семён Абрамович. — Любочкин репертуар на сегодня. Скоро ещё Галиночка придёт, ей тоже заниматься надо.
Хозяин гордо показывает на роскошный рояль, занимавший добрую половину проходного зала. Полина Моисеевна вздохнула:
— Три рояля в тесной хрущобе с проходным залом — это что-то…
— А то! — гордо заявляет хозяин. — Три сестры, всё как у Чехова! И все три — пианисточки-виртуозочки!
Три сестры, всё как у Чехова! И все три — пианисточки-виртуозочки! Хорошо, что каждый рояль — кабинетный, каждый — в отдельной комнате, только Галочкин — вот этот — в проходном общем зале.

И тут я окончательно вспоминаю, откуда я знаю эту квартиру.  Я не сразу связала Трёх Сестёр с их великой мамой, Начальником Отдела Рабочего Снабжения. И с неменее легендарным папой - врачом скорой помощи, спасшим немало жизней в нашем "райской уголке".

В детстве мы с Элькой уже приходили в эту самую семью, в эту квартиру. Но тогда все домочадцы были на концерте. Дома была лишь старшая из сестёр. Мы и знать не знали, что у неё есть ещё две сестры, и они все трое - учителя музыки в нашей музыкальной школе.
Вспоминаю. Восьмое марта 1973 года. Мы пришли поздравить Элину учительницу музыки — Галину Семёновну. Букет тюльпанов, коробка конфет «Белочка», хорошие ноты, Элькины рисунки и поделки. Всё это потом отнесут в музыкальную школу и разложат где-то под стеклом, на обзор родителям учеников.

 *  *  *

— У вас же раньше вроде бы три пианино в квартире стояло? — спрашиваю я. — Одно в зале и два — по маленьким спальням.
— Ишь ты! — смеётся хозяин. — И всё-то ты знаешь, и везде-то ты побывала, шустрячка. Было дело, — соглашается он. — Но, мадемуазель Таня, пианино — это же ж не звук! Вот рояль — это ж таки две большие разницы! Совсем другое дело, доложу я вам. Ты послушай Ниночкин «Блютнер»! Это ж песня! Бархат, полная налитость сочным плотным звуком, в котором можно плыть, а можно парить. А Любочкин «Беккер»! Хрустальный звон серебряных колокольчиков! А вот тебе Галинушкин «Петроф» — хрустальная мечта самого Главного… Но у него простенький был такой рояльчик с плоским суррогатным звуком… А мы достали дочечкам настоящие!

Семён Абрамович, почтенный врач скорой помощи, садится за «Петроф» и легонько наигрывает. Так, вполголоса, без надрыва… Я буквально выпадаю в осадок. Поняв, что я в полном восхищении, он начинает играть уже в полный голос.
— Потрясающе, Семён Абрамович! Ну вы просто Владимир Виардо!
Он скромно кланяется:
— Ну, Таня, Виардо не Виардо, а за комплимент спасибо. Ты вот Любочку нашу получше расслышь. Это же ж готовая Любовь Тимофеева!
— Как же вы рояли на пятый этаж затаскивали? — поражаюсь я. — Тут же двери всего по восемьдесят сантиметров!
— Мадам, и кто вам уже сказал такую глупость, стесняюсь спросить? Зачем хорошие вещи портить?
— А как поднимали? Краном? На верёвках?
— Ой, ну нафига такие стрессы, Танюшечка? Я вас умоляю!
— На колёсах? Платформы построили с наклонными переходами? — продолжаю допытываться я, сгорая от чисто инженерного любопытства.
— Та нееет, — Семён Абрамович морщится и изображает комическое «фу». — Мы их с вертолётов подымали. И таки подняли! Все три. В целости и сохранности. Ни одна клавишка не пострадала.
Смеёмся все трое.

И в памяти яркой вспышкой встаёт то утро Восьмого марта десять лет назад. Эльке тогда было восемь, мне — тринадцать. На пороге нас встречает Галина Семёновна — юная красавица с огромными чёрными глазами чуть навыкате.
— Заходите, девчоночки, сейчас чай пить будем! Дома никого нет, мои девочки на концертах в честь праздника, мама с папой с ними поехали. А я вот приболела… — она плотнее кутается в оренбургский пуховый платок. — Все свои выступления сорвала. Какие прекрасные тюльпаны! — радуется она. — А цвет какой, а запах! Всё как я люблю. Благодарю покорно.
Она бережно ставит цветы в широкую хрустальную вазу-бочонок:
— И передайте маме с папой, мол, Галина Семёновна и вся семья благодарили, велели кланяться.
Она наливает в три стакана простой кипяток:
— Чая нет, извините… И сахара тоже…
Мы с Элей удивлённо переглянулись.
— Я без сахара не пью! — нагло заявляет малая. — И без заварки тоже. Что это за экономия на гостях? — входит в раж маленькая нахалка. — Воду я и дома попить могу!
Элька прытко забирается в кресло с ногами. Мы с Галиной взрываемся смехом.
— Аelitte, mind  your ways! Аэлита, знай своё место (веди себя прилично!) — говорю я ей тихо, показывая кулак за спиной хозяйки. — Сейчас я тебя выведу — за ушко да на солнышко.
— А что такого?…
— Тссс! — шикаю я на неё. — Сейчас ты выйдешь, а я останусь. И мы с Галиной Семёновной будем пить чай с «Космонавтами» и играть в четыре руки. А ты меня будешь ждать на улице, если будешь так себя вести!
— Элечка, — ласково винится Галина Семёновна. — Это я виновата, прости, дружочек. Приболела, не купила с утра ничего. Поленилась я с пятого этажа на улицу спускаться. Ну, прости, пожалуйста. А хочешь, мы с тобой «Космонавтов» съедим?
— Всех-всех? — мгновенно торгуется Элька.
— Ну, не всех, а в пределах разумного.
— А кто останется, нам с собой дадите? Я же Аэлита, космическая пришелица!
— Ну, не знаю, — смеётся Галина. — Посмотрим на ваше поведение, мадемуазель. Пока то, что я вижу, — на весь «Звёздный городок» здесь заслуг не набирается. Уж вы потрудитесь!
Галина открывает заветную коробку конфет «Космонавты».
— Чур, мне Гагарина! И Терешкову! И Титова!
— Ничего себе! — подыгрывает Галина Семёновна. — Самых хороших себе забрала. А нам с Танюшей что останется?
Элька быстро моргает глазками, прикидывая конъюнктуру:
— Ладно, Титова себе забирайте…
— Что будем играть, барышни?
Галя внимательно смотрит на Элю, а та бурчит:
— Я ещё ваш так называемый чай не допила.
— Ну, тогда мы пока с Таней поиграем…

Эх, незабываемые были времена…

— Танюша, может, вы на диванчик присядете или приляжете, подремлете? — ласково возвращает меня в реальность Полина Моисеевна, в декабрь 1983 года.
— Тсс… — шепчет Семён Абрамович.
Он садится за галинин «Петроф» и тихо, проникновенно наигрывает «Маленькую ночную серенаду» Шуберта. Я плачу уже по-настоящему, ясно представляя, как совсем юный Шуберт потерял управление руками и больше никогда не мог играть...

— Не расстраивайся, Танечка. —  Она окончательно переходит она на "ты". Всё образуется. Мы все на твоей стороне, — тихо, но твёрдо говорит Полина Моисеевна. — И Феня. И Аня Родионова. И все врачи, вообще все наши медики. И все учителя. И все адвокаты. И милиция наша. И музыканты. Самуил Львович, например — Ланцет наш знаменитый. Он тебя сразу заприметил, зря ты к нему тогда на композиторский класс не пошла. И Борис Львович тоже ведь прекрасный сочинитель и аранжировщик, могла бы и к нему пойти. А Марьян Яковлевич, художник наш? Зря, говорит, ты из изостудии ушла. И ОРС весь, кто под моим руководством, — все за тебя! Просто виду не подают, понимаешь… Хотя и в разных «классах» мы, Танечка. Так что не горюй. Надо будет — и поможем, и подскажем. И среди атомщиков тоже ведь есть те, кто не дураки. Здесь, в городе есть умные люди, Таня. И с совестью, и с сердцем. И их не обманешь. Все в городе прекрасно знают, кто есть кто… И твоё чистое сердце для нас пылает как на ладони.

— Чаю, дамы? — спохватывается Семён Абрамович.
— Мы бы с Танюшей уже и от кофейка не отказались. Правда, золотце?
— Спасибо, вы очень любезны. Просто утруждать вас не хочется. В другой раз, может?
— Ой, а ты шубку-то Алиске будешь смотреть? Сейчас распакую. Я ещё и сама не смотрела, только вчера ночью её спецрейсом привезли.
— Да нет, благодарю вас, милая Полина Моисеевна. Не распаковывайте. Я и так заберу, верю вам на слово.
— Что ты же, деточка! Разве ж так можно? Товар оценки любит. Хочешь, я дам тебе один мудрый совет? Никогда не бери кота в мешке. Сначала всегда оцени общее впечатление: новизна, добротность, качество. Запах! Запах в первую очередь, обоняние не обманешь! Потом уже смотри на материал, цвет, фасон, точный размер и страну-изготовитель. И только потом переходи к деталям. Рассмотри каждый шовчик, каждую складочку, каждую пуговку. Запомнила?

Каждый шовчик, каждую складочку!

А вдруг где какой брачок обнаружится…
— Ну и что? Ну и брачок, кто на это смотрит? Если вещь хорошая… — возражаю я.
— Не-ет, голубушка, — Полина Моисеевна строго грозит пальчиком. — Ни в коем случае не пропускай брак. Хотя бы даже для себя. Увидела брак — торгуйся!
— А если вещь нравится и мне на брак фиолетово?
— Ну, ладно, слушай сюда и запоминай. Каждая вещь имеет свою цену. Как и каждый человек. Никогда виду не показывай, если вещь нравится. Смотришь спокойно и равнодушно. Цена сразу падает. Комплименты, похвала — дорого стоят. Не хвали зря. Радость, восторг — это чистая энергия. Комплименты — это валюта. Меняй её. Продавай по курсу. Не дари никому и никогда. Пусть заслужат. От похвалы цена взлетает.

— Не факт, — строго вставил Семён Абрамович.
— Ну-ну, Сенечка. Не все секреты в одни руки.
— Танечка. Не слушайте нашу торгашескую мораль. Это не для вас. Вот у нас. Полиночка — Торгаш высшей гильдии, она гений Товароведения и Клиентоведения. Но всё равно товар-деньги-товар штрих. А мы с вами - разночинцы, профессионалы. И шо толку? - разводит он руками по-одесски. Не будь Полиночки, мы бы с дочками уже по миру пошли. И девочки наши - тоже нищие.
— Сеня, ну дай я Тане договорю.  Не пепебивай, котик.
— Вот ты ковры чистошерстяные, высший сорт, Каунасская камвольная фабрика, покупала за триста, — продолжает Полина Моисеевна. — А реальная цена им — девятьсот! Эксклюзив. Две штуки на весь город. Я же их для тебя уценила, детка. Хотела, чтобы такие коллекционные вещи попали к истинному ценителю. Фене позвонила — ей не надо, она Прибалтику не любит, ей только Турцию подавай, отказалась. И стенку «Юность» тоже. Она ж за драпировкой стояла, никому и невдомёк. Полторы тысячи, а ты купила за четыреста пятьдесят.
— За триста, — поправляю я её.
— Даже так? Это мои девочки, значит, перестарались. А там ведь брачок тоже был.
— Ничего не заметила.
— Ты — нет, а мастер заметит. Исправить легко, если руки золотые. На коврах заводской недостаток принта — чуть рисунок сдвинут в листьях, а в водорослях — камвольный брак в трёх местах. Видно только с изнанки. Если беречь и правильно обращаться, то ковры твои ещё сорок лет как новенькие прослужат!
— Вы сказали, вы их для меня уценили? Не могу поверить, дорогая Полина Моисеевна. И как вы могли угадать, что именно в тот день я приду в мебельный? Я там тысячу лет не была. Да и вообще раз в сто лет туда заглядываю.
Полина Моисеевна рассмеялась:
— А то я не знаю, когда переводчикам зарплату дают! Позже всех! И куда тебе идти с твоими девяноста рублями — только в мебельный, на обратном пути с работы.
— А если бы Ирка вместо меня пришла?
— Ирка ваша осталась бы с носом! Мы таким, как она, ничего не выбрасываем и даже не показываем. Ковёрчики-то тебя давно поджидали. Только ты зашла — сразу со склада в зал притащили. Мои девочки тебя тебя сразу узнали! А кто не узнал, я позвонила, подсказала.
— Вот это да! — восхитилась я. — Вот это уровень, Полина Моисеевна!
— А то! — загородился Семён Абрамович. — На том стоит земля Русская! — засмеялся старый еврей. — Память у Полиночки гениальная, и глаз — алмаз, и нюх как у соба-аки, а глаз как у орла… Своего клиента за версту чует!

— Да кто я такая, Полина Моисеевна… Нищая переводчица из УТЦ.
— Танюша, зарплата — это далеко не всё. Вот тебе завидуют, мол, и красивая, и умная, и счастливая, и всё у неё есть. А ты думаешь, умные люди не знают, через что ты прошла? И что они не жаждут справедливости, сами гонимые и униженные? Ты знаешь, что Темногороды два погрома пережили? А Ходоровских как гнобили… А сравни — вот Мойши твоего матушка. Она же полная деревня, а цены себе не сложит. Ни разу в жизни меня по-людски не поблагодарила. Товар взяла, деньги сунула, повернулась и пошла. Фригидна как бревно, до чего Евгения Петровича, царство ему небесное, довела… Шенд поц! — выругалась Полина Моисеевна на идиш.


— Мы-то знаем, как она деньги делала — даже мы, торгаши, себе такого не позволяем! А ведь у неё бриллиантами и золотом двенадцать чемоданов набито. Не была у неё дома? Была один раз. Видела штабеля чемоданов до потолка? Видела. Ну вот, делай выводы. А как она колбасу класса «Экстра» списывала и в Москву, в Зеленоград вагонами возила, ты знала? Себя экспедитором оформляла, а от АЭС ещё и командировку себе выписывала. Типа важные бумаги везёт. А скольким людям она пенсии скостила, выплаты по больничным и декретным! И ничего ей не было и не будет. Нет управы на таких людей. А тебя за твою законную двушку со свету сживают. Не бери их в голову! Плюнуть и растереть. Как там в песне — «Она идёт по жизни смеясь»… Вот и ты так и иди!
Семён Абрамович садится за рояль и наигрывает. Полина Моисеевна начинает петь — и я вижу, что это совершенный экспромт, и поражаюсь её изумительному голосу:

Она идет по жизни смеясь.
Она легка как ветер, нигде на свете
Она лицом не ударит в грязь.
Испытанный способ решать все вопросы —
Как будто их нет,
Во всем видит солнечный свет...
Она идет по жизни смеясь.
Встречаясь и прощаясь, не огорчаясь,
Что прощанья легки, а встречи на раз.
И новые лица торопятся слиться в расплывчатый круг
«Как будто друзей» и «подруг».
Она идет по жизни смеясь.
В гостях она, как дома, где все знакомо.
Удача с ней, жизнь удалась.
И без исключенья все с восхищеньем смотрят ей вслед.
И не замечают, как плачет ночами
Та, что идет по жизни смеясь.

Последние двенадцать строк они спели дуэтом очень проникновенными голосами. Пара кланяется, по-концертному показывая друг на друга, вот мол, истинный артист, я-то так, на подпевке. Я бурно аплодирую.
— У Полиночки музучилище, — гордо говорит Семён Абрамович. — В Саратовскую консерваторию уже поступила на вокальное, умничка моя, красавица. А тут — бац, трац и на матрац! И у нас Галиночка. И шо вы себе думаете? Опять же: семь сорок, Брамс, па-па-па-памс! И у нас Любочка. И вы будете себе смеяться, но у нас таки и Ниночка от музыки образовалась. И пошла мадам Полиночка на торгашечку. Но как же ж работает! Это ж музыка! Это ж песня! А теперь Галиночка дочечку себе заказала. Так мы ей уже и рояльчик присмотрели.
— Не ври, Сеня, скажи Тане правду, — обрывает хозяйка.
— Таки скажу, — согласился Семён Абрамович. — Не присмотрели. Купили!
— Боже ж мой! — слегка пародирую я Семёна Абрамовича. — Где же он у вас стоит, горемычный? На складе? В гараже?
— Вы ж так не шутите, Танечка. В кухне он у нас. В целости и безопасности. Хотите взглянуть?
Я замерла.
— Неудобно, наверное, — говорю я едва слышно.
— Та вы звук попробуйте на вкус! Это же медовый, бархатный луг!
Хозяин взял меня за руку и привёл на кухню. Я обомлела. Кухня была абсолютно пуста. Не было даже раковины, не говоря о плитах и кухонных столах. Золотой «Рёниш» сиял во всём своём великолепии. Семён Абрамович сел и заиграл Рахманинова. Это было невозможно вынести. Я улетела куда-то очень далеко, где не было ни ковров, ни стенок, ни бриллиантовых колечек, ни вагонов копчёной колбасы.
— Хотите купить, Танечка? — нежно спросил Семён Абрамович.
Полина Моисеевна кивнула в знак солидарности.
— Возьму с вас по номиналу, по заводской цене. Даже скидку сделаю. Ну-ну, давайте я вам вытру слёзки, — он промокнул мои слёзы кухонным полотенцем.
Я не могла найти слов.
— Сеня, ну что ты девочку мучаешь? Ну нет у неё таких денег, отстань уже.
— А знаете что, Танюшенька? Я вам его не продам. Мне оно самому надо, но позже. Я сдам вам его в прокат. Скажем, за сумму N. А вы с меня возьмёте за аренду, за хранение рояля в ваших роскошных условиях, и тоже сумму N. Путём простого вычитания мы получим взаимовыгодное сотрудничество. Ну так как, по рукам? В ваше окно он пройдёт, я уже смотрел. Там тем более второй этаж. И палисадник у вас удачный. И комната огромная, квадратная и пустая. Никто и пикнуть не успеет. Ну так как, по рукам?
— По рукам, Семён Абрамович! — ответила я раньше, чем успела подумать. — Можно я вас обоих обниму, дорогие мои музыканты?
— Меня можно, а Сенечку ни-ни, не вводи в соблазн! Эх, Танюша, — засмеялась Полина. — Наслышаны, как ты Льва Абрамовича Темногорода обнимала над раковиной во ржи… Фенечка Наумовна нам всю правду о тебе рассказала. Бедный Лёвинька чуть жив остался!
— Да не обнимала я Льва Абрамовича! Я ему банки мыла. Из-под компотов.
Пара Прокофьевых дружно рассмеялась.
— Танечка, слушай сюда и запоминай. Мы тебя разыграли, а ты повелась как семиклассница! Умей блефовать красиво. Никогда не оправдывайся. Да, говори, обнимала — это ж тако-о-ой мужчина! О-о-о, а как он красиво танцует танго… И всё! И любые шавки отсохнут. И себе польстила, и Лёвиньку приподняла. Взаимовыгодное сотрудничество! А Лёвиньку мы и так знаем, нет порядочнее семьянина, чем Лёвинька. Тем более Лев Абрамыч — мой брат.
— Темногород ваш брат?! — я была потрясена. А ведь и правда, похожи. Оба толстенькие и кривоногие Мойдодырчики.
— Фамилия жены, — подмигнул Прокофьев. — Только тсс… А у нас ещё и третий брат есть. Соломон. И фамилия у него по матери нашей — ювелир он в Доме быта «Юбилейный». Так что кому три сестры, а кому и три брата. И никто не догадается! А то ещё припишут семейственность.

***

2 ноября 2026 Киев.