Снова Лина. Голубой Футляр для ювелирки. Часть I

8 августа 1984 года. Проводили дядю Кешу, дали ему на прощанье немного еды («в путь»), покормили Алиску и доблестного Федерико. Чуть дали добавки на весь его партизанский отряд в аквариуме (неонок, гупёх, моллинезий, «мечиков») — «чуть», потому что переевать им нельзя, а сегодня они уже были накормлены досыта. Федерико надо больше корма, и корм совсем другого типа. Рыбки страсть как боятся своего миниатюрного «команданте» и выстраиваются в ряд по его команде. Построение — три раза в день.

Кто неровно построился — тычком лапы выравниваются. Неслухов, лентяев и шалунов он яростно гоняет по аквариуму со скоростью фурии. Поймал за шкирку — и на гауптвахту до утра, а злостных нарушителей, кто системно строиться не хочет, — так тех вообще бессрочно в штрафбат. Это означало, что утром еды им будет не положено. Уж Федерико об этом позаботится. Он умеет отбирать корм у рыб в воспитательных целях.
— Я искупаюсь, девчонки? — спрашивает Серж у нас с Алиской. Так и не привыкнет пока, что он «в доме хозяин».
— Конечно, — говорю. — А чего ты спрашиваешь?
— Ну, может, кому ванна будет нужна.
— Да нет, — говорю, — я уже, а Алиску купаем перед сном.
— А, всё забываю, что у нас санузел раздельный... — Кстати, чуть не забыл. Ты поищи-ка в кладовке, в моей большой коробке одну вещицу. Для Лины. Ты ж посылку собираешь на сегодня?
— Собираю. А места хватит?
— Должно. Да там совсем маленькая вещичка. Там то ли брелок, то ли серёжки. Или колечко. Не знаю. Я не открывал. Оно должно быть в футлярчике ювелирном, потёртом. Я его заклеил скотчем, давно ещё, чтобы никакая бижутерия оттуда не вывалилась. Надо Лине вернуть.
— Ок, — сказала я. — Поищу.
— В брезентовой сумке вроде была. В студенческой, той, что ещё из обнинской общаги. И там ещё  какие-то шняги из нововоронежской общаги. Я всё до кучи свалил. И достань поближе все документы, записные книжки, всё бумажное… и не забудь...
— Ты чего? — вдруг спросил он.
— Ничего, всё нормально. Просто устала.
— Все устали, Танюша. Но нужно довести дело до конца… коль уж мы заварили эту кашу...
— Ты хотел сказать, коль я заварила эту кашу…?
— Нет. Я сказал то, что сказал. Послушай. Ну, расслабься, пожалуйста, Танюш. Ну мы и так на пределе. Завтра надо ещё твою днюху выдержать. А у нас ещё и конь не валялся.
— Мама! — кричит Алиска. — Смотри, Златобрюшка строиться не хочет! — малая показывает пальчиком на раздувшуюся красавицу золотую рыбку. — Видишь? Федерико её лапами в строй гонит, а ей тяжело. Она же беременна! Отгони его.
— Ну, — Алисочка, — говорю я, — Федерико мальчик не глупый, он и сам всё видит. Пусть они там сами разбираются. Я над ним не начальник. Он в аквариуме руководитель.
— А можно я с ним поговорю? С Федей? На ручки можно возьму?
— Можно. Только осторожно. Умеешь?
— Да. Как ты берёшь. Выманить на камни по лестничке, взять снизу под лапки. На спинку не переворачивать, если только сам захочет.
— Хорошо, — Серж, — говорю я. — Купайся спокойно, всё найду, всё упакую.

— Мамочка, эта "каша" — насчёт Крыма, которую вы заварили? - спрашивает Алиса.
— Немножко да. Но больше насчёт другого.
— Насчёт...? Ой! — Алиска зажала себе ротик обеими руками, чтобы не болтнуть лишнего.

"Каша, которую они заварили, была вовсе не о Крыме. Она была о том самом вскрытом письме Лины, которое Таня опрометчиво прочитала, поведя себя совершенно не комильфо в глазах Сержа. Из-за этой вспышки ревности и досадного промаха она дала мужу твёрдое слово: это больше никогда не повторится. Никакого мелкого обывательского любопытства, никакого копания в чужих вещах."


Пока Алиска играет с черепашонком-амфибией, я быстро складываю в белый почтовый мешок вторую партию вещей для Лины и Валюшки. Мешок получился большой. В нём моя старая дублёнка, — на самом деле она новая, просто она мне чуть велика и сидит не ахти. Но она хорошая, добротная, модная. Сворачиваю её в отдельный кисейный заводской пакет. О, даже этикетка в нём сохранилась! — и «бандеролька» совсем небольшая получается и не тяжёлая. Это хорошо.

Иду в кладовку, где у Сержа его законных два квадратных метра для доблестного мужского барахла. Всё, что он приволок из общаги. Зря, кстати, приволок. Ничего из этого я в Крым брать не собиралась. Кроме, пожалуй, фотоувеличителя «Крокус». А стиральную машинку «Золушка», холодильник «Морозко» для командированных холостяков я бы выбросила на помойку. Но чтобы не расстраивать Сержа, я бы передала это добро Анне Ивановне, если она согласится подыграть мне и принять на грудь «хорошие вещи». Но думаю, оно и дальней родне её в Алёновку не сгодится.

А где тут его большая коробка? Ищу и не нахожу. Маленькая есть. А большой не вижу. Наконец догадалась, что это его стул-"пуфик", на котором он сидит, работая в кладовке, когда проявляет плёнки. Стул-коробка был застелен детским клетчатым пледом.
Ага. Вытаскиваю на свет божий это добро. Куча всякой доблестной мужской рухляди, какие-то запчасти, детальки, фотоальбомы… Вот она! Брезентовая сумка. Нашла. Там — старинная серебряная фляга, память от деда Ивана, танкиста. С гравировкой от командира, из Берлина. Два одинаковых на вид блокнота и тот самый потёртый футлярчик от ювелирки, который Серж попрсил упаковать для Лины. Что за блокноты? Вдруг он о них забыл? Может, там важные адреса, телефоны. Потом в Крыму вспомнит, а они забыты в Нововоронеже. Неизвестно, как дальше будет с этой квартирой.
Откладываю голубой футлярчик подальше.

Открываю первый блокнот. Исписанные странички его аккуратным кружевным почерком с вензелями, похожими на арабскую вязь. Сколько работаю с почерками, никогда в жизни ничего подобного не видела. Разве что у палестинских детей. Лично мне видны признаки левши в его почерке. Зато у него брат — левша и тяжёлый заика. Серж может быть двуруким — скрытым амбидекстером. Впрочем, как и я. Надо будет сделать ему тест на двурукость. Так, ладно. Листаю. Стихи Александра Блока. От первой страницы до последней. Просто удивительно. По ощущениям это пятый курс. Хотя, нет, скорее всего, позже.  То есть примерно шестой курс.  Смотрю дату выпуска блокнота. Так и есть: шестой курс. Стажировка. Белоярская АЭС.

И зачем советскому студенту — или стажёру Белоярки — эта депрессивная любовная лирика Блока? Зачем переписывать её от руки себе в записную книжку, от корки до корки? Читаю отрывки.

«Незнакомка»…

"И каждый вечер друг единственный
В моём стакане отражён
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирён и оглушён.
И странной близостью закованный,
Смотрю за тёмную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.
Глухие тайны мне поручены,
Мне чьё-то солнце вручено,
И всей души моей излучины
Пронзило терпкое вино."

Александр Блок.
24 апреля 1906. Озерки

* * *

А вот ещё одна "Незнакомка", говорящая о печальном и думающая о смерти:

"Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите все о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту —
Что же? Разве я обижу вас?
О, нет! Ведь я не насильник,
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
И слишком занят собой.
Ведь я — сочинитель,
Человек, называющий все по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.

Александр Блок. 6 февраля 1908 г.


«Когда вы стоите на моём пути»…

Непостижим мой Серж, который утверждал, что поэзией не увлекался. Скажи на милость, ну зачем тебе, физику, а не лирику, технарю, а не слезливой курсистке начала 19 века, эти мрачные депрессивные блоковские стихи?

Интересно, а кто же у него там во втором «томе»? Неужто Иосиф Бродский? Поэты-диссиденты?

Открываю. Во втором блокноте стихов нет. Он почти чист. В нём исписано всего несколько страничек. Фамилии, имена, адреса, телефоны. Студенческие друзья, коллеги, научные руководители, соседи по общаге. Все имена и фамили мужские. И это - почти все, кого я знаю из его рассказов, а с некоторыми даже встречалась в Снечкусе, на Игналинской АЭС. Пара фамилий из Озёрска.

И ни одной женской фамилии! Ни одного женского имени. Ни одного! И даже Лины Золотце среди его записей нет.
Переворачиваю страницы. Перехожу на самый последний лист из четырёх листов записей. Ну, наконец-то!
 
Читаю:

ТАНЯ (ЖЕНА)

и рядом мой нововоронежский номер телефона, который легко запомнить на память как дважды два.
51-3-01
Я рассмеялась... ("жена" — это он на случай тотального склероза, что ли, пометил? Чтобы не запутаться, кто есть кто?)
Других женских имён в записной книжке не было.

Непостижимый Серж!

Хотела уже закрыть блокнот. И вдруг случайно замечаю — на самой последней странице...
Одно слово.
Одно имя:

Таня

И ничего.
Никаких знаков препинания.
Ни адреса. Ни телефона. Ни примет.
(Блондинка, брюнетка, рыжая).
Ни профессии или места работы.
Ни дня рождения или чего-то ещё.

ТАНЯ — и полный обрыв.

Так беззвучно плакало мужское сердце.
А она всё ещё "стояла на его пути".

1 ноября  2026 Киев.