Так крошится печенье

  Так крошится печенье и ядрёна феня Рыбаковой

— А ты помнишь, чем закончилась наша «студенческо-профессорская» попойка на Татьянин день? — спросил Серж.
— Конечно. Когда рассосались все лишние, а Молев увёл чуть оклемавшегося Нечаева на этаж выше, к нему домой — в его «второй над вторым этаж», Виолетта накинулась на Райку: «Райка, вылей в унитаз свой самогон и больше не трави цвет отечественной науки палёным денатуратом!» Райка окрысилась: «Не всем же пить скотч-виски „Тичерз“!» — это был камешек в мой огород. — «И не всем приносят по ящику рома „Гавана Клуб“!» Я молчала и улыбалась. Было смешно наблюдать за её бабским отчаянием.
Райка, такая же выпускница РГФ, теперь работала над тем знаменитым Шестым «Б», который показал всё своё многоярусное нутро, умело тролля свою полную, тоже пышногрудую рыжеволосую учительницу. Райку бесило, что её не взяли в УТЦ. Как и я, она заканчивала английское дневное со вторым французским. Испанского она не изучала. Её английский и французский на тот момент не были нужны от слова «совсем». Даже меня, первую в выпуске по английскому — выпуск сто человек! — не смогли «пристроить» в УТЦ по первому языку. Несмотря на моё участие в шести международных студенческих конференциях. Несмотря на то, что меня вынудили написать не одну, а две дипломных работы, затормозив выдачу мне диплома на целые полгода. И во именно поэтому я сидела в депрессии — без диплома, без работы, без денег.

Вынудили написать не одну, а две дипломных работы за кратчайший период — потому что мой первый диплом (я говорю о дипломной работе), выпестованный с первого дня моего присутствия в Альма-матер, первый диплом мне «зарубила» и впоследствии украла моя научная руководительница. Она же — декан, и она же — зав. английским отделением РГФ. Всё как у Брежнева — один в трёх ипостасях коммунистической лучезарности. Фамилия её — Рыбакова, но ей бы пошло имя-отчество Конченая Тварь… И я желаю, чтобы она корчилась в муках ада и на этом, и на том свете до конца времён.
У нас, лингвистов, нет такого, как у технарей, где все данные, расчёты и лабораторные подтверждения падают в одну корзину большой науки. У нас — нужно честно признать — особого прикладного значения наши темы, дипломы и диссертации для народного хозяйства не имеют… Бывает, но очень редко...Когда спустя много лет я показала свои работы — в той же тематике, но, конечно, уже с современным наполнением — показала в университетах Южной Англии и Оксфорда, островная профессура «писала кипятком». Мне горячо предлагали сотрудничество на базе их лингвистики. Моя работа ВСЁ-ТАКИ имела значение для народного хозяйства! И прежде всего — для большого бизнеса….

Промучившись с полгода с ненавистной второй темой диплома — невкусной, тупой, ненужной, навязанной мне Рыбаковой — я потеряла все силы и веру в людей. Даже бедная маленькая Алисочка повторяла фразу, прочно прописавшуюся у нас в семье: «Ну когда же, мамочка, ты закончишь свой, к ядрёной фене, диплом?»
Я унизительно, как непролазная двоечница, оставленная на второй год, защищала свой диплом аж в октябре. И это не говоря о том, что я уже потеряла год на академотпуск по уходу за грудным ребёнком. А теперь год превращался в полтора.
Что же произошло? А вот что.

Пять лет я проучилась без единой четвёрки, ещё и посещала вечернее отделение испанского. Для получения красного диплома допускалось иметь десять процентов четвёрок по второстепенным дисциплинам. С одной малюсенькой оговорочкой… «кроме четвёрок по госэкзаменам и оценки за защиту диплома». Мы сдавали всего один госэкзамен — научный коммунизм. Но, на всякий случай, замечу: иметь четвёрку по научному коммунизму (для Ленинского стипендиата) — это однозначно означало попасть в ряды потенциальных диссидентов и быть всю жизнь на галочке. Не иметь доступа к работе на режимных объектах и предприятиях.

Однако, мне всё это не грозило. У меня была гениальная память. Я наизусть помнила все съезды КПСС и основные тезисы материалов. У меня никогда не было ни одной проблемы с преподавателями по историко-политическим дисциплинам. И, конечно же, у меня был гигантский козырь — флажконошка и "лауреат" многих детских наград (в основном за сочинения и конкурсы по русской и зарубежной литературе, за музыкальные конкурсы и барабан, за достижения в кружке космической медицины — это в детстве, в "Орлёнке"). А в юности — несколько сезонов работы пионервожатой-переводчиком на отрядах детей дипкорпусов. И всё это - в том же Всесоюзном ордена Ленина пионерлагере ЦК ВЛКСМ «Орлёнок» на  черноморском побережье советского Кавказа. И это означало максимальный уровень политической грамотности и идеологической устойчивости. А, чуть не забыла, было ещё две победы на Всесоюзном конкурсе сочинений и одна, как я уже упоминала, — на абитуриентском конкурсе в МГИМО. И у меня было ноль процентов четвёрок!

В тот год, по жребию, на госэкзамен и защиту диплома к нам в ВГУ приезжала Государственная комиссия из Прибалтики, а именно — из Литвы, из Вильнюсского университета, с которым я плотно «дружила». В том смысле, что я несколько раз участвовала в их студенческих научно-практических конференциях в Вильнюсском университете. В некоторых работах я даже ссылалась на мой скромный опыт педработы в Снечкусе, в реальных условиях преподавания английского через не-русский (и через русский тоже). Дело в том, что все мои выпускные работы были связаны с преподаванием и новыми, новаторскими его методами. Для моих однокурсников это означало: «Фу-у-у… Село, деревня, школьная училка». Хотя звание «преподаватель» (а не учитель) давало принципиальную разницу в уровне.

Но направление я выбрала сама, никто меня на верёвке не тащил. Другие направления для дипломирования не были напрямую связаны с ТПП — теорией и практически перевода, хотя это было бы самое логичное русло для выпускников нашей программы. Но вот почему не было, я не знаю м не помню… Что-то там не срослось. Если бы оно было — я бы безусловно пошла на ТПП, вообще без вопроса. На трудоустройство, однако, всё это не влияло. Кадровики смотрели на сам диплом, реже — на расшифровку-вкладыш, но почти никогда — на название дипломного проекта.

Тем не менее мой первый проект, как я уже сказала, был мощным, ярким и сильным.
Второй был послабее, но в итоге я его «домучила» и аккуратно свела концы с концами, добавив солидную доказательную базу. Итак, приезжают литовцы. И вдруг вижу знакомые седые профессорские головы и симпатичные лица их ассистентов. Они кивают, машут «привет» — узнали меня, по моим визитам к ним в их литовскую Альма-матер. Тяну билет — легкотня. Отвечаю бойко, уверенно, с полным набором цитат, цифр, данных и выводов.
И мне объявляют: «Хорошо. Четыре». Это объявляет мне моя Рыбакова как мой научный руководитель.
— Как четыре? Не может быть такого! Какие есть замечания, ошибки, недостатки, нарушения?
— Замечание только одно. Ваша неуверенность. Нет звонкости металла в голосе. Нет уверенности в победе коммунизма. Не слышим мы этого, — нагло говорит мне Рыбакова в глаза.

Как говорится, в каждой истине есть доля истины. За пару недель до этого мне удалили гланды, и да, возможно, я говорила чуть тише обычного. Но достаточно громко, чтобы меня слышала комиссия в небольшой аудитории, где шёл экзамен. Экзаменаторы из Литвы были шокированы оценкой так же, как и я. Естественно, они предварительно изучали моё академическое дело и знали мои заслуги, пятилетнее изучение испанской филологии и языка при отсутствии замечаний и нареканий.
Не помню почему, но гости не стали слушать защиту моего диплома. Они переназначили дату слушания на сентябрь и быстро уехали. Они прекрасно поняли, что меня валят, и не знали почему. Они не хотели быть крайними, и это понятно. Мало ли какие там подводные течения.

Если научный руководитель так беспарднонно и откровенно топит своего же лучшего студента, значит, причины есть, решили они. И мы не будем в это вмешиваться. Тем более речь об идеологии. А нам, прибалтам, вообще ваша коммунистическая идеология — до большой толстой ядрёной фени.
В сентябре литовцы приехать не смогли. Ну как же: Юрмала, Клайпеда, Друскининкай… Бархатный сезон! Они появились аж в первых числах октября. Зачитав свой доклад по защите проекта, ответив на все вопросы оппонентов на языке, я сидела и равнодушно ждала вердикта.

— Хорошо, — сказала Рыбакова. — Оценка четыре.
Комиссия встала и заявила ноту протеста. Они упомянули: они единогласно считают, что занижение мне оценки за госэкзамен по научному коммунизму было искусственным  и неоправданным. И что сейчас они так же не согласны с оценкой и просят оценить работу на отлично. И что они возмущены, что их гоняли аж два раза, растрачивая бюджетные народные деньги, а их второй приезд  неуважительно тянули и несколько раз переносили дату слушания.
Рыбакова, нагло улыбаясь, сказала, что четвёрку по научному коммунизму исправить  поздним числом уже нельзя — раньше надо было заявлять, но так и быть, в виде исключения, идя навстречу уважаемой зарубежной комиссии, она согласна подписать оценку «отлично».

«Так крошится печенье».

Итак, наступила середина октября 1982 года. Я приехала получать свой синий (вместо красного) диплом в рабочем порядке, не в торжественном зале, а в каморке архива, но мне сказали: канцелярия не работает, приезжайте завтра. Я уже боялась за себя — за то, что сорвусь, что убью Рыбакову из охотничьего ружья, которое вот прямо сейчас пойду и куплю в магазине «Охотник-Рыболов» или найму по газете смуглого темноволосого небритого наёмника.
Три часа дня. Я гуляла возле главного корпуса университета и вдруг увидела книжный киоск с научными изданиями наших местных учёных. Я увидела авторефераты нашей профессуры. Я купила одну книжонку. Листаю! Ба! Знакомые всё лица. Рыбакова Светлана Ивановна. Чтоб ты  ###, трёхединая @! И тут у меня началась истерика прямо на огромной пустынной площади.

От корки до корки её докторская была построена на моей студенческой дипломной работе. Все цифры и статистические данные, которые я обрабатывала в специальном центре за свой счёт. Все результаты, которые я кропотливо в течение пяти лет собирала в семи республиках — России, Латвии, Литве, Белоруссии, Украине, Чехии и Словакии. С указанием точных имён, наименований мест, дат и подписей тех, кто мог это подтвердить (обычно директора школ, завучи, коллеги-«англичане»).

«Вот так рвётся лента».

Можно было подать в суд. Можно было набить морду (я не пошутила). Но я не сделала ничего. Я переболела и закрыла тему.
Мягков, который с июня месяца ждал меня в УТЦ в свою группу англичан, лишь укоризненно качал головой:
— Ну приди ты хотя бы первого сентября. Я бы успел протолкнуть тебя в штатное расписание. Но середина октября, Тань, о чём ты думала? Сейчас не факт, что тебя испанистом-то возьмут. Ну молодец, хоть хватило ума испанский выучить, сдать госэкзамен и суметь внести его в диплом. Я постаюсь. Ради тебя сделаю всё, что смогу. Между тем группа испанистов была уже укомплектована пятью специалистками. Из них четырьмя - с первым испанским. И только я и Наташа - с испанским как третьим.

В конце октября я заступила на работу в УТЦ. А Райка пошла работать в четвёртую школу, на тот знаменитый класс «бенгальских тигрят», который начинала ещё Лариса Харитонова-Мун, потом я, а теперь вот он достался Райке. Мои славные тигрята аозненавидели её с первого жня, о чём она сама нам в лицах рассказывала.
На том сабантуе в честь Татьяниного дня Райка устроила пьяный скандал. Основная претензия, если кратко: почему мы с Лёвой тр@хаемся, а не доложили ни ей, ни всей честной компании, шифруясь, как последние гады и предатели.

— Ну прости, Рай, вот как только, так сразу, — миролюбиво сказал Серж. — И тебе доложим, и всей честной компании. Может, и на свадьбу ещё позовём. Ты уж повремени малёк, не гони лошадей, дай с силами собраться.
Народ ржал, но тут выступила Виолетта, разыгрывая свой экспромт:
— А что, Раиска права. Мужиков и так нет, а наша Танюха — как собака на сене. Ни себе, ни людям. Всех отгребла себе под подол.
— Ну что, барышни, на посошок? — бодренько спросил Серж.
Райка плюхнула себе полстакана водки, оставленного Молевым на опохмелку, но столь беспечно брошенного на столе, и залпом выдула.
— «Выпить залопом. Против безумия толп», — заметил Серж.
— Оскорбляешь, собака! — прогундосила Райка.

- Ты контра! - орала она на меня.
- Ты выдра!
- Ты собака!
- Ты драная коза. Нет, кошка.
- Ты империалистическая подстилка!

 Серж отпаивал Раю тёплой водой и уговаривал принять тёплый душ.

- Так, всё, - сказала Наташа, резко вставая. - С меня хватит.

— Хороши же у тебя подруги, — добавила Наташа. — Прости, Таня, но я в таком обществе больше появляться не хочу. У нас в универе за такое морды били. Не могу поверить, что вот эта рыжая носительница дынь — практикующий учитель английского языка.
- Прости, Наташа, и простите все, девочки и ребята, я не ожидала, что Рая так остро отреагирует... Короче, вы сами всё видели.
- Благодарим за приятный вечер, — сказала Наталья Батурина с ледяной вежливостью. Остальные дамы присоединились к холодному формальному прощанию…
Молчаливая Надя и Вера Молева встали и направились к выходу. Наташа уже давно прыгала по ступеням лестницы. Молев побежал подавать жене пальто и провожать девчонок в Пентагон.
— Сань, проводи Раю, - попросил Серж. - Вам же всем в один конец. Я её, ей-богу, не дотяну, грыжа в спине разыгралась.
Мы вызвали такси чете Молевых и двум барышням с дыннообразными колыхающимися персями — Райке и Виолетте. Все дыни в одну машину. Всё вошло. Девушки из УТЦ Наташа и Надя сказали, что прогуляются пешком и подышат морозным воздушком, на что Серж тут же вызвал второе такси.
Остались Натка Рощинаа, Серж и я.
— Нат, может, у меня заночуешь? — спросила я.
— Да нет, ты что. Мне тут две минутки ходьбы.
— А гололёд?
— Да какой там гололёд? Я по свежему снежку.
— И в самом деле, непорядок, — сказал Серж. — Мы с Таней будем волноваться. Я провожу.
Серж быстро оделся, собрал Натке традиционный догги-бокс с пирожными, и они вышли в метель.

Я решила подождать, но заснула мертвецким сном  прямо на диване. Проснувшись ночью «попить водички», я обнаружила, что я совершенно одна.
"Ну что ж", - подумала я. Никто никому ничем не обязан.
Перешла с дивана на свою кровать и заснула.

Это было 25 января 1984 года. Нововоронеж.
________________________________________
27 октября 2026, Киев.