Я вспомнила. Я вижу!

 Я ВСПОМНИЛА. Я ВИЖУ!

Я вижу только её затылок и  "Чёрную Магию" - тяжёлый прафюм от её халы. НЕТ! Она не поворачивалась и не толкала меня. Хотя и могла. И возможно, подсознательно, хотела.
— Умница. Просто супер. Как ты это поняла? Яснознание?
— Да. Но больше - говорю же,  яснообоняние.
— И чего ещё ты там нанюхала? Почему не она?

— Ну ты же и сам нюхач. И Тарелкина была "нюхачом".
— Откуда ты знаешь?
— Смотри. В дресс-код переводчика она заложила вот что: ежедневная смена одежды и белья. Минимум пять вариантов гарнитуров или платьев на неделю, на пять рабочих дней. В отношении белья у неё был пунктик. Она раздавала нам какие-то дурацкие салфетки с поглотителем запахов. Для внутреннего пользования, как она шутила. Но сами по себе эти салфетки пахли отвратительно. По-моему, от них было только хуже. Я не могла ими пользоваться. И не пользовалась.
— А девчонки?
— Те — да. Мадам же требовала и заставляла!
— Небось, ещё и лично проверяла? - съязвил Серж.
— Кто её знает. Меня не трогала.
— Ну что ж, суду всё ясно. Я понял, почему я никогда не мог близко находиться рядом с вашими «козочками», "тёлочками" и "кобылками". Этот удушливый запах, причём от всех почти одинаковый. Мне  даже приписывали жёноненавистничество. Зато Молев... — Серж замолчал.
— Что Молев?

— У Молева была нездоровая реакция на УТЦ, на весь наш «быт», шумно-весёлую карнавальную суету, праздничную атмосферу, на весь этот лоск, на иностранцев... и на вас, переводчиц... И не только на вас — вообще, на всех девушек УТЦ. Ведь все остальные цеха были сугубо мужскими, и только у нас в УТЦ парней и девушек было примерно пополам. А теперь пойми: УТЦ был "режимным зданием". Вход был только по спецпропускам. Они отличались от пропусков тех, кто работал непосредственно на станции. Другая степень допуска, понимаешь?
— Да. Мы все сидели на стратегических секретах, а тут идейные враги - иностранцы.
— А я до сих пор не понимаю, почему меня направили именно в Ваш мишурно-блестящий УТЦ.

— Это же элементарно, Ватсон, —  засмеялась я.
— Ну-ка, ну-ка. Озвучь!
— Твой безупречный английский. И устный, и письменный.
— Да ладно. Многие знали английский.
— Ошибаешься.
Из технарей - никто. Ты один. Мягков не всчёт. Он гений! Лингвист, но и технарь в одном флаконе.
— То есть тебя использовали в тёмную, Серж. Яркий тому пример - ты работал практически без переводчика. Как на две ставки. А Ирка - так, для мебели. А на Западе, например, специалист с языком - это уже две ставки и оплата по двум тарифам одновременно.
 
Нас бессовестно грабили, Серж.

Он глубоко вздохнул.
— Я дипломировался по линии НИО, и Научно-Исследовательский отдел на станции был. Это были учёные, между прочим, ваши томичи, ну и наши челябинца и я вполне туда вписывался. Это были те же Пшёнников, Маяка, - Круговов, Лев Голубевский, да и сам директор АЭС... Это блестящая плеяда учёных атомщиков.  и я вполне мог быть их молодым преемником. А ещё не забудь. Год с тяжелейшей зимовкой на Белоярке. Диплом, написанный прямо для готового "БН" очень особенного типа мини-реактора.Ты же изучала их назначение?
-Конечно, ответила я, -вспоминая курс Мягкова по всем типам реакторов мира.
_ И ты понимаешь, для чего они?
-Конечно.  Но это уже сверхсекретная инфа.
-Молодец, Таня. Садись, пять.

Все мои данные разработанные и подтверждённые опытным путём  на Белоярке вошли в докторскую диссертацию моему руководителю. Это было хорошо, наши дипломы для того и писались, на благо отечественной атомной науке. Кстати, он благородно поставил и мою фамилию в списке ассистентов, при публикации и в автореферате. Он дал самые лестные отзывы и блестящие рекомендации мне в науку и ТОЛЬКО В НАУКУ. У меня это получалось, и я вошел во вкус, и начал понимать что к чему.  И ведь Обнинск - Заречный (Белоярская АЭС) работали в связке, как две пары глаз.

Но меня «девальвировали».
Забей, Серж. Нас всех люто девальвировали. Но вспомни, скольких просто обнулили навек.
Сейчас я это понимаю. Но тогда было до жути  обидно, хоть я и не из "обидчивых"!

Зарплаты в УТЦ были намного ниже, ведь прямой надбавки за вредность не было. Зато было много понтов. Так вот, вспомнил: когда Молеву предложили перейти на станцию, он отказался, несмотря на проигрыш в деньгах и даже на более медленные очереди на квартиру. Он потирал свои потные ручонки и закатывал глазки: «А какие у нас там кобылки в УТЦ, мужики, вы бы видели!» До визга иногда от восторга. Это когда он в реакторном стажировался, он так хвалился.
— Подожди, но ведь он был женат.
— Да. И это было особенно противно.
— Ему там мёдом было намазано?
— Да. Он упивался своим амплуа остряка и гусара-пошляка. Этакий поручик Ржевский на новый лад. Ну хорошо, так что там с Тарелкиной, почему не она?
— Мадам была была трусливой. Она бы побоялась. А когда человек боится или готовит пакость, у него совсем другой запах появляется. У Тарелкиной всё было спокойно. Запаха страха или прямой подлости не было.
Как и у Молева. У него был совершенно другой запах, запах зависти, ревности и похоти.