Тарелкина и сын

На следующий день я отправилась к Тарелкиной решать судьбу её сына. Было солнечное сентябрьское утро, суббота.
Мадам Тарелкина встретила меня в прозрачном голубом пеньюаре, который ей совершенно не шёл и был совсем не к месту для нашей встречи.
— Алина Федосеевна, я хочу поговорить о деликатной проблеме, которая возникла у меня с вашим сыном Стасом. Я его школьная учительница английского языка.
— Божечки! А он мне ничего не говорил. Но что случилось, Танюша, заходите, располагайтесь, — ничего, что я на «вы»? Прошло столько лет, вы совсем взрослая, юная дама. Стас что-то натворил? Он вас обидел? Ничего, мы всё уладим, я вас помирю. Мало ли что происходит между…
Я стояла, как громом поражённая.
Перехватив мой взгляд, она смутилась и начала озираться по сторонам.
— Танюша, я вас не понимаю. Вы хотите мне доверить что-то сокровенное. Говорите же, я умею слушать.
Она присела в кресло, пригласив меня занять соседнее.
Мне стало всё ясно. Она искренне считает, что у меня со Стасом могли возникнуть неуставные отношения. Мне двадцать лет, мальчику — шестнадцать. А что? (Я посмотрела на ситуацию её глазами).
Ну что ж. Поняв её «платформу», я решила не подавать виду, насколько оскорбительны её намёки. Я спешила. Алиса оставалась с мамой, и я должна была побыстрее освободить её, у неё были свои дела.
— То-то я смотрю, он какой-то грустный в последнее время... — протянула Алина Федосеевна.
— Дело вот в чём. Вчера я стала свидетелем безобразной сцены в классе. Ребята грубо дразнят его и даже довели до слёз. Я отпустила его с урока.
— Как отпустили? Какое право вы имели отпустить его с урока? Это же строжайше запрещено! А не дай Бог, кто-то совершит киднэппинг? Или он упадёт в канализационный люк? Или кто-то вас увидит, застанет? Вы представляете себе, какие могут быть последствия?
Я вздохнула.
— Вы меня не слышите, Алина Федосеевна. Где Стас сейчас? Я бы хотела поговорить с ним в вашем присутствии.
— К чему такие сложности? Зачем он здесь нужен. Я его мать, и я сама решаю все его вопросы.
— И всё же, где ваш сын?
Она задумалась. Я видела на её лице следы внутренней борьбы.
— Он ночевал сегодня дома?
Она молчала.
— Танечка, но это же молодёжь! Они хотят жить по-своему и ночевать где хотят.
— Значит, не ночевал. Вы знаете адрес или телефон, где он может быть? У друзей? У знакомых?
— Да не волнуйтесь вы так. Кушать захочет — вернётся как миленький. И потом, сейчас не зима, ночью ещё тепло…
— Если он убежал из дома, я обязана сообщить в милицию и органы опеки.
— Давайте ближе к делу, Таня. Чего вы хотите? По-моему, вы лезете не в своё дело.
— Вчера я долго разговаривала со Стасом, и он просил меня исправить все записи в журналах. А это шестнадцать предметов. Это невозможно — на каждой странице внести исправление фамилии. Марать журнал никто не будет. Заводить новый — тем более. Классные журналы — строго по выдаче. Ни районо, ни облоно на это не пойдут.
— Ах, вот вы о чём... — облегчённо вздохнула она. — Пусть будет Тарелкин, как и был.
— Когда ему исполнилось шестнадцать лет?
— В мае, — ответила она.
— У вас было минимум три месяца, чтобы поменять ему фамилию в паспорте и подать заявление на имя директора школы. Новый журнал был бы выписан с его новой фамилией. Не было бы никаких проблем. А теперь его травят, и он страдает.
— А если я не хочу, чтобы в журнале была новая фамилия? Я хотела, чтобы он получил аттестат зрелости на «Тарелкина».
— Но это незаконно. И потом, допустим, получит, а дальше что? Он ведь пойдёт учиться дальше, так я понимаю?
— Да.
— Куда?
— В наш техникум.
— Хорошо. И как вы себе это представляете? Правда ведь всё равно откроется.
Она вдруг тонко, по-бабьи зарыдала.
Я принесла ей воды из кухни.
Она выпила, а потом вдруг резко встала и сорвала с себя полупрозрачный пеньюар.
Её тело было в синяках.
— Видите? Нет, вы видите, что он со мной делает?
— Кто?
— Лерочка. Мой муж, Валерий Тарелкин.
— Он алкоголик?
— Да.
— Лечить пробовали?
— Нет. У меня нет таких возможностей.
Она медленно надевала домашнюю футболку и бриджи.
— А Стаса он бьёт?
Она молчала.
— Значит, бьёт.
Я повернулась и направилась к выходу.
— Танечка, ну не выдавайте нас. Эта работа — это всё, что у меня осталось. Я потеряла первого мужа, а вот теперь теряю и второго. И сына. Хотите чаю?
— Нет, спасибо. Я, пожалуй, пойду. У меня ребёнок брошен на маму, а маме нужно отойти.
— Вы заявите в милицию и опекунский? Танечка, не делайте этого! — она сделала попытку меня обнять. Я отступила на шаг.
— Я же была вашей первой учительницей... — начала она ласковым голоском. — Я дала вам путёвку в жизнь…
Я отвернулась, горько усмехнувшись.
— Все ваши успехи — это не без моего участия.
— Какие успехи, Алина Федосеевна? Я мать-одиночка, студентка без возможности продолжать учёбу, у меня четверть ставки в школе по самому нижнему тарифу. И я и бросить их не могу, и новых часов мне не дадут, хотя и кормят обещаниями.
— И сколько же это в деньгах, четверть ставки? — оживилась Тарелкина.
— Семнадцать рэ.
Она всплеснула руками.
— Да вы что! Да не может этого быть? А как так могло получиться?
— Мне сначала дали ставку. А потом районо спустило приказ на какую-то «свою», которая тут же согласилась совмещать часы английского с должностью завуча-организатора. Я-то не могу, да и не хочу быть завучем. Не с грудным ребёнком же… И якобы по закону все часы, полная ставка, положена ей.
— А подать в суд? Это же незаконно.
— Вы смеётесь? Какой суд, особенно у нас в посёлке?
— А пойти в другую школу?
— Алисе только четыре месяца. Она недавно тяжело переболела. Четвёртая школа под боком. Ходить далеко, идти преподавать в другие школы - мне нереально.