Борис Пастернак - Бабье лето

Лист смородины груб и матерчат.
В доме хохот и стёкла звенят,
В нём шинкуют, и квасят, и перчат,
И гвоздики кладут в маринад.

Лес забрасывает, как насмешник,
Этот шум на обрывистый склон,
Где сгоревший на солнце орешник
Словно жаром костра опалён.

Здесь дорога спускается в балку,
Здесь и высохших старых коряг,
И лоскутницы осени жалко,
Всё сметающей в этот овраг.

И того, что вселенная проще,
Чем иной полагает хитрец,
Что как в воду опущена роща,
Что приходит всему свой конец.

Что глазами бессмысленно хлопать,
Когда всё пред тобой сожжено
И осенняя белая копоть
Паутиною тянет в окно.

Ход из сада в заборе проломан
И теряется в березняке.
В доме смех и хозяйственный гомон,
Тот же гомон и смех вдалеке.

1946 г.

Грубоват като плат — лист на касис.
В къщи — смях, и стъклата звънят.
Там се реже, подправя и кваси,
а за вкус — карамфил в маринад.

А лесът-присмехулник изсипва
този шум върху стръмния рид,
дето лешник, от слънцето щипнат,
е горял, сякаш в огън обвит.

Тук пътечка към дола преваля,
тук изсъхнали корени спят.
Есен дрипава скита и жали
всичко сметено в ей този трап,

и това, че по-ясен светът е.
отколкото смята хитрец, 
че гората се спуща до бързей
и че всичко е с край и венец,

че да мигаш с очи няма смисъл,
щом пред теб изгоряло мъжди,
и пак саждата в бяло провисва —
паяжина в прозорец реди.

Зейва дупка в градинска ограда
и се губи в гора от брези.
В къщи — смях, оживление, врява.
Смях и врява — далече ехти.

© Перевод на болгарский: Бисерка Каменова