Клубничный Павлин и Расщелина Времён. Глава 12

Клубничный Павлин и заказное письмо

Глава 11. Расщелина времени (Продолжение)

...Чуть-чуть убрались и разбежались. И когда гости ушли, пустота и тишина звенела и накрывала с головой, а сердце разрывалось от тоски по Сержу... А он просто «не замечал» меня вот уже год и три месяца! Несмотря на три очень странных столкновения с ним за всё это время.

Серж был приглашён на эту вечеринку, но он не любил «микшировать» разные компании, как это любила делать я — и как всегда это делала ещё с университетских времен. Тогда, в студенчестве,в этих смешанных компаниях происходили грандиозные турниры острословия и талантов между студентами-журналистами и биологами, переводчиками и физиками, сухарями-математиками и сочными, румянами девахами-почвоведами. Робкие поначалу, гости оттаивали и находили новых неожиданных друзей и подруг из совершенно других кругов, других общаг. С моей лёгкой руки складывались самые невероятные творческие дуэты, любовные и семейные пары… Всё это осталось там, в студенчестве, юности.

На момент встречи Нового года — 1983–1984 — наш с Алисой «любимый Мигелечка» вот уже четыре месяца как улетел на большом белоснежном лайнере и вернулся к себе на Кубу сторить и налаживать эпохальную Кубинскую АЭС. Мигель, как и обещал, писал, писал дважды в неделю — я не отвечала. Он звонил — я по самому «голосу» звонка знала, что это он… И не брала трубку. В наших отношениях была поставлена однозначная точка, и только светлая грусть иногда накатывала в воспоминаниях.

Всю осень и начало зимы 1983 года я была совсем одна и очень страдала от одиночества. Сценарий «дом — работа, работа — дом» приводил меня в уныние. Серж не подавал признаков жизни, а я не могла с этим смириться ни по одному из жизненных аспектов: ни морально, ни эмоционально, ни физически. Моя гордость была уязвлена, тело страдало, а эмоции дали большую течь — колоссальную потерю энергии.

Я скажу прямо, чтобы не было сомнений: на тот момент, в свои двадцать четыре года, я была состоявшейся, цветущей молодой женщиной с ребёнком четырёх лет — женщиной, слегка избалованной преимуществами стабильной, качественной интимной жизни. Я уже совсем забыла, что такое жить в одиночестве… Обрыв этой стабильной личной жизни неожиданно ударил по нервам и психике, по настроению и здоровью. И даже по цветущему сиянию юности, которое начало блекнуть от бессонных ночей, завалов по работе и щемящей тоски по любви и ласке. Что ж, наверное, лучше откровенно назвать вещи своими именами, иначе не будет понятен драматизм того, что происходило дальше.

Ну,  что ж. Правду так правду.
Мне выпало счастье или несчастье обладать ярко выраженным природным темпераментом. И тот врождённый типаж с неукротимым либидо, эта страстность (кровь моих далёких предков) часто напрочь зашкаливали,  что было очень тудно скрыть от посторонних.
Вынужденное воздержание — и Виолетты, и моё, — собственно, и скрепило нашу с ней дружбу, даря нам полное взаимопонимание и вечную тему для совместных страданий. Виолетта мечтала о невесть откуда скачущих принцах на белых конях, о дальних странах и берегах с похищениями и ограблениями пиратами, о круизе на гигантском белоснежном лайнере.

А я мечтала только о Серже. Парадокс: милая и доброжелательная ко всем, она с самого начала возненавидела Сержа, называя его нелестными именами и ругая на все корки. Она искренне бранила меня за то, что я не уехала с Мигелем. И так продолжалось, пока я не попросила её категорически закрыть эти темы — и Сержа, и Мигеля. Обе "темы" приносили мне боль и надуманное чувство вины — двойной вины перед обоими. Не от того, что я не поехала на Кубу, а наоборот, от того, что эти отношения, очевидно, оттолкнули Сержа навсегда.

Между тем Серж похудел, стал задумчив, казался потерянным и подавленным, и всегда был один (я наводила справки через тайную агентуру): нет, у него не было ни девушки, ни женщины, ни просто подруги или тайной зазнобушки. Был ли он в кого-то влюблён? Говорили, что непонятно, но вроде как нет. Моя лучшая школьная подруга Натка Рощина сидела с ним на работе в одной комнате, чуть ли ни за соседним столом. Со своей стороны, она тоже подтверждала эти разведданные: «Не-а, Тань, никого… Может, ему не нравятся женщины?..» О-о… Нет! Только этого ещё не хватало — какая ужасная тема, — и нет, я так не думала. Серж был стопроцентно гетеросексуальный мужчина, это читалось в нём с неистовой силой.

Виолетта, живая, подвижная, сверхобщительная, знала всё обо всех, даже не прилагая к этому никаких усилий. И однажды она сказала как-то вскользь, что якобы болтают, будто Сержа забирают то ли в Москву, то ли в Обнинск, то ли на Белоярку, то ли в Снескус, на Игналинскую АЭС. Это могло быть правдой, и это было очень поъоже на правду. Моё сердце плакало, а Виолетта говорила с несвойственной ей жёсткостью:
Ну что ты чахнешь по нему? Совсем себя извела. Народ, вон смеётся над тобой. Не стоит он и твоего мизинца. У нас ещё полно свободных парней. Всем хватит. Не реви.

Часто приходя ко мне в гости поиграть с Алиской, выпить чаю с чем-то вкусненьким, Виолетта «зажигала», и мы бренчали на фортепиано в четыре руки, выдавая виртуозные импровизации. Витка всегда играла на басах, а я всегда — на верхах… Впрочем, иногда мы менялись местами, получалось немного смешно. Её корпусная фактура подходила только для зимней вьюги басов, а моя субтильная — только для серебряной отделки птичьего гомона и звенящей капели… Но она учила меня хитростям сочного голосоведения роскошного баса, шикарным синкопам и модным джазовым «вертушкам».

Её манера домашнего музицирования, абсолютный ритмический слух, техника, слышание контрапункта и полифонии — всё это было блестяще! Она была настоящим талантом, и я у неё училась. Зато она брала у меня себе в арсенал тонкую виртуозность многослойного арпеджио и те же джазовые трюки, только в верхнем регистре — и для правой, и для левой руки. Алиска слушала и прыгала под наши перлы, к её великому удовольствию. Иногда мы с Витой слушали музыку, танцевали вольным стилем и лишь изредка смотрели хорошие фильмы по телевизору…

Такова была подводка к заснеженному утру первого января 1984 года.

И вот встали мы с Алиской с утра: грустно. Поели оливье (символ Нового года) — не помогло. Попили чаю — не вкусно. Съели по кусочку  вчерашнего тортика — не лезет. Звоню Виолетте:
— Лапуля, приходи скорей, хоть развеселишь нас, а то уже невмоготу...
Виолетта, наша Солнечная Белочка (намёк на Солнечного Зайчика), была легка на подъём, и жили мы недалеко друг от друга. И вот наша любимица Виолетта — теплокровный сангвиник с фейерверком шуток, хохмочек, игр, пасьянсов, кладезь музыкальных импровизаций и каламбуров — врывается к нам с Алисой. Дверь, как всегда, не заперта. С её приходом сразу становится легко, светло и весело. Алиска скачет от радости, обнимает Виолетту с её огромным бюстом, полнотой, шикарными пушистыми волосами и звонким смехом. Алиса её просто обожала. И было за что. Как весь город знал и любил мою Алису, так знали и любили мою подругу Виолетту — ещё по её выступлениям со сцены в местном ДК. Девчонка была невероятно умной, порядочной и при этом ещё и симпатичной, хотя и излишне полной.

Вита была не просто весёлой, она была человеком с невероятным чувством юмора! И она была прекрасным, верным другом… Но один недостаток у неё всё же был — почти такой же, как и у меня. Она была слишком знойной, страстной и сверхтемпераментной особой. И, так же, как и я, не могла жить без мужской ласки. А где их взять, свободных мужиков, парней? А нету. Все заняты. Либо женаты, либо придурки, либо старичьё.
И вот сидим мы втроём (мы с Виолеттой и Алиска), вроде уже весёлые-весёлые, сытые, отдохнувшие, одна беда — нет кавалеров... И вдруг — о-ля-ля! — звонок в дверь! Птичья трель кенаря в моей мистической квартире с её лабиринтом «зрачковых нитей» из Замка Невозврата!

К двери бежали наперегонки Алиска из Расчудесья, пышнотелая Белочка Виолетта с колыхающимися персями... и в конце ковыляла зарёванная и чуть уставшая Таня со своей долгоиграющей овуляцией... Открываем незапертую дверь (так было всегда в квартире, где вечно заедал нижний замок и оставлял гостей в ловушке на веки вечные).
За дверью квартиры номер пятнадцать на втором этаже по адресу улица Комсомольская, дом три, стояла весёлая толпа кубинцев в карнавальных сомбрело и блестящих полумасках. С гитарой, с огромной круглой коробкой с тортом, со связкой надувных шариков, с кастаньтами и веерами, которыми они тут же обмахивались, словно спасаясь от кубинской жары. На полу уже стоял ящик кубинского рома. Командиром партизанского отряда кубинских революционеров выбрали... Норму Гонсалес! Ту самую!

— Ура! — кричит Алиска, хлопая в ладошки. — Ола, ола!

Кубинцы шумно и восхищенно здороваются с малышкой «Алиситой», кто-то подбрасывает её до потолка, кто-то кружит в пламенном ча-ча-ча… Входит Норма, а за ней бравые танцоры — целый табун — десять молодых парней: смуглокожие, бородатые, с масличными глазками, жизнерадостные до неприличия, в свежих белых рубашках, но с тёмными кругами подмышками. Пышно и цветасто извиняются, что явились без приглашения.

— Всё нормально, привет, ребята!
А Алиса всё ещё пищит: «Ола! Ола!», здороваясь с каждым за руку, кому пожимая её, кому давая пять, а с кем стукаясь кулачками… Я была поражена! Это была не моя группа, я в первый раз узнала их имена! Но они все знали «Алиситу», а Алиска знала каждого из них по имени…

Почему-то Норма вдруг спросила меня, в каком году я закончила МИМО, и я была страшно удивлена. Откуда эта информация?
Про МГИМО: я там проучилась всего семестр и ушла по собственному желанию. По морально-этическим соображениям.

21 октября 2026 года.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.