Клубничный Павлин Донна Роза, я старый солдат 6

Клубничный Павлин и Заказное письмо 6, 7

Повисла неловкая пауза.

Алиса запела песенку с любимой пластинки:

- Я страшно скучаю, я просто без сил.
И мысли приходят — маня, беспокоя, —
Чтоб кто-то куда-то меня пригласил
И там я увидела "что-то такое"!

Дядя Кеша бурно аплодировал, и Алиса поклонилась  до земли, а потом  решила усилить эффект изящным книксеном.
Мы апдодировали, понурив голову.

- Мамочка, а можно я попозже покушаю? Пусть борщик немножко остынет... горячее не могу.
Алиса умчалась, не дожидаясь ответа.

- Ну, что, спалила вас малая, а, ребят? - произнёс  Иннокентий Зиновьевич усталым, чуть охрипшим голосом.
- Как там было у классика, Таня?
"Донна Роза, я старый солдат. Я не знаю слов любви."

А я-то всё жду, когда же вы проснётесь и снимите свои розовые очки.

Мы молчали, огорошенные столь разительной переменой в самом Зиновьевиче. У меня внутри всё сжалось. Я хотела сказать, крикнуть:
- Да кто вы такой? И какое право вы имеете лезть в нашу жизнь? В мою личную жизнь?

Но я молчала. Долг гостеприимства радушной хозяйки накладывал табу на любые колкости, грубости, нетерпеливые одёргивания.

Из комнаты Алисы голосом Высоцкого звучал зачин песни про Антипятов:

"Когда провалишься сквозь землю от стыда-а-а,
Иль поклянёшься - провалиться мне на месте"...

И эти слова были созвучны с тем, что я сейчас испытывала.
Стыд. Но не за себя. Самый настоящий "испанский стыд".

Иннокентий продолжил:
- Я не знаю слов любви, Таня, но я знаю слова правды.
Я в курсе, ты завтра именинница. 25 лет. Считай, юбилей. Четверть века. И знаешь, что я тебе скажу?

Мы с вами живём в очень мелком и очень пошлом, душном городке. Такая себе маленькая деревня. Где все друг друга знают и где никто не может скрыться от завистливых глаз, от и шаблонов местечковой морали. И мы с вами - часть этого городка, с его сплетнями, пересудами,перетряхиваньем чужого постельного белья... И кто же  все эти люди? Ведь не только недолюбленные злые бабы, тут и злых мужиков полно. (Я - тому пример. Да, Таня, я злой. Я очень злой. И не на пустом месте). Эти мелкие людишки мне в своё время сломали здесь жизнь...

А в Афгане я потерял не только ногу. Я потерял самого дорогого мне человека. Мою жену. Не законную. Не гражданскую. Не сожительницу. Не по контракту. - Зиновьевич глубоко вздохнул. - Я потерял любимую жену. Фронтовую.

Он замолчал, и мы тоже молчали.

- Может, налить? - осторожно спросил Серж. - Помянем светлой памяти...
- Налей, - выдохнул дядя Кеша. - Помянем Алёнку мою, замученную душманами до смерти. Нашего батальонного врача, радистку и разведчицу в одном лице.
Серж разлил водку в три хрустальных рюмки из запотелой ледяной бутылки. Гостю побольше, а нам на донышке.
Зиновьевич встал.
 
- Ну, давайте, - сказал он негромко. - Не чокаясь.
Земля  тебе пухом, Алёнушка. - Зиновьевич аккуратно, даже нежно выпил маленькую рюмку столичной. Степенно закусил кусочком бородинского хлеба. Бутерброд с красной икрой не стал.
Мы пригубили.

- Так вот, Танюша, Серёжа. Вы уж меня простите, что я со своим ворчанием к вам - в такой день. Знаю, вы и так сегодня замотанлись. Серёга после ночной так и не отоспался. Да и я признаться, тоже устал. Никогда я по стольку в день пешком не ходил. А сегодня - аж два раза. Я ж вообще не на доставке, там только молодые девчата, быстроногие косули... А это я так, сам вызвался. И всё ради вашей этой Лины Золотце. Ради вас. Ради вашей Алисы. Ради вашего чистого и светлого будущего.

Серж потихоньку убирал пустые тарелки, стараясь не греметь посудой.
Я внимательно слушала.
Иннокентий вдруг замолчал, глядя в окно на ветки берёз.
Он молчал долго, и мы терпеливо ждали.

- Вы знаете,  насколько информированы связисты? - продолжил он. - Вот я, вроде простой почтальонишко, шлёп-нога. Придурок контуженный, с ПТСР после Кабула. Пенсия - копейки. Зарплата - меньше чем у всех. Правда, обещали место завю производством, Терентьевна вроде на пенсию собралась. Так она уже так пять лет собирается. Шансов у меня никаких - вылезти из этой нищеты, из этого почтового ада, из города злопыхателей и доносчиков. А ведь я тоже потомственный атомщик, ЦЭМовец, списанный с основного производства по контузии и инвалидности. И ведь я, Серёж, техникум при твоём МИФИ заканчивал. В Обнинске. На одни пятёрки. И это МОИ родители за 101-й километр из Москвы были высланы, и оба с "минусом".

Я слушала Зиновьевича и ушам своим не верила. Какое преображение. Ещё утром я слышала косноязычного почтальона с его простонародными словечками вроде "евоная жена", "мотыляться по стране" и тому подобное. И вдруг я слышу грамотную литературную речь хорошо образованного и умного человека. И я начала понимать,  почему братья-Зиновьевичи попали ещё с родителями за "101-й километр" от Москвы.

 - А что такое "с минусом"? - спросила вдруг Алиска, забегая в кухню за укатившимся мячиком. Серж молниеносно его поймал и отдал в руки девочке, ласково обняв.
- Я тебе потом объясню, ладно? Хочешь персик, доча? - спросил он.
- Я - нет, а  Дина, наверно, будет, - кивнула Алиса.(Дина - это её пушистая игрушечная кошка. Подарок от Мигеля, её любимого "Мигелички" ей на 4 года). Алиса вдруг внезапно бросила жёлтый теннсиный мячик дяде Кеше. Шутливо, озорно и ловко, как обезьянка.
 Серж сделал восхищённый жест рукой.
- Талант не пропьёшь, - сказал он уважительно.
- Эх, Серёга, пропить можно всё, что угодно. А тут, скорее, подходит поговорка "Старый конь борозды не испортит".
-  Ладно, - махнула Алиса ручкой. - Дина спит, я ей за молочком потом потом прибегу.

Персик она так и не взяла.
Алиска сделал книксен, чмокнула папу в щёку и убежала, придерживая спереди двумя ручками своё длинное принцессино платье.

- За что их выслали и минусовали? - спросил  Серж. - Их признали диссидентами?
- Да. Но эт сначала. А потом ещё кое-что похуже приписали. А моя мама была простой школьной учительницей. Русского языка и литературы.

"Теперь понятно, подумала я, откуда  у нашего дяди Кеши вдруг "прорезался" столь чистый русский язык и почему он так начитан и образован". Но я, как и Алиса, ничего не знала о том, что такое "с минусом". Серж сделал мне условный знак рукой: "Потом".

- А отец был учёным и инженером, - продолжал дядя Кеша. - Так мы с братом и оказались круглыми сиротами. За 101-м километром. Это в Калужской области. Аккурат где сейчас ваш обнинск.
- Он не наш, - сказал Серж.
- Ну, не ваш, пусть будет наш. Я имел в виду ваш с Линой.
- И не наш с Линой, - закипал Серж.
- Ладно.  Не вам не нам. Не наш, не ваш. Оборонмаш. Илт средьмаш, сами разбирайтесь.
- И что с ними случилось? С вашими родителями? - спросила я.
- Эх, Танюша. Что теперь вспоминать. Отец мой был не простым инженером. И не простым учёным.  Он был ядерщиком. Атомщиком. Я даже фамилию не могу вслух произнести. Её забрали навсегда и похоронили вместе с ними. А я на подписке.

- А сейчас у вас какая фамилия, можно спросить?
- Можно. Чего ж нельзя. ПАвлин моя фамилия. С ударением на А. От слова Павел, Павля. В детдоме такую дали. Читала у Виктора Драгунского детский рассказ "Англичанин Павля"?

Я молча кивнула.
-И я читала! - вставила свои детские пять копеек Алиска. -
То есть мне папа читал. Там Павля совсем английского не знал, а притворялся.
- Умничка, Алиска. В самое яблочко. Вот и я так. Ничего не знаю, а притворяюсь. А лучше сказать: знаю, а притворяюсь, что не знаю.
- Ну, дальше, - тихо попросил Серж.-  Беги, Алиска, покорми Дину молочком. - Серж налил ей чашку тёплого молока.
-  А привёз нас в детдом наш домоуправ Павля, когда квартиру на Кутузовском забирали, а нас с Гарриком раздетых выставили. На 101-м км мои родители, считай, уже и не жили.
- А как же? - спросила я. - Где они жили?
- А очень просто, Таня. По доносу и клевете приписали тогда отцу измену родине. И расстреляли.

- Как расстреляли!!!? - крикнула я в ужасе.

- А вот так, доча. Молча.

Серж  подошёл к окну, распахнул его пошире, задёрнув при этом шторы. Он сказал:

- Давайте перейдём в большую комнату.  Хдесь слишком много чужих ушей под окном. Всё же второй этаж.

Мы перешли в  гостиную, где было потише - окна выходили на детсадик.

Нет слов, - сказал Серж. Мы понимаем вас, Иннокентий Зиновьевич. Частично, конечно. И сочувствуем. У Тани прадеда расстреляли в 38-м. Священномученик он теперь. Второго деда - репрессировали в 41-м  - дали 10 лет лагерей без права переписки. А мои оба деда, так те вообще погибли на войне. Пали смертью героев. Я их так никогда и не увидел. Поэтому мы отчасти понимаем вашу боль.

- Эх...Да. Светлой им  памяти, нашим родным и близким, жертвам террора и репрессий, - сказал дядя Кеша, жестом прося налить.

Серж снова молча налил и мы пригубили, не чокаясь. Гость степенно выпил.
- Мама не надолго его пережила, - продолжил он. - Мне было девять лет, когда мамы не стало. А брату 13. Детдом... а дальше  всё как по нотам. Хорошо ещё, что брат у меня умный, способный  и трудолюбивый. Гаррик и сам выучился, и меня выучил, как мог.
- Гаррик - это Феррапонт Зиновьевич, ваш брат?
- Он самый. И что? Гляньте на меня. Ветеран  афганской войны с контузией, без ноги, с ранениями. Одинокий. Вдовец. Ни детей, ни внуков. 50 лет вот завтра уже стукнет. И что у меня за душой?
- Что? - тихо спросила Алиска, незаметно подкравшись к нам в сумеречном свете.

- А нихрена, внученька. Пардон, мадмуазель. Ничего такого. Пенсия грошовая. Тёмная "гостинка" в хрущёвке возле почты. Первый этаж, северная сторона. Ни лучика солнца, ни света, всё застят тополя и сирень. Подъезд с кошачьим ссаньём. Лужи от выходцев из пивбаров с полным мочевым пузырём. "Благо" рядом гастрономы, два пивбара, киоски. И этот мой бесконечный проходняк - с утра до вечера - перед моим окошком на работе. С вечера до утра - перед окнами моей берлоги. Работа собачья. Но я не к тому веду речь.

- Вы не устали, Иннокентий Зиновьевич? Может, приляжете, я вам постелю на диване.

- Устал, Таня. Ох, как я устал.
Но я закончу. Как я уже вам говорил, связисты - крайне информированные люди.
Мы знаем всё и обо всех. Кто что ест. Кто с кем спит. Кто кому звонит и что говорит. Где назначают тайные свиданья. Кто кому какие посылки посылает. У кого какие алименты, любовницы, любовники. У кого родня за границей. Кто сколько денег и куда посылает. Кто какие доносы и в какие отделы пишет. От нас не скроешься. Да мы и сами все на подписке. И мы - принудительно - сотрудничаем. Так было всегда и везде по СССР.
 
- Все-все почтальоны  доносят? - спросила я. - И отказаться нельзя?
- Под "колпаком" - потенциально - все. В любую минуту могут найти зацепку и заставить сотрудника стучать. Я ещё многое расскажу тебя, Танюш. И как ты попала во Внешнюю Дозиметрию, - и это после того, как тебя с треском уволили "по условиям договора". Ты наверно, не в курсе, что все эти "договора" писались "поздним числом". А то, что подписывали вы, переводчицы, - тщательно уничтожалось и вымарывалось из архивов.  Вы ведь, девчонки, и знать не знали, что с вами так поступят. Это сейчас уже стало строже. Но тогда у людей не было выбора.

* * *

Я вскочила, оглушённая, потрясённая.
- Иннокентий Зиновьевич, значит вы в курсе всех дел? И вы знали обо всей этой мерзопакостной истории с моим вызовом на ковёр в "Первый Отдел"? И вообще, насчёт всего, что было потом?

- Да, Таня. Знал. Притом в деталях. Тебя крепко подставили.
И я не только знал, но кое-что исправил ... кое-что реальное сделал. Значит, есть и доля моего участия в том, что тебя, - пусть на время, но отпустили. А  помог я - из уважения к твоему отцу, к маме и... к тебе самой. Я вель тоже когда-то мотогонщиком был. Будет день - будет пища. Я расскажу тебе - не за один раз - много такого, что ты просто должна услышать и узнать, покидая это нехорошее место. Здесь каждый оставил свои следы в Зазеркалье. И зеркало уже начало возвращать - или ещё вернёт всем персонажам их истинные отражения - в нужное время, в нужном месте.

- Аж не верится, - сказал Серж. -  никогда бы не подумал, что здесь такое  происходит. Когда меня сюда распределили, я сразу понял, какое здесь душнилово.