Почему семья - малая церковь?

ФРЕСКА, КОТОРУЮ НЕ ХОТЕЛИ ВИДЕТЬ. ПОЛНОЕ ТОЛКОВАНИЕ

Фреска из катакомб святых Марцеллина и Петра, под Римом, четвёртый век. Кубикула двух агап. Пятеро за полукруглым столом. Женщина с хлебом и чашей. Рыба на отдельном столике. Две надписи, по-гречески. Полтора века её изучали, писали монографии, защищали диссертации, и почти все увидели одно: ритуальную сцену, сакральную трапезу, собирательный образ общины. А на ней написано буквально вот что: семья за столом. И это меняет всё.

«И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все; ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов. Сие творите в Мое воспоминание». (Мф. 26:26, 28)

Что на фреске

Под Римом, в катакомбах святых Марцеллина и Петра, есть маленькая погребальная комната, которую через шестнадцать столетий назовут кубикулой двух агап. На стене кто-то в четвёртом веке написал фреску. Пятеро за полукруглым столом, отдельный столик с рыбой на белой скатерти, женщина слева, с хлебом и чашей.

Полтора века эту фреску изучали. Писали о ней монографии, защищали диссертации, собирали симпозиумы, и почти все увидели одно: ритуальную сцену, сакральную трапезу, литургический обряд, собирательный образ общины. Почти никто не увидел того, что на ней написано буквально.

А написано на ней вот что. Семья за столом. Отец, мать, дети, может быть, друг семьи. Один прислуживает, другие едят. На столе хлеб, вино, рыба. На стене надпись: мир. И ещё одна, по-гречески: любящие.

Вдумайся в это слово. Любящие. Те, кто собрались за одним столом, с одним хлебом, с одной чашей, потому что любят друг друга. В четвёртом веке, в подземелье, на стене, где хоронили мёртвых и где живые ели с ними хлеб.

Райская трапеза

Где всё началось? Не на Тайной Вечере. Раньше. В Раю.

Бог создал Адама. Создал Еву. Посадил сад. Поместил их туда и дал им пищу: плоды дерев, хлеб от земли, вино от лозы, которая росла рядом. Трапеза Адама и Евы была трапезой с Богом, в этом была вся её сладость. Они сидели за столом, и Бог был с ними, и пища была дар, а дар вызывал благодарение, а благодарение рождало радость, а радость была жизнь. Стол был престол. Хлеб был тело. Вино было кровь. Трапеза была Литургия, а семья была церковь. И всё было ладно.

Потом падение. И что в падении? В падении разрушена именно трапеза. Змей подходит не к столу, а к дереву, но суть та же: он предлагает пищу без благодарения. Возьми и ешь, и будешь как боги. Без Бога. Без чаши. Без преломления. Ешь один. Ешь для себя. Ешь вместо того, чтобы принимать. И Адам ест. И Ева ест. И трапеза разрушена.

Стол перестаёт быть престолом, пища перестаёт быть даром. Благодарение уходит, приходит хватание. Радость уходит, приходит страх. Они прячутся. Бог приходит и зовёт: где ты? Адам отвечает: я услышал голос Твой в раю и убоялся, потому что я наг. Наг. Без одежды. Без трапезы. Без стола. Без чаши. Вот что сделал грех: он разрушил трапезу. Отнял стол, отнял чашу, отнял хлеб, отнял вино, отнял благодарение, отнял радость. И человек остался наг.

И с тех пор вся история спасения есть возвращение к трапезе. Бог снова и снова собирает людей за стол. Каин и Авель приносят дары: один от плодов земли, другой от стада. Авель приносит с благодарением, Каин без благодарения, и Каин убивает Авеля, потому что кто не благодарит, тот ненавидит. Потом Ной: что первое делает Ной, выйдя из ковчега? Жертвоприношение. Трапезу. Бог благословляет.

Потом Авраам. Что делает Авраам, встречая Бога у дубравы Мамре? Трапезу. Ставит перед Тремя странниками хлеб, масло, молоко, телят. Они едят. Авраам служит. Это Литургия, ещё не названная, но живая. Потом Моисей на горе: приносит жертву, кропит кровью, и старейшины Израиля видят Бога, и едят, и пьют. Сидят за столом с Богом. На горе. В облаке. И это, заметь, Литургия. Ещё не оформленная, ещё не чинная, но живая: трапеза с Богом, благодарение, радость.

И все пророки говорили об одном: о трапезе. Исаия: и сделает Господь Саваоф на горе сей для всех народов трапезу из тучных яств, трапезу из чистых вин, на которой нет осадка. Трапеза на горе. Для всех. Из чистых вин. Без осадка. Без горечи. Вино. Чистое. Живое. Обетование Рая, обетование того, что будет возвращено.

Кана Галилейская

И вот Христос приходит. Что первое Он делает? Он идёт на брачный пир. В Кану Галилейскую. Не проповедует, не изгоняет бесов, не исцеляет. Идёт на свадьбу. Там, на пиру, когда вино иссякает, Он превращает воду в вино. Вода, предназначенная для очищения, становится вином, предназначенным для радости. И это первое чудо. Первое. Вино на свадебном пиру.

Достоевский это понял, как никто. В «Братьях Карамазовых», в главе «Кана Галилейская», Алёша видит сон. Старец Зосима умер, тело его начало тление, Алёша в отчаянии, в сомнении, в бунте. И вот во сне он видит пир. Кану Галилейскую. Христос за столом. Зосима рядом. Все, кого Алёша любил, живые и мёртвые, за столом. Христос превращает воду в вино. Зосима говорит: вино радости! Новое вино, новое, Царства Небесного. Комната раздвигается, стены уходят, трапеза становится вселенской. Литургия выходит из стен. Раздвинулась комната, пишет Достоевский. Евхаристия творится не в храме, а во вселенной, в вечности, за столом, на котором вино и хлеб, и Христос посреди, и все вокруг, и радость, и звёздная слава, и Алёша падает на землю и целует её, и плачет, и нити бесчисленных миров Божиих сходятся в его душе. Вот что видел Достоевский: Литургию, вышедшую из стен и ставшую жизнью.

И вот что важно в Кане: вино. Христос сотворил вино. Христос первым чудом благословил вино. На свадебном пире, в семье, за столом, с матерью, с женихом и невестой, с гостями, творит вино и подаёт. И Мать Его, Маменька, первая говорит: вина у них нет. И Христос слушает Мать. И творит. И подаёт. И все пьют. И радость.

Вот первая Евхаристия, которую совершил Христос в Своём земном служении: на свадьбе. В семье. За столом. В Кане Галилейской. Вино, поданное Маменькой, сотворённое Христом, выпитое всеми. Радость.

Тайная Вечеря

Потом, в конце, перед крестом, Христос делает то, что сделал в Кане, но теперь как завет. Садится за стол. С двенадцатью. Берёт хлеб. Благодарит. Преломляет. Подаёт. Сие есть Тело Моё. Берёт чашу. Благодарит. Подаёт. Пейте из неё все. Сия есть Кровь Моя Нового Завета. И добавляет: сие творите в Моё воспоминание.

Что значит «сие творите»? Творите то, что Я делаю. Берите хлеб. Благодарите. Преломляйте. Подавайте. Наливайте вино. Благодарите. Подавайте. Пейте. Все. Вместе. За одним столом. Это и есть Литургия. И Литургия в своей сути есть трапеза. Трапеза с благодарением. Трапеза, на которой Христос посреди.

И где это совершалось? В горнице. В доме. Не в храме. Не в синагоге. В доме. За столом. С вином. С хлебом. С двенадцатью, которые были Его семьёй. И после Тайной Вечери, что делают ученики? Деяния, вторая глава: и каждый день единодушно пребывали в храме, и, преломляя по домам хлеб, принимали пищу в веселии и простоте сердца. По домам. Каждый день. Хлеб преломлённый. Пища в веселии. Простота сердца. Это и есть агапа. Это и есть Евхаристия. Это и есть Литургия. В доме. Каждый день. В радости.

Как ясное сделали непонятным

Евангелие было ясным. Как Божий день. Христос взял хлеб, поблагодарил, преломил, подал. Сказал: творите это. Ученики пошли по домам и творили. Каждый день, в веселии и простоте сердца. Хлеб преломлённый, вино разбавленное водой, одна чаша на всех, дети, жена, друг, сосед. Стол становился престолом через благодарение, а не через освящение мебели.

Больше ничего не нужно было. Всё было понятно без богословских трактатов, без соборных определений. Отец берёт хлеб, благодарит, ломает, подаёт. Мать наливает вино, разбавляет водой, подаёт чашу. Дети пьют. Христос посреди. Это и есть Литургия. Это и есть Евхаристия. Это и есть церковь.

А потом началось. Тихо, шаг за шагом, как всегда бывает, когда живое превращают в учреждение.

Сначала сказали: настоящая Литургия в храме. Домашняя просто еда. Потом: настоящая Литургия только священником. Домашняя самочиние. Потом: настоящая Евхаристия на просфорах. Домашний хлеб просто хлеб. И каждый шаг был понижением. Форма оставалась, содержание уходило. Слово Евхаристия осталось, а благодарение ушло. Слово Литургия осталось, а дело народа стало обрядом священника. Слово церковь осталось, а семья стала ячейкой.

И вот что вышло. Фреску, на которой написано «любящие», интерпретируют как собирательный образ. Фреску, на которой женщина подаёт хлеб и чашу, интерпретируют как диакона или предстоятеля. Фреску, на которой пятеро сидят за столом как семья, интерпретируют как универсальный символ Церкви. А надпись «мир», которую произносил отец семейства над хлебом, интерпретируют как литургическое приветствие, то есть как нечто, что звучит в храме, а не дома.

Жизнь назвали обрядом. Дом назвали храмом. Семью назвали собирательным образом. И когда жизнь стала обрядом, обряд умер, потому что обряд без жизни есть метроном, а не дыхание. И когда семья стала образом, семья умерла, потому что образ есть картина на стене, а семья есть живые люди за живым столом.

Мистика как язычество

Тут надо сказать прямо. То, что сделала поздняя традиция с Евангелием, это язычество чистой воды. Язычество начинается там, где посредник становится важнее Того, Кого он посредничает. Когда священник становится необходим, а отец семейства нет. Когда храм становится обязательным, а дом недостаточным. Когда обряд становится настоящим, а жизнь просто жизнью.

Христос пришёл и сделал одно: убрал посредников. Между Богом и человеком не нужен священник, потому что Сам Бог стал человеком. Между Богом и столом не нужен алтарь, потому что Сам Бог сел за стол. Между Богом и хлебом не нужен чин, потому что Сам Бог взял хлеб, поблагодарил и преломил. И сказал: творите. Всякий. Каждый день. Дома. С детьми. С женой. С другом. С соседом.

А потом посредников вернули. Тихо, постепенно, под предлогом благочиния, порядка, правильности. Вернули алтарь, который отделил престол от стола. Вернули рукоположение, которое отделило священника от отца. Вернули храм, который отделил сакральное от бытового. Вернули формулу: только здесь, только мы, только через нас.

И когда посредников вернули, Евангелие стало мистикой. Мистика начинается там, где простое становится тайным. Где хлеб наднасущный становится тайной, доступной только посвящённым. Где «творите сие» становится «только священник может совершать». Где «по домам преломляя хлеб» становится «только в храме, только на просфорах, только раз в неделю».

А Христос не говорил «тайна». Он говорил «творите». Он не говорил «только священник». Он говорил «всякий». Он не говорил «в храме». Он говорил «дома». И когда «творите» стало «только священник», а «дома» стало «в храме», и «всякий» стал «только рукоположённый», Евангелие перевернули. Смысл остался, слова остались, а направление поменялось. Из семьи в храм. Из дома в учреждение. Из жизни в обряд.

Слово, которого не было

Всё начинается с одного слова. Греческого. Эпиусиос. Это слово не существует нигде до Евангелия. Ни у Гомера, ни у Геродота, ни у Платона, ни у Аристотеля. Ни в одной надписи, ни в одном папирусе, ни в одном документе. Слово не было, и вдруг стало. В одном единственном месте. В молитве, которой Христос научил учеников.

Если слово не существовало до Христа, значит, Христос его создал. Не взял из языка, а создал. И если создал, значит, в нём заложен смысл, который нельзя было выразить существующим словом. Не было слова, и Он его создал, потому что то, что Он хотел сказать, нельзя было сказать обычным словом.

Эпи, что значит «над», «сверх». Усия, что значит «сущность», «бытие», «природа». Надсущностный. Сверхсущностный. Надбытийный. Хлеб, который выше сущности. Хлеб, который над бытием. Хлеб, который сам есть бытие.

И когда Христос сказал «хлеб наш наднасущный даждь нам днесь», Он не сказал «дай нам поесть». Он сказал: дай нам Себя. Хлеб, который преображает сущность. Хлеб, который делает тварь нетварной по благодати. Хлеб Евхаристии. Тело Христа, которое принимают в себя и становятся богочеловеком. Хлеб, о котором Сам Христос говорит в Евангелии от Иоанна: Я есмь хлеб жизни; ядущий хлеб сей будет жить вовек.

Иероним Стридонский, переводчик Вульгаты, четвёртый век, перевёл это слово в Евангелии от Матфея как «сверхсущностный». Он знал, что это не «ежедневный хлеб». Он знал, что это хлеб, который выше субстанции. А в Евангелии от Луки перевёл иначе: «повседневный». Два перевода одного слова в двух Евангелиях. И именно «повседневный» победило в западной традиции. А «сверхсущностный» забылось.

Славянский переводчик, Кирилл, Мефодий или их ученики, знал значение. Перевёл эпиусиос как «насущный». В славянском того времени «насущный» означало именно «надсущий», «надбытийный». Не «ежедневный», не «необходимый для жизни», а «превосходящий сущность». Переводчик знал, что речь не о буханке хлеба, а о хлебе Евхаристии, о хлебе обожения, о Теле Христа.

Но время шло, и славянское слово «насущный» потеряло свой первосмысл. В русском языке оно стало означать «жизненно необходимый», «повседневный», «обыденный». И вот подмена: надсущный стал насущным, а насущный стал повседневным. Хлеб, который превосходит сущность, стал хлебом, который поддерживает существование. Хлеб обожения стал хлебом насыщения. Хлеб, который даёт вечную жизнь, стал хлебом, который утоляет голод на день.

Августин, четвёртый-пятый век: мы говорим «хлеб эпиусиос», то есть сущностный, это не тот хлеб, который входит в наше тело, но это хлеб жизни вечной, укрепляющий сущность нашей души. Киприан Карфагенский, третий век: хлеб наш это Христос, мы просим, чтобы этот хлеб давался нам ежедневно, чтобы мы, пребывающие во Христе и ежедневно принимающие Евхаристию в пищу спасения, не отделились от Тела Христова. Ориген, третий век: насущный хлеб есть тот, который духовной природе соответствуя, доставляет душе одновременно здоровье, благодушие и силу, а вкушающему от него сообщает нечто от собственного непреходящего бытия.

И все они говорят одно: хлеб наднасущный есть хлеб Евхаристии, Тело Христа, пища обожения. И когда переводчик или священник учит: хлеб насущный это то, что нужно для жизни, он понижает. Берёт хлеб обожения и делает его хлебом насыщения. И это грань между Евангелием и антиевангелием.

Как исказили Отче наш

«Отче наш» есть единственная молитва, которую Христос дал Сам. Не церковь составила, не отцы написали, не традиция сформировала. Христос сказал. И когда ученики спросили «научи нас молиться», Он дал им не правило, а молитву. Не форму, а жизнь. И в каждом прошении богословие. И в каждом слове огонь.

Отче наш, Иже еси на небесех. Отче. Не «Господи», не «Владыко», не «Создателю». Отец. Когда говоришь «Отец», говоришь не «Господин», а «Папа». Не «Начальник», а «Родитель». Не «Тот, кто приказывает», а «Тот, кто любит». И когда «Отец» стал «Господином», из молитвы ушло детство. Осталось подчинение. Молитва стала докладом Начальнику.

Хлеб наш наднасущный даждь нам днесь. Дай нам Себя. Хлеб, который выше бытия. И когда «наднасущный» стал «насущным», из молитвы вынули Бога. Остался хлеб. И Бог стал «пекарем», а не Отцом.

И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим. Оставь нам долги. Долг как невозвращённое. И когда «долги» стали «грехами», из молитвы ушло отношение. Осталось правило. Не «я должен Тебе», а «я нарушил правило». Не «каюсь перед Отцом», а «исправляю ошибку перед Начальником».

Как исказили Символ веры

Символ веры не формула, а исповедание. Не «что мы знаем о Боге», а «в кого мы верим». И когда Символ веры становится формулой, из него уходит жизнь. Остаются факты. А факты мёртвые. Символ веры это крик. Крик человека, который увидел Бога и говорит: верую!

Верую во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго. Единороднаго, то есть рождённого из утробы Отца. Единственного, рождённого из сущности Отца. И когда «Единородный» стал «Единственным», из Символа ушла тайна. Остался факт.

Света от Света, Бога истинна от Бога истинна. Рождается. Не создаётся, а рождается. Не производится, а рождается. И когда «рождён» стал «создан», из Символа ушла природа. Осталось изделие. И когда Бог «изделие», Он не Бог.

И главное: нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося. Воплотившагося, то есть ставшего плотью. Не «надел тело», а «стал телом». Не «вошёл в материю», а «стал материей». И когда «воплотился» стал «принял тело», из Символа ушла плоть. Остался «дух в оболочке». И когда «дух в оболочке», Христос не Богочеловек, а дух в скафандре.

Как исказили Нагорную проповедь

Нагорная проповедь не моральный кодекс. Нагорная проповедь есть программа обожения. Путь к богочеловеку. И когда Нагорную проповедь превращают в мораль, из неё вынимают обожение. Остаётся «поведение». А «поведение» есть «как себя вести». «Обожение» есть «каким стать».

Блаженны нищие духом, яко тех есть Царство Небесное. Блаженны те, кто нищ в духе. Нищий это пустой. Нищий это ничего не имеющий. И когда «нищий духом» стал «смиренным», из Заповедей ушла пустота. Осталась «скромность». А «скромность» есть «не выпендриваюсь». «Пустота» есть «во мне нет ничего, что не от Бога».

Блаженны плачущие, яко тии утешатся. Блаженны те, кто плачет. Плач это разрушение. Когда плачешь, ты разрушаешься. И когда разрушаешься, создаётся место. Место для Бога. И когда «плачущие» стали «печальные», из Заповедей ушло разрушение. Осталась «грусть».

Блаженны алчущие и жаждущие правды. Блаженны те, кто голоден по правде. Алчущий это голодный. Не «хочу», а «умираю без». И когда «алчущий» стал «желающий», из Заповедей ушёл голод. Осталось «желание». А «желание» есть «хочу». «Голод» есть «без этого умираю».

Всё Евангелие один нерв

Всё Евангелие это один нерв. Один. И этот нерв обожение. Человек становится Богом. Не «познаёт Бога», а становится. Не «учится о Боге», а преображается. Не «ведёт себя правильно», а становится богочеловеком.

И когда этот нерв вынимают, Евангелие становится «моралью». И когда становится «моралью», не «преображает», а «учит». И когда «учит», не «спасает», а «воспитывает». И когда «воспитывает», не «обожает», а «формирует». И когда «формирует», не «живит», а «контролирует».

Понижение это механика искажения. Берут высокое и опускают на ступень ниже. Форма остаётся, содержание уходит. И когда форма без содержания, получается пустота. И когда пустота, получается отсутствие. И когда отсутствие, получается тишина. И когда тишина, не покой, а смерть.

Хлеб перестаёт преломляться

В ранней церкви хлеб преломляли. Руками. Берёшь хлеб, благодаришь, благословляешь, ломаешь, подаёшь. И когда ломаешь, хлеб не режется, а разрывается. И когда разрывается, в нём боль и радость. Боль, потому что разрыв. Радость, потому что разрыв для всех. И когда преломляешь, ты делаешь то, что Христос сделал на Тайной вечере. Не вспоминаешь, а делаешь. И когда делаешь, Христос в твоих руках. И когда Христос в твоих руках, хлеб не хлеб. Хлеб тело.

И когда хлеб стали нарезать, из трапезы ушла Евхаристия. Нарезанный хлеб это продукт. Преломлённый хлеб это дар. Нарезанный хлеб ножом, ровно, по-честному. Преломлённый хлеб руками, неровно, по любви. И когда «неровно по любви» стало «ровно по-честному», из трапезы ушла любовь. Осталась справедливость. А справедливость есть «каждому по заслугам». Любовь есть «каждому Я».

Благодарение и благословение

Евхаристия от греческого «благодарить». Не «причастие», не «Литургия», не «обряд». Благодарение. И когда трапеза перестала быть благодарением, она перестала быть Евхаристией. И когда перестала быть Евхаристией, стала «едой». И когда стала «едой», хлеб стал «продуктом», вино «напитком», стол «столом», семья «ячейкой».

Ана-мнесис. Не «воспоминание», а присутствие. Ана, «вверх», мнеме, «память». «Воспоминание» это «вспомнить то, что было». Ана-мнесис это принести то, что было, в то, что есть. Не «вспомнить», а сделать настоящим. И когда «ана-мнесис» стал «воспоминанием», из Евхаристии ушли прошлое и будущее. Осталось «тогда». А «тогда» не «сейчас». И когда «тогда», а не «сейчас», Христос «был», а не «есть».

Литургия от греческого «дело народа». Лаос, «народ», эргон, «дело». Дело народа. И когда Литургия стала «обрядом священника», из неё ушёл народ. Остался священник. И когда остался священник, народ стал «зрителем». И когда «зритель», не «участник», а «наблюдатель». И когда «наблюдатель», не «совершает», а «смотрит». И когда «смотрит», не «делает», а «присутствует». И когда «присутствует», не «преображается», а «ждёт». И когда «ждёт», не «живёт», а «сидит».

Литургия уходит в храм

Литургия была домашней. В семье. За столом. Каждый день. Не в храме, а дома. Не священником, а отцом семейства. Не раз в неделю, а каждый день. Не на просфорах, а на хлебе. Не на церковном вине, а на вине с водой. И когда Литургию увели в храм, из семьи ушла церковь. И когда ушла церковь, ушёл Христос. И когда ушёл Христос, осталась «ячейка».

Что на фреске на самом деле

Вернёмся к фреске. Пятеро за столом. Женщина с хлебом и чашей. Рыба на отдельном столике. Надпись «мир». Надпись «любящие».

Это семья. Малая церковь. Экклесия. Все свойства церкви здесь: хлеб преломлённый, чаша общая, благодарение, рыба как присутствие Христа, мир как приветствие. Как капля есть океан. Не часть океана, а океан в капле. Все свойства океана в капле: солёность, вкус, плотность. Все свойства церкви в семье: Евхаристия, таинства, благодарение, преломление, чаша, хлеб, вино, дети-причастники.

Женщина слева это мать. Она подаёт хлеб и чашу. Священник служит в храме, мать служит дома. Отец преломляет хлеб на престоле, отец семейства преломляет хлеб на столе. И то, и другое Литургия.

Рыба на блюде это анаграмма имени Христова. Но это присутствие, а не символ. Христос на столе. Ана-мнесис это не воспоминание, а присутствие. Принести то, что было, в то, что есть. Христос не «был», а «есть».

Надпись «мир», по-гречески «эйрене». Приветствие, которое произносил отец семейства, когда садился за стол. Мир всем. И это было началом Литургии. Дома. За семейным столом. Не доклад Начальнику, а разговор с Отцом.

Надпись «любящие» это самое точное слово, которое можно было найти. Те, кто собрались во имя Христа, за одним столом, с одним хлебом, с одной чашей. И когда община настолько мала, что помещается за один стол, она и есть семья.

Направление

Академическая традиция говорит: художник обобщает бытовую сцену, поднимая её до уровня церковного символа. Семейный ужин становится образом Евхаристии. Частное становится универсальным.

Всё ровно наоборот. Литургия изначально была семейной. Евхаристия изначально была домашней. Церковь изначально была семьёй. Из семьи выросло всё остальное: храм, приход, священство, обряд.

Цепь простая. Рай, трапеза Адама и Евы с Богом. Семья, стол, лад. Кана, Христос на свадьбе, в семье, творит вино. Первая Евхаристия. Тайная Вечеря, в горнице, в доме, с двенадцатью, которые были Его семьёй. Деяния, по домам преломляли хлеб в веселии и простоте сердца. Катакомбы, та же домашняя Литургия, перенесённая к мощам мучеников. И только потом храм, в который Литургию увели, а не из которого она пришла.

Фреска из катакомб Марцеллина и Петра это шаг пятый в этой цепи. Семья за столом, в катакомбах, с хлебом, вином, рыбой, благодарением и словом «мир». Свидетельство жизни. И когда это свидетельство называют «собирательным образом», «литургической сценой», «универсальным символом», жизнь подменяют обрядом. А обряд без жизни есть язычество. Форма без содержания, ритуал без любви, священник без отца, храм без дома, чин без благодарения.

Тень

Тень этой фрески сидит в каждом из нас. Мы смотрим на пятерых за столом и видим обряд. Мы смотрим на женщину с хлебом и чашей и видим служителя. Мы читаем «любящие» и понимаем «община». Мы читаем «мир» и слышим «литургическое приветствие». Мы всё переводим на язык учреждения, потому что разучились читать на языке жизни.

А жизнь проста. Отец берёт хлеб. Благодарит. Ломает. Подаёт. Мать наливает вино, разбавляет водой, подаёт чашу. Дети пьют. И Христос посреди. Это и есть Евхаристия. Это и есть Литургия. Это и есть церковь. Это и есть фреска на стене катакомбы четвёртого века, где кто-то написал «любящие» и «мир», и больше ничего не написал, потому что больше ничего не нужно.

Час

Час этой фрески это вечер. Обычный вечер, в обычной квартире, когда семья садится за ужин. Хлеб на столе. Вино, если есть. Дети. Тишина перед едой. И в этой тишине всё, что было на фреске: стол, хлеб, чаша, любящие, мир. Только никто не преломляет. Никто не благодарит. Никто не называет это Литургией. Едят. А могли бы молиться. А могли бы преломлять. А могли бы благодарить. А могли бы знать, что это и есть Евхаристия, и это и есть церковь, и Христос здесь, за столом, если Его пригласили.

Молитва

Господи, Ты дал нам хлеб наднасущный, а мы сделали его насущным. Ты дал нам чашу, а мы сделали её рюмкой. Ты дал нам семью как церковь, а мы сделали её ячейкой. Ты дал нам Литургию в доме, а мы увели её в храм и закрыли дверь. Ты написал на стене катакомбы «любящие», а мы прочитали «община». Ты написал «мир», а мы услышали «обряд».

Прости нам понижение. Прости, что из всего живого мы сделали мёртвое. Что из трапезы сделали службу. Что из благодарения сделали чин. Что из отца семейства сделали мирянина. Что из матери сделали прихожанку. Что из детей сделали воспитанников.

Дай нам вернуться. Не к традиции, а к жизни. Не к обряду, а к благодарению. Не к храму, а к дому. Дай нам преломить хлеб. Дай нам подать чашу. Дай нам сказать «мир» и знать, что это Литургия. Дай нам быть любящими, а не правильными. Дай нам быть семьёй, которая есть церковь. Аминь.

ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ АПОСТОЛЬСКАЯ. ПОЛНОЕ ТОЛКОВАНИЕ

Преемственность апостольская: слово, от которого зависит всё. Если Христос дал Литургию семье, если отец семейства преломляет хлеб на столе и это есть Евхаристия, если мать подаёт чашу и это есть служение, то что же такое апостольская преемственность? Зачем она? Без неё нельзя? Или можно обойтись? Попробуем разобрать.

«Как послал Меня Отец, так и Я посылаю вас. Сказав это, дунул, и говорит им: приимите Духа Святаго. Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся». (Ин. 20:21, 23)

Что такое преемственность

Вот вопрос, от которого зависит всё. Слово «преемственность» значит передачу из рук в руки. Не учение, не должность, не полномочие. Из рук в руки. Один преломляет хлеб, потом другой. Один благодарит над чашей, потом следующий. Один учит, потом другой учит то же. Цепь. Цепь тянется от Тайной Вечери до сегодняшнего вечера. И если хоть одно звено порвано, хлеб не тот.

Нет, остановись. Не «хлеб не тот». Хлеб всегда тот, потому что Христос один. Но преломление может быть не то. И вино может быть то, а чаша может быть не та. Об этом речь. Не о хлебе, а о преломлении. Не о вине, а о чаше. Не о Христе, а о руках, в которых Он.

Двенадцать и семьдесят

Христос выбрал двенадцать. Потом ещё семьдесят. Двенадцать это семя. Семя Церкви. Не «руководящий орган», не «синод», не «комиссия». Семя. Как зерно, которое падает в землю и умирает, и из него вырастает колос. Двенадцать зёрен упали в землю, и из них выросла Церковь. Каждое зерно это город, это община, это семья за столом.

И вот что важно. Христос их не рукополагал. Не «посвящал» в сан. Не выдавал грамот. Он позвал. Они пошли. Он дал им власть: исцелять, изгонять бесов, проповедовать. Но главное, Он дал им Себя. Я с вами во все дни до скончания века. И это и есть преемственность. Не «власть», а присутствие. Христос в руках того, кто преломляет. Христос в устах того, кто благословляет. Христос в чаше, которую подаёт мать.

Двенадцать пошли и сделали то, что делал Христос: сели за стол, взяли хлеб, поблагодарили, преломили, подали. И тем, кому подали, сказали: творите то же. И те пошли и творили. И те, кому они подали, пошли и творили. Цепь. Не цепь должностей, а цепь хлеба. Хлеб переходит из рук в руки. Благодарение переходит из уст в уста. Чаша переходит из рук в руки. И в каждом звене Христос.

Рукоположение

А потом появилось рукоположение. Вот тут надо быть очень внимательным.

Рукоположение в ранней церкви было простым. Община выбирала человека, который был достоин. «Достоин» не значит «образован», не значит «свят», не значит «правильный». «Достоин» значит «известен». Известен общине. Известен семье. Известен тем, кто его избирает. Человек, которого знали, которому доверяли, за которым шли.

Апостол Павел говорит Тимофею: не возлагай рук поспешно на человека. Не «не рукополагай без экзамена». Не «не рукополагай без диплома». Не возлагай рук поспешно. Знай человека. Знай, кто он, как живёт, как служит, как преломляет хлеб, как подаёт чашу. И только тогда возлагай руки. Рукоположение было признанием того, что уже есть. Не наделением власти, а признанием дара. Человек уже служил. Уже преломлял. Уже благословлял. Община видела это и говорила: он наш. Он наш предстоятель. Он наш отец в вере.

И вот что случилось потом. Рукоположение стало «посвящением». Человек, который не служил, которого никто не знал, которого община не выбирала, получал «сан» через возложение рук епископа. И «сан» стал важнее служения. Должность стала важнее жизни. Рукоположение стало «назначением», а община стала «пассивным зрителем». И когда «назначение» заменило «признание», преемственность потеряла свой корень.

Нет, не порвалась. Она исказилась. Преемственность перестала быть цепью хлеба и стала цепью должностей. Хлеб всё ещё переходил из рук в руки, но руки стали другие. Руки, которые не служили, а «назначались». Руки, которые не преломляли в семье, а «рукополагались в храме». И когда «рукоположение в храме» заменило «признание в семье», преемственность потеряла свой корень.

Три уровня преемственности

Теперь давай посмотрим глубже. Преемственность апостольская это не одна вещь, а три. И все три важны, и все три растут друг из друга, как корень, ствол и ветви.

Первый уровень: преемственность хлеба. Это самый глубокий, самый древний, самый корневой. Отец преломляет хлеб. Мать подаёт чашу. Дети причащаются. И когда отец учит сына: когда я умру, ты будешь преломлять хлеб, это и есть преемственность хлеба. Не «сан», не «должность», не «рукоположение». Передача из рук в руки. Отец учит сына благодарить Бога за хлеб. Отец учит сына преломлять. Отец учит сына подавать. И сын, когда вырастает, делает то же. Это цепь, которая тянется от Адама до сегодняшнего дня. Адам ел с Богом. Ной принёс жертву. Авраам служил Трём Странникам. Моисей ел со старейшинами на горе. Христос преломил с двенадцатью. И отец семейства преломляет сегодня за ужином. Цепь не порвана. Цепь жива.

Второй уровень: преемственность служения. Это уже шире семьи. Община собирается. Несколько семей. Несколько столов. И кому-то нужно быть первым. Не «начальником», а первым. Первым преломить. Первым благословить. Первым подать. Первым сказать «мир всем». Это служение предстоятеля. Предстоятель не «начальник», а тот, кто стоит первым. Кто подаёт пример. Кто своим благодарением открывает благодарение всех. И предстоятелем может быть отец семейства, а может быть старейшина общины, а может быть епископ. Но суть одна: он преломляет хлеб. Он не «управляет», он служит. И когда предстоятель перестаёт преломлять и начинает «управлять», преемственность служения искажается. Он становится чиновником, а не отцом.

Третий уровень: преемственность учения. Это самый внешний, самый видимый уровень. Учение передаётся из уст в уста. Один учит, другой слушает, потом сам учит. Цепь учителей. И эта цепь тоже тянется от апостолов. Но учение без хлеба мертво. Учение без преломления пусто. Учение без благодарения есть схоластика. И когда преемственность учения отделяется от преемственности хлеба, получается богословие без Евхаристии. Голова без тела. Знание без любви. И это то, что мы видим сегодня: профессора богословия, которые никогда не преломляли хлеб в семье, учат о Евхаристии как о «предмете». И когда «предмет» заменяет преломление, учение умирает.

Что значит «апостольская»

А что значит «апостольская»? «Апостол» по-гречески значит «посланный». Не «назначенный», а «посланный». Христос послал. Отец послал Сына, Сын послал апостолов, апостолы послали следующих. И «посланный» это не «держатель должности», а «носитель хлеба». Посланный несёт хлеб. Посланный несёт благодарение. Посланный несёт чашу. И когда «посланный» перестаёт нести хлеб и начинает «управлять», он перестаёт быть апостольским. Он становится чиновником. А чиновник не может быть апостолом. Чиновник может быть хорошим чиновником, но не апостолом. Апостол это тот, кого послали с хлебом.

И вот что важно. Преемственность «апостольская» это не цепь рукоположений, а цепь посланников. Каждый послан с хлебом. Каждый несёт хлеб тем, кто его ждёт. И когда цепь порвана, когда хлеб перестаёт переходить из рук в руки, когда благодарение перестаёт передаваться из уст в уста, когда чаша перестаёт переходить из рук в руки, преемственность порвана. Не «рукоположение порвано», а «хлеб порван». Точнее: хлеб не порван. Хлеб всегда преломляется. Но люди перестают его преломлять. Люди перестают благодарить. Люди перестают подавать чашу. И когда перестают, цепь жива в небе, но мертва на земле. Потому что на земле нужны руки. Руки, которые преломляют. Уста, которые благодарят. Сердце, которое любит.

Что значит «преемство от апостолов» в оптике семьи

Теперь вернёмся к фреске. Пятеро за столом. Мать с хлебом и чашей. Рыба. Надписи «мир» и «любящие».

Кто рукоположил отца семейства на этой фреске? Никто. Его рукоположила семья. Его рукоположил хлеб. Его рукоположил Христос, когда сказал «творите». Отец не имеет «сана». Отец не имеет «грамоты». Отец не имеет «посвящения». Отец имеет хлеб. Отец имеет чашу. Отец имеет благодарение. И этого достаточно. Это и есть преемственность. От Христа. Через хлеб. Через преломление.

И вот тут самое важное. Епископ в ранней церкви был отцом. Настоящим отцом. Не «чиновником», не «управляющим», а отцом. Он преломлял хлеб. Он благословлял чашу. Он знал каждого по имени. Он ел с общиной за одним столом. Он был первым среди равных, а не «начальником над подчинёнными». И когда епископ перестал быть отцом и стал «начальником», преемственность исказилась. Епископ стал «управлять», а не «служить». Епископ стал «рукополагать», а не «признавать». Епископ стал «назначать», а не «избирать вместе с общиной». И когда епископ перестал быть отцом, община перестала быть семьёй. Стала «приходом». А «приход» это не семья. «Приход» это «прихожане». А «прихожане» это «зрители».

Два понимания преемственности

Теперь можно сказать прямо. Есть два понимания преемственности, и они спорят уже много веков.

Первое понимание: преемственность это цепь рукоположений. Епископ рукополагает священника, священник рукополагает диакона, и так далее. Цепь «санов». Если цепь не порвана, Церковь «истинная». Если порвана, «недействительная». И всё измеряется «грамотами», «правилами», «линиями». Это «институциональное» понимание. Оно видит Церковь как учреждение, где есть «должности», «полномочия», «юрисдикция». В этом понимании священник «действителен», если у него есть «правильная» линия рукоположения. И «недействителен», если линии нет, даже если он святой жизни и преломляет хлеб с любовью.

Второе понимание: преемственность это цепь хлеба. Отец преломляет хлеб, сын учится преломлять, мать подаёт чашу, дочь учится подавать. Община выбирает того, кто уже служит, и признаёт его предстоятелем. Епископ отец, а не чиновник. Священник слуга, не начальник. Диакон прислуживающий, а не «подчинённый». В этом понимании священник «действителен», если он преломляет хлеб с благодарением и любовью. И «недействителен», если он «рукоположен правильно», но не преломляет, не благодарит, не любит. Хлеб важнее грамоты. Жизнь важнее сана. Преломление важнее рукоположения.

И вот что говорит Евангелие. Христос не рукополагал. Христос позвал. Христос послал. Христос дал хлеб. Христос дал чашу. Христос сказал: творите. В этом преемственность. В этом «апостольство». В хлебе. В преломлении. В благодарении.

Тайная Вечеря как акт преемственности

Тайная Вечеря это акт преемственности. Христос преломил хлеб. Подал. Сказал: творите. И в этот момент передал. Не «должность», не «власть», не «полномочия». Передал хлеб. Передал благодарение. Передал чашу. Передал Себя. И ученики приняли. Не «сан», а хлеб. Не «полномочия», а чашу. Не «юрисдикцию», а Христа.

И после этого что? Они пошли и сделали то же. Сели за стол. Взяли хлеб. Поблагодарили. Преломили. Подали. И тем, кому подали, сказали: творите. И те сделали. Цепь. Цепь хлеба. Цепь благодарения. Цепь преломления. И в каждом звене Христос. Потому что Христос сказал «сие творите в Моё воспоминание». И «воспоминание» это не «вспомним, как было». «Воспоминание» это «сделаем так, чтобы было сейчас». Ана-мнесис. Принести то, что было, в то, что есть. Христос не «был». Христос «есть». И когда отец преломляет хлеб за ужином, Христос в его руках. И когда мать подаёт чашу, Христос в её руках. И когда ребёнок пьёт, Христос на его устах. Это и есть преемственность. От Христа. Через хлеб. Через преломление.

Тень

Тень преемственности сидит в нас. Мы думаем, что преемственность это «линия рукоположений». Мы ищем «правильную» линию, «истинную» церковь, «каноничную» иерархию. Мы измеряем Церковь «грамотами» и «правилами». А Церковь измеряется хлебом. Если хлеб преломляется, Церковь жива. Если благодарение звучит, Церковь жива. Если чаша подаётся, Церковь жива. Если семья за столом, Церковь жива. А если «линия рукоположений» цела, а хлеб не преломляется в семье, если грамоты есть, а благодарения нет, если саны есть, а служения нет, то Церковь жива на бумаге и мертва в доме. И бумага не спасёт.

Час

Час преемственности это утро. Утро, когда мать будит детей. Утро, когда отец читает молитву. Утро, когда семья садится за завтрак. Хлеб на столе. И в этом хлебе вся цепь. От Адама до этого стола. От Рая до этой кухни. От Тайной Вечери до этого утра. Хлеб переходит из рук в руки. Благодарение переходит из уст в уста. Чаша переходит из рук в руки. И в каждом звене Христос. Встань в это утро своей жизни и спроси: преломляешь ли ты? Благодаришь ли ты? Подаёшь ли ты чашу? Или ты ждёшь, когда «священник» сделает это «в храме», а ты будешь «приходить» и «принимать»? Если ждёшь, цепь мертва в твоих руках. Если преломляешь, цепь жива. И ты в ней. И Христос в тебе.

Молитва

Господи, Ты послал апостолов с хлебом, а мы сделали из них начальников. Ты дал им чашу, а мы сделали из неё санкцию. Ты сказал творите, а мы сказали только рукоположенные. Ты дал преемственность хлеба, а мы сделали преемственность должностей.

Прости нам подмену. Прости, что мы измерили Церковь грамотами, а не любовью. Что мы искали правильную линию, а не живой хлеб. Что мы поверили, что сан важнее преломления, а рукоположение важнее благодарения.

Дай нам вернуться к хлебу. Дай нам вернуться к чаше. Дай нам вернуться к благодарению. Дай нам быть апостольскими не потому, что у нас есть линия, а потому, что мы преломляем хлеб с любовью. Дай нам быть преемственными от Тебя. Дай нам быть посланниками не с грамотой, а с хлебом. Аминь.

ХРИСТИАНСТВО КАК АНТИРЕЛИГИЯ. ПОЛНОЕ ТОЛКОВАНИЕ

Христианство называют религией. Называют так уже семнадцать веков, с тех пор как Константин сделал его государственной, с тех пор как появились храмы, которые раньше не были нужны, с тех пор как появились саны, которых раньше не было. Но в своей сути христианство есть антирелигия. Не новая религия, а конец всех религий. Не замена одной религии другой, а уничтожение самого принципа, на котором стоит любая религия. И если этого не понять, ничего в Евангелии не понять.

«Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его. На это сказали Иудеи: сей храм строился сорок шесть лет, и Ты в три дня воздвигнешь его? А Он говорил о храме тела Своего». (Ин. 2:19, 20, 21)

Что такое религия

Сначала надо понять, что такое религия вообще. Религия это система, которая ставит между человеком и Богом посредника. Священника, храм, обряд, правило, догму, иерархию. Религия говорит: ты не можешь напрямую. Нужен тот, кто за тебя. Нужен тот, кто знает. Нужен тот, кто освятит. Нужен тот, кто разрешит. Нужен тот, кто объяснит. Религия это посредничество, возведённое в принцип. Бог далеко, человек мал, а между ними стена из обрядов, правил, чинов и должностей.

И вот Христос приходит. И что Он делает? Он разрушает стену. Он убирает посредников. Он говорит: Бог рядом. Бог здесь. Бог за столом. Бог в хлебе. Бог в чаше. Бог в тебе. Не нужен священник, потому что Бог стал человеком. Не нужен храм, потому что Бог сел за стол. Не нужен обряд, потому что Бог дал жизнь. Не нужно правило, потому что Бог дал любовь.

Храм, который Он разрушал

Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его. Эти слова убили Его. За эти слова Его распяли. Потому что храм в Иерусалиме был не просто здание. Храм был религия. Храм был посредник. Храм был стена. Храм был тот самый принцип, который Христос пришёл разрушить. И когда Христос сказал «разрушьте храм сей», Он сказал не «разрушите это здание». Он сказал «разрушите религию». Разрушите принцип посредничества. Разрушите стену между Богом и человеком. Я воздвигну новый храм, и этот храм есть тело Моё. Тело. Плоть. Кровь. Жизнь. Хлеб. Вино. Стол.

И когда Он говорил о храме тела Своего, Он говорил о Себе как о новом храме. Не здание, а тело. Не камни, а плоть. Не священство, а жизнь. И когда тело Его было разрушено на кресте, религия была разрушена вместе с Ним. Занавес в храме разодрался надвое, сверху донизу. Занавес, который отделял людей от Святая Святых, отделял человека от Бога, разорвался. Бог вышел из храма. Бог вышел на улицу. Бог вышел к людям. Бог больше не в храме. Бог в теле. Бог в хлебе. Бог в чаше. Бог на столе. Бог в семье.

Христос против священников

Христос спорил со священниками постоянно. Со священниками, с фарисеями, с книжниками, со всеми, кто стоял между человеком и Богом. Он говорил им: горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам; сами не входите и хотящих войти не допускаете. Не допускаете. Вот слово. Священник в религии это тот, кто «не допускает». Тот, кто решает, кому можно, кому нельзя. Тот, кто стоит у двери и держит ключ. А Христос говорит: вы затворяете. Я открываю. Вы не допускаете. Я зову. Вы держите ключ. Я есть Дверь.

И когда Христос изгнал торговцев из храма, Он сделал не просто жест. Он показал, что храм как институт закончился. Торговцы в храме это не случайность, не злоупотребление. Торговцы в храме это логика религии. Религия всегда продаёт. Продаёт доступ к Богу. Продаёт обряд. Продаёт правило. Продаёт спасение. И Христос опрокидывает столы. Опрокидывает столы торговцев, потому что Бог не продаётся. Бог даётся. Даром. Бесплатно. За спасибо. За благодарение. Евхаристия это благодарение, а не сделка.

Что Христос создал вместо религии

А что Христос создал вместо религии? Он создал семью. Он создал стол. Он создал хлеб. Он создал чашу. Он создал благодарение. Он создал любовь.

Христос не создал институт. Он не создал иерархию. Он не создал систему. Он не создал корпорацию. Он создал семью. Малую церковь. Экклесию. Собрание любящих. Тех, кто садятся за один стол, преломляют один хлеб, пьют из одной чаши, благодарят одного Отца и называют друг друга братьями и сёстрами.

И вот что важно. Христос не сказал «создайте религию». Он сказал «сие творите». Творите что? Творите трапезу. Творите благодарение. Творите преломление. Творите семью. Творите любовь. Творите жизнь. Творите Евхаристию. И всё это есть одно. Евхаристия есть благодарение, а благодарение есть жизнь, а жизнь есть семья, а семья есть церковь, а церковь есть тело Христа, а тело Христа есть хлеб, а хлеб есть преломление, а преломление есть любовь. Всё одно. Всё связано. Всё живёт. И всё это антирелигия, потому что всё это жизнь, а религия есть смерть.

Религия убивает, жизнь живёт

Религия убивает. Жизнь живёт. Религия мертвит, потому что мертвит обряд без жизни, правило без любви, закон без благодати. Жизнь живит, потому что живит благодарение, преломление, любовь, семья, стол, хлеб, чаша.

И вот что произошло. Христианство стало религией. Тихо, шаг за шагом, век за веком. Сначала христианство было семьёй. Потом христианство стало общиной. Потом христианство стало институтом. Потом христианство стало государством. И когда христианство стало государством, оно перестало быть христианством. Государство не есть семья. Государство не есть стол. Государство не есть хлеб. Государство есть закон, а закон без благодати есть религия. И когда христианство стало законом, оно стало религией. И когда оно стало религией, оно перестало быть антирелигией. И когда оно перестало быть антирелигией, оно перестало быть христианством.

И вот парадокс. Христианство, которое было антирелигией, стало самой большой религией в мире. Христианство, которое разрушало храмы, построило самые большие храмы в мире. Христианство, которое убивало священство, создало самую сложную иерархию в мире. Христианство, которое говорило «Бог рядом», стало говорить «Бог далеко, приходите в храм». Христианство, которое говорило «творите», стало говорить «только священник может». Христианство, которое говорило «дома», стало говорить «в храме». Христианство, которое говорило «любите», стало говорить «соблюдайте».

Христос и антихрист

И вот тут самое страшное. Антихрист это не тот, кто отрицает Христа. Антихрист это тот, кто подменяет Христа. Антихрист это не атеист. Антихрист это священник, который говорит «только через меня». Антихрист это не безбожник. Антихрист это храм, который говорит «только здесь». Антихрист это не сатанист. Антихрист это обряд, который говорит «только так».

И когда христианство стало религией, оно стало антихристовым. Не потому, что оно отрицает Христа, а потому, что оно подменяет Христа. Подменяет жизнь обрядом. Подменяет семью приходом. Подменяет хлеб просфорой. Подменяет чашу рюмкой. Подменяет благодарение чином. Подменяет любовь правилом. Подменяет Отца Начальником. Подменяет дом храмом. Подменяет творите только священник.

И вот что надо понять. Антихрист не придёт с рогами и хвостом. Антихрист придёт в ризе. Антихрист придёт с кадилом. Антихрист придёт с правилом. Антихрист придёт и скажет: я спасу вас. Я знаю, как правильно. Я знаю, как нужно. Я стою между вами и Богом, и без меня вам не пройти. И это будет религия. И это будет антихристианство. И это будет конец христианства как антирелигии.

Возвращение к началу

Но христианство живо. Христианство живо, потому что живо Евангелие. Евангелие живо, потому что жив Христос. Христос жив, потому что Он воскрес. И воскресение это не факт биографии. Воскресение это факт жизни. Воскресение это факт хлеба, который преломляется сегодня, за столом, в семье. Воскресение это факт чаши, которая подаётся сегодня, дома, детям. Воскресение это факт благодарения, которое звучит сегодня, в семье, за ужином. Воскресение это факт любви, которая живёт сегодня, в доме, а не в храме.

И возвращение к началу это возвращение к столу. Возвращение к хлебу. Возвращение к чаше. Возвращение к благодарению. Возвращение к семье. Возвращение к Отцу. Возвращение к творите. Возвращение к дома. Возвращение к всякий. Возвращение к любви.

Христианство это антирелигия, потому что христианство это жизнь. Религия это система. Жизнь это жизнь. Система мертвит. Жизнь живит. Система управляет. Жизнь любит. Система стоит между. Жизнь садится рядом. Система говорит «через меня». Жизнь говорит «со мной». Система говорит «правильно». Жизнь говорит «любите». Система говорит «в храме». Жизнь говорит «дома». Система говорит «священник». Жизнь говорит «отец». Система говорит «обряд». Жизнь говорит «трапеза». Система говорит «правило». Жизнь говорит «благодарение».

И когда христианство вернётся к жизни, оно вернётся к антирелигии. И когда оно вернётся к антирелигии, оно вернётся к Христу. И когда оно вернётся к Христу, оно вернётся к хлебу. И когда оно вернётся к хлебу, оно вернётся к столу. И когда оно вернётся к столу, оно вернётся к семье. И когда оно вернётся к семье, оно вернётся к началу. К Раю. К трапезе Адама и Евы с Богом. К столу, за который Бог сел первым. К хлебу, который Бог дал первым. К чаше, которую Бог подал первым. К благодарению, которое Бог услышал первым. К радости, которая родилась первой. К жизни, которая была первой.

И всё это есть антирелигия. И всё это есть христианство. И всё это есть Христос.

Тень

Тень антирелигии сидит в нас. Мы хотим религию. Нам удобно в религии. Религия говорит: вот правило, соблюдай. Религия говорит: вот священник, слушай. Религия говорит: вот храм, ходи. Религия говорит: вот обряд, исполняй. Нам удобно, потому что в религии не нужно любить. В религии нужно соблюдать. Соблюдать легче, чем любить. Соблюдать можно на бегу. Любить нужно всем сердцем. Соблюдать можно для виду. Любить нужно по-настоящему. Соблюдать можно в храме. Любить нужно дома. И мы выбираем соблюдать, потому что соблюдать легче. И мы выбираем храм, потому что храм удобнее. И мы выбираем священника, потому что священник возьмёт на себя. И мы выбираем обряд, потому что обряд не требует жизни. И когда мы выбираем религию, мы предаём Христа. Не потому, что отвергаем, а потому, что подменяем. Подменяем жизнь обрядом. Подменяем любовь правилом. Подменяем семью приходом. Подменяем дом храмом. Подменяем Отца Начальником. И это наша тень. И эта тень сидит в каждом из нас.

Час

Час антирелигии это полдень. Полдень, когда солнце в зените, когда всё видно, когда прятаться некуда. Полдень это час Каны Галилейской, когда вино иссякло и Христос сотворил новое. Полдень это час Самарянки, когда Христос сел у колодца и заговорил с женщиной, которой не заговорил бы ни один священник. Полдень это час, когда религия спит, потому что религия живёт утром и вечером, в обряде и в правиле, а полдень это жизнь, полдень это жара, полдень это жажда. Встань в этот полдень своей жизни и спроси: живёшь ли ты или соблюдаешь? Любишь ли ты или исполняешь? Преломляешь ли ты или проходишь мимо? Сидишь ли ты за столом или стоишь у стены? Если живёшь, если любишь, если преломляешь, если сидишь за столом, ты христианин. Если соблюдаешь, если исполняешь, если проходишь мимо, если стоишь у стены, ты религиозник. А религиозник не христианин. Христианин это антирелигиозник. Христианин это тот, кто живёт.

Молитва

Господи, Ты пришёл разрушить религию, а мы построили из Тебя религию. Ты пришёл убрать посредников, а мы вернули их. Ты пришёл выйти из храма, а мы загнали Тебя обратно. Ты сказал творите, а мы сказали только священник. Ты сказал дома, а мы сказали в храме. Ты сказал всякий, а мы сказали только рукоположённый. Ты сказал любите, а мы сказали соблюдайте.

Прости нам подмену. Прости, что мы выбрали религию вместо жизни. Что мы выбрали обряд вместо благодарения. Что мы выбрали храм вместо дома. Что мы выбрали священника вместо отца. Что мы выбрали правило вместо любви.

Дай нам вернуться к Тебе. Не к религии, а к Тебе. Не к обряду, а к хлебу. Не к храму, а к столу. Не к священнику, а к Отцу. Дай нам быть христианами. Настоящими. Живыми. Антирелигиозными. Дай нам разрушить религию в себе и построить жизнь. Жизнь с Тобой. Жизнь с хлебом. Жизнь с чашей. Жизнь с любовью. Аминь.

;