Предисловие и послесловие к книге Гамлет

Уильям Шекспир. Гамлет. Перевод с английского
Аннотация
«Гамлет» — самая известная трагедия Шекспира, и у каждого поколения есть свой русский Гамлет. Теперь есть ещё один.
Этот перевод писался с учётом:  Шекспир писал для сцены. Значит слово должно попадать в цель с первого раза — у зрителя нет возможности перечитать . Поэтому его Гамлет — не философ , а человек в цейтноте: за спиной призрак, впереди враг, часы тикают, и нужно успеть сделать свой ход и выиграть. Поэтому знаменитый монолог начинается: «Жить иль не жить?» — вопрос не об отвлечённом бытии, а о жизни и смерти.
Переводчик не читал классических переводов, пока не закончил работу, — его взгляд остался чистым, незамутнённым чужими интонациями. Сцены, написанные Шекспиром прозой, переложены стихами; рифма появляется там, где строка должна звучать как афоризм и остаться в памяти.
Перед читателем — не старая пьеса в новой обложке, а новый Гамлет: прямой, напряжённый, лишённый лишних украшений, увиденный и услышанный заново.

Предисловие
Шекспир писал для сцены. Прежде чем пытаться услышать его строки, стоит напомнить себе это простое обстоятельство — оно меняет подход к переводу.
Гамлету было некогда философствовать. Отец требовал мести — и это был приказ, который нельзя отложить навсегда. Дядя не дремал: Полоний вынюхивал причину сумасшествия, король уже принял решение отправить племянника на смерть, Розенкранц и Гильденстерн ходят по пятам, Офелия использована как приманка. Гамлет — шахматист в цейтноте: часы неумолимо идут, нужно успеть сделать свой ход, выжить и выиграть.
Отсюда и моё решение в самом знаменитом монологе пьесы: «Жить иль не жить?» — а не «быть или не быть». Шекспировское to be or not to be в устах человека, у которого за спиной призрак, а впереди враг, готовый убить, — это вопрос о жизни и смерти, поставленный перед конкретным человеком в конкретный момент, когда надо решаться. Страхи, которые он перечисляет: насмешка угнетённых, несправедливость власть имущих, оскорбления, бесчестье, унижения, — всё это земное, осязаемое, ежедневно переживаемое. И даже «неизведанная страна» его тревожит не как богословская загадка, а как практический расчёт игрока: а вдруг после смерти будет хуже, чем сейчас? Гамлета волнуют земные вопросы, а не жизнь после смерти.
Работая над переводом, я специально не читал предшественников — ни Лозинского, ни Пастернака, ни других больших мастеров. Мне было важно сохранить своё первое, ничем не заслонённое впечатление от пьесы. Я не хотел, чтобы их понимание трагедии — пусть и гениальное — влияло на моё представление о Гамлете. Пусть мой принц будет моим: таким, каким я услышал его в тишине, без чужих интонаций.
Я закончил перевод шекспировских сонетов, где время, старение и смерть звучат как главные темы. И эта интонация тоже вошла в трагедию: в ней я особенно остро слышал не величие философских абстракций, а неотвратимость времени. Для Гамлета время — враг и союзник одновременно: оно подталкивает к действию и лишает возможности медлить. Часы тикают, поэтому у меня — «Жить иль не жить»: время вмонтировано в саму первую букву, решение зреет уже в интонации, а не в подтексте.

Я не противопоставляю свою трактовку существующим переводам: Лозинский и Пастернак сделали для русского «Гамлета» большое дело. Но речь идёт о сцене, где каждое слово произносится вслух: у зрителя нет возможности перечитать, а актёр обязан знать, что он делает в эту секунду.
Но в пьесе ставятся и другие вопросы: почему я, имея мотив и силы, всё ещё не действую? В них я кардинально не расхожусь с предшественниками. Читайте, знакомьтесь с Гамлетом, который не похож на рождённых другими переводами героев пьесы Шекспира.

Послесловие к книге «Гамлет»
Закончен тяжкий труд, хвала терпенью! Теперь пусть мысль и чувства отдохнут, сказав спасибо музе вдохновенья.
Теперь есть что сравнивать с переводами предшественников. Не для того, чтобы доказывать, что он лучше других, — просто убедиться, что он другой, что в нём есть ему присущий взгляд на историю, описанную Шекспиром; что в каждом герое перевода есть своя изюминка, которая будет интересна читателям, расширяющая прежнее понимание Шекспира, добавляющая новые ощущения после его прочтения.

Я сознательно пока не закончил перевод, не читал переводов Лозинского, Пастернака и других мастеров, чтобы они не повлияли на моё впечатление от пьесы. Мне было важно услышать Шекспира без посредников.
Лозинский дал Гамлету эпическую весомость, Пастернак — нервную, разговорную правду. Сравнивая эти работы, я не стремился доказать, что мой вариант «лучше». Я хотел показать другую грань того же образа: Гамлета не как философа у камина, а как человека в цейтноте, для которого каждое мгновение нужно делать ход в шахматной партии, где ставка — жизнь.

Шекспир писал для сцены, и эта мысль стала для меня главным камертоном. На сцене нет возможности перечитать строку, нет времени на долгие раздумья: слово должно попадать в цель с первого раза. Именно поэтому знаменитый монолог звучит у меня — «Жить иль не жить?», а не «Быть или не быть?». В этой формулировке нет отрешённой метафизики — слышно тиканье часов, отсчитывающих секунды до решающего шага. Гамлет спрашивает не о смысле бытия вообще, а о своей собственной судьбе. Сможет ли отомстить?

До начала работы над трагедией я закончил перевод шекспировских сонетов, где время, старение и смерть — главные темы. Эта интонация невольно проникла и в «Гамлета»: время здесь не фон, а действующее лицо. Оно подталкивает к действию и лишает права на промедление. Отсюда и особое внимание к ритму, к слогам и ударениям: строка должна звучать так, будто её произносят здесь и сейчас, а не пишут для вечности.
Сравнивая разные подходы к переводу, я понял одну вещь: невозможно передать всё сразу. Где;то приходится жертвовать буквальностью ради сценической правды, искать современные слова, которые бьют точно в сердце, писать реплики так, чтобы мысль была ясна, без тумана, мешающего её понять мгновенно.

После издания книг «Сонеты» и «Гамлет» в моём переводе я позволил себе расслабиться, взять книги предшественников и сравнить переводы. В этом мне помогал И. И. Мы сделали построчное сравнение переводов. Меня порадовало, что не нашлось строчек, монологов, реплик, которые полностью совпадали бы с классическими вариантами. Эти различия доказывали, что мой взгляд остался незамутнённым: мне удалось сохранить его в репликах, монологах, в самой подаче характеров героев. Для читателя это значит, что перед ним — новое прочтение трагедии, ещё незнакомый, свой Гамлет, увиденный моими глазами.
При этом изменился не только Гамлет — другими стали и все, кто окружает его на сцене. Его мать, дядя, Полоний — они по;своему излагают те же мысли, говорят своим голосом, и оттого привычные повороты сюжета звучат иначе. Герои у меня не просто транслируют шекспировские смыслы — они проживают их по;новому, и в этой интонации рождается их новая убедительность.
Местами я сознательно применял рифму — там, где зритель должен воспринимать фразу как афоризм, легко запоминать и уносить с собой. Такие строки фиксируют мысль, делают её ощутимой и живой. Это тоже часть сценической природы пьесы: хорошая строка должна оставаться в памяти, звучать после того, как погаснут огни рампы.
Ту часть пьесы, которая написана прозой, перевёл стихами, соблюдая принцип: ухудшать нельзя, улучшать можно.

Я не противопоставляю свою работу классическим переводам: без них история русского «Гамлета» была бы иной. Но каждый переводчик по;своему формулирует вопрос. У меня — «Жить иль не жить?».
Надеюсь, в этом переводе Гамлет заговорит с читателем на языке сцены — прямом, напряжённом, лишённом лишних украшений. Пусть этот голос будет не единственным, но пусть он станет ещё одним способом услышать и понять величие Шекспира.