Поминальная

В заупокойном зале Главного Кадастрового Собора было торжественно и сыро. От перегретых серверов ощутимо пахло озоном. Этот запах струился под высокими сводами, где вместо ликов святых мерцали гербовые печати. В центре собора стоял лакированный аналой. На нём покоилась потёртая кожаная барсетка.
За аналоем на престоле восседал Сам — Царь о трёх головах, облачённый в монументальный кафтан из тяжёлого бронепоплина.
Перед престолом суетился Нотариус в чёрной сутане из синтетической парчи, а за его спиной толпились мелкие стряпчие и партийные прислужники.
Вдоль стен стоял Единый Народ — гигантский Многорукий Иван. Сотни мускулистых рук держали то плуг, то шахтёрский отбойный молоток, то плотничный топор, кульман, реторту, прочую утварь и инструменты труда в зависимости от рода занятий и социального положения. Иван стоял устойчиво, врастая ногами в собственную землю, а из его широкой груди вырывалась многоголосица, сплетаясь в уверенный гул, заставляя брезгливо прислужников и прочих бояр.
— Смотри, Алёнушка, — тихо сказал я, указывая на народ. — Пока под ногами земля и вода, он слишком богат, чтобы пресмыкаться.
— Ой, да брось ты, — вздохнула Алёнушка, поправляя платок. — Разве может народ за всем этим богатством уследить? У народа ведь только руки-крюки. А у Царя-батюшки вон целых три головы, и то тяжело. Пусть уж лучше в барсетку приберегут, надёжнее будет.
Нотариус окропил аналой елеем из литого кубка, затянул заупокойный канон по общенародному достоянию и поднял лазерный сканер.
С сухим, страшным хрустом из рук народа начали уходить вековые леса, из-под ног — чернозёмы, артезианские водоносные слои и рудные жилы. Всё то, что Иван лелеял, надрываясь поколениями, со свистом уминалось в бездонное нутро кожаной барсетки.
Опоры под ногами больше не было. Многорукий гигант пошатнулся. Плуги, молоты и топоры с грохотом вываливались из его слабеющих пальцев, а вместо них возникали пустые жестяные миски. Иван рухнул на колени прямо в сухую кадастровую пыль, судорожно прижимая эти миски к своей груди.
— Однако всё просто, — сказала Исполнительная Голова, сплюнув косточку от вишни прямо на мрамор. — Нищий сразу вспомнит про молитву.
— Вот и славно, — прошептала Алёнушка, умильно глядя на накренившегося гиганта. — Зато всё по чину, всё по порядку.
Нотариус направил луч прямо в грудь стоящему на коленях Ивану. Двести восемьдесят девять миллионов призрачных душ с тихим писком перетекли в бумаги на имя семьи царя.
Судебная Голова, не просыпаясь, приложила печать к пергаменту.
Законодательная Голова прошипела невнятное благословение, а Исполнительная щёлкнула молнией на барсетке, в которой навечно поместилась страна.
— Стоп! Снято! Всем спасибо! — громом разнеслось откуда-то из-под самых сводов Кадастрового Собора.
Нотариус тут же сдёрнул синтетическую сутану, обнажив спортивные штаны, и стал торопливо укладывать лазерный сканер в кейс. Трёхглавый Царь за аналоем обмяк, отстегнул ремни тяжёлого кафтана и устало потёр вспотевшую шею.
— Алёнушка, вы свободны! — гаркнул режиссёрский громкоговоритель. — В кадр — Иван-дурак, Последний Богатырь, Емеля... Ну, пожалуй, ещё и Чебурашку! Нет, Крокодила не надо, только Чебурашку!
Массовка Многорукого Ивана рассыпалась на десятки обычных утомлённых статистов, спешащих в буфет за положенным бутербродом.
— Ну что, пойдём? — спросил я Елену.
Елена, всё ещё в накинутом на плечи посконном платке, лукаво мне подмигнула.
— А что? И пойдём, воздуха свежего хочу!
Мы вышли из душного павильона прямо на заснеженный выгон, встретивший нас запахом прелой соломы и навоза.
За низким забором из колючей проволоки, под высокой вышкой с прожектором, колыхалась отара. Это были странные, блеклые овцы — с выцветшими, безразличными глазами. Они не брыкались и не блеяли, а лишь молча, с механическим упорством тыкались мордами в промёрзшую грязь, пытаясь отыскать хоть стебель травы.
Вдоль забора, размеренно печатая шаг по насту, брела конвойная команда. Овчарки — огромные, с металлическими клыками и блестящими окулярами камер вместо глаз — тяжело дышали, пуская из пастей серый пар. Сержанты и ефрейторы лениво похлопывали стеками по брезентовым голенищам, весело перекликивались, обсуждая недавний указ Нейропротектора о цифровизации души.
— Посмотри на них, — тихо сказал я, указав на загон. —  Даже не блеют.
— Молчат и не спорят, — отозвалась Елена, скидывая платок и превращаясь обратно в себя. —  Травку щиплют, милота!
- Нежданный подарок беззаветной хтонической Любви. - вздохнул я, обнимая свою прекрасную Елену.
Один из псов замер в стойке, повернул к нам тупую стальную морду,  обнюхал воздух, его оптический сканер мигнул красным .
— Фу! — прикрикнул на овчарку конвоир. — Эти из другой массовки, с Кадастрового. Пусть себе бредут.
Овцы даже и головы не подняли. Они шли дальше по кругу, утаптывая грязь, свято веря, что пока конвой лает, а прожектор светит — жизнь продолжается и Пастырь любит их крепче прежнего.