Незатейливая шарада

 От заката до восхода, когда над затихшими переулками властвует инфернальная тьма и   странное ощущение свободы будоражит воображение, время отказывается следовать законам здравого смысла, оставляя человека один на один с его собственным, безупречно организованным, адом.
Ночь — это особый, жестокий дар, в её ожидании есть эстетика неизбежной катастрофы. В эти часы дозволено не спать, терзать себя молчанием и ненавидеть собственное отражение в мутной глубине старых зеркал, любить, растворяться в грезах, терять, обретая, и творить.
И размышлять, как я, например: “В конце концов, трагедия любящего человека заключается вовсе не в потере, а в том сомнительном счастье умудриться разгадать объект своего поклонения — разгадать до самого дна, как незатейливую шараду из бульварной газеты.”
Елена мерит шагами комнату. Мелькает шелк, трещат старые половицы. Я стою, опираясь на подоконник, изучая свое отражение в, заклеенном крестами, окне.
— Твой тихий смех, твои ресницы, — говорю я, глядя, как она замирает возле стола. — Моя доверчивость к словам. Я ведь возводил тебя как светлый храм…
Елена резко оборачивается. Фарфоровая чашка летит со стола на паркет, разлетаясь сотнями осколков.
«Ты казалась началом начал. Я сам вознес тебя под потолок этой коммунальной преисподней, чтобы снизу вверх рассматривать твой портрет. А в нем угадывалась лишь абрикосовая сладость растерянных губ», — мелькают мысли, почти “скакуны”,  в моей голове.
— Что ты там всё шепчешь? — бросает мне Елена.
-Это мой подарок! - Взрываюсь я.
И в этот самый момент высочайшего трагического пафоса в дверь нетерпеливо стучат.
На пороге возникает соседка Маша. На ней вызывающе распахнутый пеньюар, под которым скрываются лишь агрессивная скука и готовность к немедленным действиям. Бытовой абсурд бесцеремонно вторгается в наш замкнутый спектакль.
— Опять у вас посуда бьется, — мурлычет она, плавно протискиваясь в коридор, старательно выпячивая бедро и совершенно игнорируя Елену. — Вы бы мне спичек дали, сосед, а то у меня вся соль на кухне отсырела от вашего драматизма.
Она придвигается вплотную, обдавая меня запахом ванили и навязчивого желания. Маша пытается перекроить этот зябкий сентябрь под свой вульгарный лад, настойчиво заглядывая мне в глаза.
Я молча отдаю ей коробок. Маша, обиженно поджав губы и поняв, что её ночной демарш разбился о мой холодный, немигающий взгляд, разворачивается к выходу.
Я бросаю ей вслед:
— Да, Маша, чуть не забыл! На днях забегу, проверю твой телевизор.
Она неопределенно ведет плечом и с чувством выполненного долга хлопает дверью. Шлейф её вожделения оседает на резиновом коврике “Welcome”.
Елена медленно переступает через осколки фарфора. В её движении — застывшая, ледяная грация.
— Смотри, не сожги свой паяльник, мастер, — роняет она тихо.
Пощечина выходит звонкой, обжигающей.
Но вместо гнева приходит ослепительный, неконтролируемый взрыв — вспыхивает тот самый пожар, в котором  сгорает вежливость и позолоченный пафос. Страсть накрывает, оставляя только инстинкты. Мы вмяты друг в друга и с яростной неизбежностью выпиливаем себя из бытовой тесноты прямо на продавленный диван, сжигая дотла и обиду, и чужую ваниль, и  эту ночь.
А за окном уже плывет серый предрассветный туман. Волшебство не исчезло, оно просто изменило свою высоту. Заря розовеет, принося в пространство комнаты свежесть осеннего утра.
Елена лежит рядом — бледная, нагая, устремив спокойный взгляд в потолок. В этой светлой тишине она абсолютно недосягаема для мелких кухонных страстей.
Я прижимаю её к себе, качаю в объятьях и шепчу: «Как я счастлив с тобой, милый друг».
А “скакуны” продолжают алюр: “Я ничего не прошу у неба — ни вечности, ни подвигов. Только это завоёванное с диким боем право просто быть рядом и верить в чудо.”

И я знаю, что стоит первому лучу солнца коснуться трепещущих ресниц, день — сияющий педант с усердием зануды лектора — начнет от восхода до заката объяснять то, что произошло ночью, пытаясь превратить нашу катастрофу в обычный шум за стеной.