Превратный ум и благодарение радости

Есть один механизм, который объясняет почти всё, что происходило с людьми на протяжении тысячелетий и происходит до сих пор, и этот механизм стоит назвать сразу, потому что на нём держится вся дальнейшая цепь. Превратный ум берёт оригинал и переворачивает его. Он не уничтожает оригинал и не отменяет его, он сохраняет форму и убивает содержание. Человек держится за форму, ходит в неё, носит её на себе, и ему кажется, что у него всё есть, а внутри пустота, прикрытая красивой оболочкой. Один и тот же поворот работает везде, от медальона на шее до каббалистического кода, от Лествицы до свечной лавки, от вавилонского плена до Стены Плача, от злого слова до перевода молитвы, и потому цепь нужно пройти целиком, от первого звена до последнего, чтобы увидеть, что это не набор случайных наблюдений, а одно движение, повторяющееся тысячу раз. И в центре всей цепи стоит храм и камень, потому что именно вокруг них механизм повернулся главнейшим образом, а замыкает цепь дверь, которую никто не затворит, и дитя, которое стоит в этой двери с пустыми руками.

Оболочки

Медальон на шее имеет форму креста, а крест это то, на котором Бог умер за человека, то есть место величайшей встречи, когда Небо спустилось на землю и умерло в теле. Внутри медальона пустота, потому что между человеком и Богом встаёт золотая пластинка, и человек, носящий форму, думает, что носит содержание, хотя не встречает никого. Мат есть перевёрнутое слово, потому что слово дано человеку для молитвы, благодарности и любви, а превратный ум берёт это слово и переворачивает так, что оно начинает не возносить, а вдавливать в землю, расчленяя имена матери и любви и бросая их в ту грязь, из которой слово призвано было поднимать. Вино дано для радости и для Евхаристии, где вино становится Кровью и даёт жизнь, а водка даёт подобие жизни на час, обманывает голод и не насыщает, замыкая человека в круг смерти, и это подмена оригинала на имитацию, форма выпитого при отсутствии жизни в выпитом. Ладан возносит молитву кверху, а сигарета превращает тот же дым в тлен, который вдавливается в лёгкие, притворяясь молитвой и оставляя только пепел. Наркотик есть контрафакт Евхаристии, потому что Евхаристия входит в тело через материю хлеба и вина и преображает, а наркотик входит в тело через ту же материю, порошок и иглу, и убивает, подделывая встречу, которая не может состояться, потому что подделка по определению не даёт того, что даёт оригинал. Все эти вещи объединяет одно свойство, форма оригинала при отсутствующем содержании, блеск при пустоте, и это точное определение фальшивой жемчужины, о которой будет сказано ниже.

Тело

Тот же поворот работает с телом, и здесь он повернул одну из самых глубоких вещей. Лествица Иоанна Синайского была написана для монахов, добровольно ушедших в пустыню, а превратный ум сделал её обязательной для всех, для мирян и детей, и вытянул из неё учение о теле как о брении и темнице, которую надо умерщвлять и подавлять. Но тело не враг, тело есть место встречи, потому что Бог входит в человека не в голову, где можно вложить идею, а в тело, через хлеб и вино, через материю, и тело есть дверь, через которую Бог входит в мир. Иоанн Синайский писал о страдании добровольном, о любви, которая умирает для себя, а перевёрнутая форма превратила это в принуждение другого, в систему, в которой тело объявляется чем-то постыдным, и из этой перевёрнутой формы выросла вся история принуждения плоти. Домострой взял семью и сделал её стеной плети, где муж бьёт жену и отец бьёт детей, и всё это называется любовью и благочестием, тогда как отец из евангельской притчи не бьёт, а бежит навстречу сыну и обнимает его прежде всякой исповеди, и надсмотрщик, который занял место отца и бьёт у двери, есть та же перевёрнутая форма любви, форма семьи при отсутствии отцовства. Епископат взял таинство и сделал управлением, так что пастырь стал чиновником за конторкой, а стол Христа подменили требой и свечой. Свечное производство взяло благодать и сделало её товаром, продавая свечу как благодать, хотя благодать есть дар, а дар не товар, и это Анания в большем масштабе, потому что Анания показал пустые руки, в которых держал часть, и солгал Духу, а ложь не имеет бытия и падает у двери Царства, в которое входят только с правдой о своей пустоте.

И самое горькое звено этой цепи лежит в конце. Эскорт-анкета, в которой женщины из стран одной истории занимают первые места, есть конечная точка всей линии. Когда тело не свято, когда тело объявлено брением и темницей, тело продаётся, тело становится анкетой, строчкой в каталоге, товаром. Народы, в которых веками учили, что тело есть брение, дали этому рынку первые строчки своих каталогов. Это не случайность, а закономерность перевёрнутого оригинала, потому что тело, которое должно встречать, продаётся тогда, когда его перестали называть храмом. Если тело храм, оно бережётся. Если тело темница, темницу можно продать.

Ищущие снаружи

Затем идут люди, которые искали Бога снаружи и потому не дошли, и их истории есть четыре варианта одной дороги. Руссо ушёл в природу, как блудный сын ушёл от отца, но не дошёл до дна, потому что природа задержала его и кормила, не насыщая, а природа не отец и не даёт хлеба, поэтому Руссо остался без отца и с печалью. Толстой искал в философии и держал дневник, как Иуда держал ящик, занятый анализом самого себя, и не принял Евхаристию, потому что не вместил, занятый собой невыносимо, и умер на станции, не у отца, потому что не вернулся. Райх ушёл в тело, дошёл до дна либидо и оргона, но не повернул к Отцу, а повернул к самому телу, заменив им отца и хлеба, и умер в тюрьме. Ленин не искал вовсе, он ворвался и занял престол Отца, правя плетью вместо хлеба, и потому сам есть дно, которое правит и убивает, потому что не любит. Четверо разных людей, четыре разных дна, и один общий итог, кто останавливается на дне или строит из дна систему, не поднимается к Отцу, потому что дно не отец, а место, с которого начинается возвращение, и вернуться можно только самому, никто не вернёт за человека.

Свидетели против линии

Против этой линии стояли Бухарев и Поздеевский, а позже Филоненко, и они говорили одно, хотя разными словами и в разные века. Бухарев стоял на том, что Агнец заклан за мир, а не против мира, что Бог сходит, а не человек карабкается, что Бог входит в материю, а не человек выходит из неё, что всё может быть во Христе не отвергнуто, а преобразовано, и что тело не тюрьма, а храм, и за эту правду он сложил сан и был изгнан в нищету, и стал нищим по-настоящему, и нищим с Богом. Поздеевский говорил, что аскеза без благодати мертва и что подавление тела без встречи не преображает, и его расстреляли в тюрьме, но на дне, которое ему дали, он нашёл Отца. Филоненко сказал главное, что христианство есть антирелигия, потому что религия говорит, что человек служит Богу, карабкается снизу вверх, умерщвляет тело и платит свечой, а христианство говорит, что Бог служит человеку, сходит, входит в тело, становится хлебом, моет ноги, закалывается и нисходит до ада. Филоненко построил евхаристическую антропологию, где человек понимается не через этику и не через правило, а через встречу, и показал третью линию православного богословия двадцатого века, в которой стоят мать Мария Скобцова, Николай Афанасьев, Александр Шмеман, Антоний Сурожский, Сергей Аверинцев, Александр Мень и Георгий Чистяков, и в этой линии богообщение предшествует богопознанию, сначала встреча и ликование, потом понимание, а присутствие Бога проявляется как красота во встрече, и эта красота открывается нищете, потому что нищий не держит, его руки пусты, и пустые руки открывают глаза.

Карта дна

Карта всего этого дана в притче о блудном сыне, и в ней есть одно слово, которое почти никто не замечает, слово дальняя страна. Сын попросил долю, отец дал и отпустил, потому что любовь отпускает и доверяет, сын ушёл с деньгами вместо отца, растратил всё и дошёл до свиней, до дна, где кончается всё внешнее и начинается вопрос, где хлеб, потому что хлеб у отца. И тело встало раньше ума, голодное тело вспомнило хлеб и пошло, и это и есть метанойя не в голове, а в теле, потому что покаяние начинается не с мысли о грехе, а с голода по хлебу, который был дома. Иуда дошёл до того же дна, был так же пуст и одинок, но не знал Отца, знал Христа как учителя и казначея, а Отца не знал, потому что держал ящик, и занятые руки не вечеряют, и он повернул не к отцу, а к ничто, к верёвке. Богатый юноша не дошёл до дна вовсе, был сыт имением, и Христос предложил ему стать блудным сыном, продать и раздать, а юноша не смог и ушёл с печалью, потому что сытый не идёт к отцу. Анания хотел казаться нищим, показал пустые руки с полными руками, солгал и умер у двери. Савл в этом ряду стоит особняком, он ошибался искренно и в рамках веры в того же Бога, и потому свет на дороге его повернул, и гонитель стал апостолом, и это даёт меру, искренняя ошибка внутри веры исправима встречей, а подмена оригинала не исправляется ничем, потому что поворачиваться уже некуда. Фарисеи же взяли Писание, которое было дверью, и сделали его стеной, затворяя Царство Небесное, сами не входя и хотящих не допуская, и самое страшное в этом то, что они были искренни и думали, что служат Богу. Поэтому Христос обличал именно пастырей, гробов повапленных и торговцев в храме, а народу говорил придите, и народу давал не текст, а хлеб, потому что Писание можно превратить в стену и спрятаться за буквой от Живого Бога, а хлеб нельзя, хлеб нужно вкусить, он входит в тело и встречает Духа изнутри.

Вавилон и код

Та же линия продолжается в истории текста. После вавилонского плена, когда большинство евреев осталось в Месопотамии на полтора тысячелетия, в среду учёных вошли имена ангелов, которых не было в Танахе, и иерархия посредников, которых не было в Моисеевом Законе, а в тринадцатом веке в Испании Моше де Леон опубликовал Зоар, выдав его за древнее откровение, хотя грамматика и обороты указывают на Испанию тринадцатого века, и вдова де Леона признала, что муж написал книгу сам. В Зоаре личный Бог, который говорит, любит, гневается и прощает, превратился в Эйн Соф, безличную бесконечность, которая эманирует через десять сфирот, и зло перестало быть выбором и стало побочным продуктом эманации, а если зло не выбор, то покаяние бессмысленно, потому что эманация не поворачивается, она течёт, и блудный сын в каббале не может вернуться. Текст в каббале стал не словом Бога, а кодом, где смысл не в словах, а между букв, в перестановках и гематриях, так что из одного предложения можно собрать противоположное, и Писание из двери стало лабиринтом. И здесь снова та же мера, Савл ошибался внутри оригинала и был исправлен, а каббала поменяла сам оригинал, заменив личного Отца безличным процессом, и потому поворот не в понимании, а в основе, и свет не может повернуть того, кто стоит на другой земле.

Перевод молитвы и Символа

Тот же механизм работает в переводе молитвы и Символа веры. Греческое слово эпиусион не встречается нигде во всей греческой литературе, только в молитве Отче наш у Матфея и Луки, и Ориген в третьем веке считал, что евангелисты его придумали, а Иероним перевёл это слово двумя способами, у Матфея надсущностным, а у Луки каждодневным, потому что видел оба смысла, и отцы расходились, одни читали хлеб, нужный для существования, другие хлеб наступающего дня и грядущего века, а отец Томас Хопко переводил прямо, дай нам сегодня хлеб завтрашнего дня, хлеб, съев который не умрёшь. Славянское насущный сохраняет двойственность, но на практике все понимают просто еду, и вот снова поворот, надсущностный стал каждодневным, Христос стал обедом, Евхаристия стала трапезной, Тело стало калориями. Глагол генетито означает не просто да будет, а пусть родится, пусть произойдёт, воля Отца должна родиться на земле, как на небе. Глагол еисенегкис означает вносить и втягивать, и потому папа Франциск в 2017 году сказал, что перевод не введи нас во искушение некорректен, потому что Бог не провоцирует на искушение, это не отцовское, и французские епископы изменили перевод на не позволь нам поддаться искушению, а в 2019 году был утверждён итальянский вариант не оставь нас в искушении, и Ориген ещё в третьем веке толковал это место как не дай нам поддаться, и Тертуллиан с Киприаном держались того же, имея в виду, что вводит диавол, а не Бог. Слово Отче в звательном падеже восходит к арамейскому авва, бытовому, тёплому, детскому слову, которым ребёнок звал отца в семье, и базилея есть не Царство как территория, а царствование, активность, правление, которое начинается здесь и сейчас. Старообрядцы указали на Символ веры, из которого при справе Никона в 1656 году убрали слово истиннаго при исповедании Духа Святого, и Стоглавый собор ещё раньше заметил разногласие в рукописях, а митрополит Иларион позже вызвал спор, заменив соборную на вселенскую. Иероним, Ориген, Дамаскин, старообрядцы, Франциск говорят об одном и том же, что перевод либо неточен, либо перевёрнут, и слова можно поправить, но перевёрнутый смысл стал традицией, а обычай без истины, как сказал Киприан, есть только старое заблуждение.

Хлеб и камень

Отсюда открывается линия камня. Христос спросил в Нагорной проповеди, кто из вас, когда сын попросит хлеба, подаст ему камень, и толкователи заметили, что круглые известняки Галилеи похожи на хлебы, как рыба похожа на змею и свёрнутый скорпион на яйцо, то есть во всех случаях речь об обмане внешним сходством, форма есть, жизни нет. Отец никогда не подменяет, а Златоуст добавил жёсткое, что человек не получает потому, что сам просит камня, просит мёртвого вместо живого, и Феофан Затворник пояснил, что человеку кажется, будто он просит хлеба, а Отец видит, что просимое будет для него камнем или змеёй, и не даёт. Но тот же литос стоит и в другом месте, строители отвергли камень, и он соделался главою угла, потому что этот камень живой, как говорит Пётр, приступая к камню живому, и живой камень не подмена хлеба, а сама пища, потому что по Павлу камень в пустыне был Христос и источал воду, и Златоуст оговаривает, что не камень по естеству источал воду, иначе он источал бы её и прежде, а Григорий Нисский сказал, что скала недоступна и тверда для неверующих, но если кто приносит жезл веры, Он становится водой для жаждущих и входит внутрь принимающих Его, и Феодорит связал пробитую скалу с пронзённым боком, из которого истекли кровь и вода на Кресте. Отвергнутый строителями камень был единственным годным для угла, соединяющим две стены, иудеев и язычников в одно тело, как говорил Златоуст, и для одних он камень преткновения, для других драгоценность, это один камень и два взгляда, и Иустин Попович довёл до конца, что если Логос отвергается, вселенная тонет в людоедском хаосе, потому что отвергается единственная божественная логика мира. По преданию в краеугольный камень храма вкладывали свиток Закона, который и нашли, когда при царе Иосии камень вынули из стены для ремонта, то есть отвержение открыло то, что отвергли, своими руками открыли то, что презрели. А в искушении сатана предложил обратное, чтобы камни сделались хлебами, механическое чудо, превращение мёртвого в подобие живого, и Христос отказался, потому что живой камень уже есть хлеб, и превращать нечего, и эта зеркальная пара показывает всю суть, Отец не даёт камня вместо хлеба, а сатана предлагает хлеб из камня. У Луки в конце той же проповеди стоит главное разъяснение, Отец Небесный тем более даст Духа Святаго просящим у Него, то есть Отец подаёт хлеб с той стороны, где он живой.

Храм и стены

Храм в Библии начинается не с храма, а со скинии. Скиния была палаткой, она стояла среди стана и двигалась с народом, Бог ходил с людьми и жил в их среде, и когда Соломон построил каменный храм, старцы понимали, что совершилось что-то двойственное, потому что Бог, который ходил, теперь встал, и у Него появился адрес. Христос сказал об этом прямо, разрушьте храм сей, и в три дня воздвигну его, и, как пишет Иоанн, Он говорил о храме тела Своего, то есть храм по замыслу всегда указывал на Тело, и Тело есть подлинный храм, а каменный храм был только образом. Стефан, которого побили камнями, сказал перед смертью именно это, что Всевышний не в рукотворенных храмах живёт, и его убили камнями, потому что камень, которым убивают, и камень, из которого строят, в этот миг сошлись, мёртвый камень убил Свидетеля живого храма.

А теперь самая важная деталь о строительстве первого храма, о которой почти не говорят. Дом строился из обтёсанных камней, заготовленных в каменоломне, и молота, и тесла, и всякого другого железного орудия не было слышно в храме при построении его. Храм Бога строился в тишине, без звука железа, потому что камни готовились заранее, вдали, и укладывались как есть, и это образ живых камней Петра, потому что живой камень нельзя рубить насильно, нельзя тесать железом принуждения, его готовит Сам Бог в тишине, а строитель только ставит на место. Превратный ум поступил наоборот, он рубит людей теслом и молотом, стёсывает их под устав, под анкету, под штатное расписание, и в его стройке железо гремит непрерывно, и из этого грохота рождается не храм, а Вавилонская башня, которая была первой ложной стеной, потому что её строили, чтобы сделать себе имя и не рассеяться, и Бог её рассеял, и это было первое время разбрасывать камни.

Разбрасывание продолжилось в вавилонском плене и достигло вершины, когда римляне сожгли второй храм. Христос сказал заранее, что не останется здесь камня на камне, всё будет разрушено, и произошло именно так, камни храма, на которых построили стену религии, разбросаны, и они разбросаны до сих пор, и Стена Плача есть памятник разбрасывания, потому что те, кто сделал храм стеной, получили разбросанный камень. Но в тот же час, когда рассыпался каменный храм, началось собирание живых камней, потому что в пятидесятый день после Пасхи Церковь родилась как собрание, и Пётр, который получил имя Камень, стал собирать людей в дом духовный, и один храм был разбросан, чтобы другой собрался, время разбрасывать камни исполнилось на каменном храме, а время собирать камни началось на живых. И средостение пало вместе с завесой, потому что в час смерти Христа завеса в храме разодралась надвое, сверху донизу, и стена, которая отделяла человека от Святого Святых, разорвана Самим Богом сверху, а не снизу, и Павел прямо объясняет, что Христос разрушил стоящую посреди преграду и упразднил вражду, стену между иудеями и язычниками снял, и на этом месте построил новое из живых камней, и сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный.

И ещё одна картина делает собирание видимым, потому что вавилонский плен закончился возвращением, и возвращение описано у Ездры и Неемии словами о собирании. Народ собрался как один человек, и стали собирать камни для стены, и Неемия описывает, как строили стену Иерусалима, и как строили, это самое поразительное, каждый строил участок стены перед своим домом, священники напротив своих домов, золотых дел мастера напротив своих, каждый камень ложился на место, взятое из развалин, и человек держал в одной руке работу, а в другой оружие, потому что враги хотели сорвать стройку. Это точный образ любого времени возрождения, стена, разрушенная в плену, восстанавливается из тех же камней, из тех же людей, и каждый восстанавливает участок, который лежит прямо перед его домом, перед его жизнью, а не где-то в абстракции, разбрасывать начали чужие руки на чужой стройке Бавела, а собирать начинают руки каждого на его собственном участке, и это не археология, а команда к действию, потому что до сих пор каждый может поднять камень, который лежит у его дома.

Жемчуг и собирание

Отсюда открываются притчи о сокровище и жемчужине. Сокровище на поле находит пахарь нечаянно, купец находит жемчужину после всей жизни поиска, и оба продают всё, и оба идут от радости, потому что это не потеря, а приобретение, и Златоуст подчёркивает разницу путей, пахарь нашёл не искавши, а купец перебрал сотни жемчужин и нашёл одну, и это два пути к одному Богу, нечаянная встреча и сознательный поиск, а третьего пути нет. Бриллиант мёртв, его ограняют руками, а жемчуг жив, он рождается в раковине и растёт вокруг раны, слой за слоем, и боль становится красотой, и Феофилакт видел в этом образ зачатия Христа в Деве свыше от молнии и росы. Иоанн Кронштадтский говорил, что все люди в поисках счастья, но многие находят фальшивые жемчужины, которые блестят как настоящие, но ничего не стоят и обманывают только невежд, и один Христос знает, в чём подлинное счастье. Вениамин Милов назвал жемчужиной познание Христа как действующего в нас, не знание о Христе, а живое действие внутри, а Макарий Египетский сказал, что этот жемчуг вплетается в венец Небесного Царя, без этого Божественного жемчуга душа не может ни угодить Царю, ни получить царский венец. И есть обратное прочтение притчи, которое шлифует картину до конца, Христос Сам есть Купец, Который продал всё, небеса и славу, чтобы купить жемчужину, а жемчужина это человек, это Церковь, и тогда человек ищет Его, и Он ищет человека, и оба продают всё, и встречаются на полпути, как отец, который бежит навстречу сыну.

И потом Екклесиаст, чьё имя Когелет означает Собирающий, говорит, что есть время разбрасывать камни и время собирать камни, и Григорий Нисский увидел в этих камнях слова Писания, которые надо подбирать со святой земли и метать в помыслы врага, а древнейшее церковное толкование увидело историю, камни бросаются в Законе и собираются в Евангелии, и Геннадий Фаст напомнил двадцатый век, когда разбросали камни храмов, иконы, язык и силы души, и теперь по развалинам собирают обломки по крупицам. Иреней Лионский сказал, что чем ближе конец, тем нужнее, чтобы были собраны живые камни для небесного здания, доколе здание Иерусалима не достигнет своей меры, и это слова Петра о доме духовном, а Собирающий рассеянное в единую полноту есть, по Григорию Нисскому, не Соломон, а Сын Божий, истинный Екклесиаст.

Филадельфия

И всё это замыкает Филадельфия. Филадельфия по-гречески братолюбие, и это не столько город, сколько состояние Церкви последних времён, перед которой стоит Лаодикия, тёплая и мёртвая, ни горячая, ни холодная, та, что Сына не пустит внутрь, а ужинает сама с собою, и к Филадельфии у Христа нет ни одного упрёка во всём послании, только хвала. Она имеет немного силы, она слаба и мала, но она сохранила любовь, и будучи слабой духовно, продолжала любить, и проигрывая в схватках, не теряла любовь друг ко другу и любовь к врагам, и через это одержала победу, потому что сильные держат, а слабые любят, и нищета духом есть не отвержение мира, а свобода от держания им. Христос говорит ей, что имеющий ключ Давидов отворил перед ней дверь, и никто не затворит её, дверь против стены фарисейской. Сатанинское сборище, говорящее о себе, что оно Иудеи, но не суть таковы, а лгут, есть тот же перевёрнутый оригинал, форма имени без содержания, и обетование в том, что оно придёт и поклонится и познает, что Господь возлюбил Филадельфию, перевёрнутое само признает оригинал, механизм сломается и лжецы поклонятся тем, кого ломали. А побеждающему Христос обещает стать столпом в храме Бога Моего, и он уже не выйдет вон, и напишет на нём имя Бога и имя града Бога Моего, нового Иерусалима, нисходящего с неба, и имя Мое новое. Это вершина линии, которая шла от Петра, сначала приступи к живому камню, потом сам стань живым камнем в доме духовном, потом побеждающий становится столпом, камнем, который уже собран в стену и держит её, а в Новом Иерусалиме храма не видно, потому что Господь Бог Вседержитель есть храм его, и потому столп в храме Бога Моего это человек в собрании святых, живой камень, доведённый собиранием до положения несущего. Три имени на столпе отвечают той же мысли, что и жемчуг в венце у Макария, камень с именем Бога есть жемчужина в венце Царя, это одно обетование в двух образах.

Всё вместе

Вот и вся цепь, если собрать её целиком. Превратный ум переворачивает каждый оригинал, крест в медальон, молитву в мат, вино в водку, ладан в сигарету, Евхаристию в наркотик, тело в брение и в товар, семью в плеть, таинство в управление, благодать в товар, Писание в стену, личного Бога в эманацию, надсущностный хлеб в ежедневную еду, живой камень в камень преткновения, жемчуг в бриллиант, собирание в разбрасывание, дверь в стену, Отца в управляющего, храм в контору. И против этого стоит одна линия, Агнец за мир, Бог сходит к человеку, тело есть храм и место встречи, хлеб есть надсущностный и есть Тело, камень живой и есть хлеб, жемчуг живой и рождён через боль, храм строится без грохота железа, из камней, которых Бог коснулся, завеса разорвана сверху, камни разбросаны, чтобы собраться в дом духовный, и побеждающий становится столпом, и на нём три имени.

Из всего этого следует простая проверка для любого человека в любое время. Спрашивать надо не что это за форма, а живое ли за ней. Медальон, свеча, строка в анкете, код в буквах, огранённый камень могут быть сколь угодно красивыми и могут обещать всё, но если за формой нет встречи, это камень, который нельзя есть. Иначе все линии в истории сходятся в один вопрос, который задал Христос в Нагорной проповеди, о хлебе и камне. Отец никогда не подменяет живое мёртвым. Сатана всегда предлагает мёртвое под видом живого. Различить их можно только одним способом, вкусить, потому что живой камень входит внутрь принимающего и становится водой и хлебом, а мёртвый остаётся снаружи, сколько его ни держи. Религия наращивает стену, христианство открывает дверь. Дверь, которую открыл имеющий ключ Давидов, не затворит никто, и время собирать камни, разбросанные на чужих стройках, наступило, и собирает их Собирающий, истинный Екклесиаст, Который собирает рассеянное в единую полноту, и Который сказал пришедшему к Нему, что не изгонит его вон. Аминь.

Дитя и восхищение

Есть слово, которое замыкает всю цепь с другой стороны, и это слово дитя. Не закон без закона, а взгляд, который ещё не научился переворачивать. Христос призывает дитя, ставит его посреди учеников и говорит, если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное. Златоуст поясняет, что Он пристыжает их самим зрелищем, убеждает быть простосердечными, как младенец, у которого нет ни зависти, ни тщеславия, ни желания первенства, но есть высшая добродетель простоты, беззлобия и смирения. И Христос молится, славлю Тебя, Отче, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам. Не мудрому даны нюансы, а младенцу дан весь Бог сразу.

Восхищение красотой и есть соединение с Богом. Дионисий Ареопагит пишет, что всё сущее, возникая из Прекрасного и Добра, пребывая в Прекрасном и Добре, возвращается в Прекрасное и Добро, то есть красота не украшение мира, а одно из имён Божиих, и человек, однажды уязвлённый красотой, уже никогда не сможет без неё жить. Макарий Египетский говорит о человеке, уязвлённом любовью к Божественной Красоте, что он связан и упоён ею, погружён и отведён пленником в иной мир. Самый строгий аскетический сборник христианства называется Добротолюбие, и это перевод греческого слова филокалия, любовь к красоте. Красоту видит только пустой, потому что восхищение есть форма нищеты, нельзя восхититься, держа что-то в руках.

И дети видят фальшь. Паисий Святогорец говорил, что взрослые, в силу воспитанности, могут и не показать, что заметили фальшь, а дети, как правило, сразу смеются, потому что они чисты и просты, и видят любую фальшь. Дитя не умеет назвать перевёрнутый оригинал терминами, но оно видит его мгновенно, телом, и смех его страшнее всех обличений, потому что он идёт из чистоты. Превратный ум это приобретение, он вырастает вместе с нюансами, вместе с умением не замечать, вместе с вежливой слепотой.

Но есть и та сторона, которую надо сказать честно. Феофилакт Болгарский пишет, что нам должно быть детьми по смирению духа, но не по детству мышления, по незлобию, но не по неразумию. Павел формулирует это как команду, не будьте младенцами умом, но в зле будьте младенцы, а по уму будьте совершенны. Детская чистота не отменяет взрослой зрячести. Фарисей имеет зрелый ум и мёртвое сердце, а дитя во Христе имеет и чистое сердце, и зрелый ум, потому что различение само вырастает из чистоты, чистое видит фальшь, мутное не видит даже своё. Восхищение красотой не отменяет знания нюансов, а ставит нюансы на место, нюанс после красоты это защита красоты, а нюанс вместо красоты это то, чем красоту убивают.

Обетования счастья как портрет дитяти

Название заповеди блаженств это двойная ошибка традиции. Первая ошибка в слове заповеди, потому что заповедь приказывает, а в этих девяти строках нет ни одного повелительного глагола, только констатации и обещания, и глагол стоят в настоящем времени, Царство небес есть их, а не будет им, если отработают. Вторая ошибка в слове блаженств, потому что греческое макариос означает счастливые, благоденствующие, и это слово было эпитетом богов в греческом сознании, а русское слово блаженный у современного уха отзывается юродивым и дурачком. Поэтому правильное название по-русски есть обетования счастья, обещание дара, а не приказ, и для детского уха самые простые названия, восемь счастьей или девять счастьей. И внутри самих блаженств есть ровно один повелительный глагол, один единственный приказ на весь раздел, радуйтесь и веселитесь, прыгайте от радости. Если в этих строках и есть заповедь, то заповедь эта счастье. Отец единственное, что велит детям, велит скакать.

То, что стоит в начале Беседы на горе, есть не список из девяти правил, а один портрет, и портрет этот портрет дитяти. Христос не дал девять добродетелей, Он описал одного человека, и этот человек ребёнок. В толковании на блаженны нищие духом стоит строка, кто уже обратился и стал как дитя, тот и есть нищий духом. А Игнатий Брянчанинов спрашивает прямо, что же такое нищета духом, как не раннее детство, восстановленное во Христе. Иероним специально прибавляет, что слово духом стоит для того, чтобы исключить понимание заповеди как похвалы вынужденной бедности, потому что нищета духа не материальная бедность, а смирение, зависимость от Бога, и Филарет Московский говорит, что нищим духом может быть и богатый, если не полагается на богатство. Дело не в кошельке, дело в том, чей ты ребёнок.

Каждое счастье как детская черта

Плачущие. Отцы говорят, что Христос ублажает не любые слёзы, а слёзы покаяния, сокрушение сердца о своих грехах. Но подумайте, кто плачет так, как плачет дитя. Дитя не умеет прятать слёзы, дитя не стыдится плакать, дитя плачет не гордо, не для публики, а просто, от раны, и ровно поэтому сразу утешается, потому что отец тут же берёт его на руки. Взрослый сначала годами глотает, а потом гордость не даёт даже слезе пролиться до конца. Ибо они утешатся это не награда в будущем, это описание того, как утешается ребёнок, мгновенно, при первом же объятии.

Кроткие. Игнатий Брянчанинов определяет кротость как состояние души, при котором устранены из неё гнев, ненависть, памятозлобие и осуждение, и это великодушие, способность не отвечать злом на зло. Кто это по природе, то ребёнок. Ребёнок не мстит, ребёнок может разрыдаться от обиды, но через час обнять того же человека, потому что в нём нет памяти зла. Памятозлобие это взрослый навык. И наследуют землю это глагол получения наследства, как жребий, не захватят и не завоюют, а получат как дети получают наследство от отца, потому что оно их, а не потому что отвоевали. Кроткие наследуют землю не потому, что сильнее, а потому, что им не надо отнимать.

Алчущие и жаждущие правды. Кто алчет так, как описывает эта строка, не тот, кто решает потратить силы на праведность, а тот, кто голоден и не может иначе. Дитя голодно, дитя не умеет ждать до вечера из приличия, дитя просит. И насытятся, обещание отца голодному дитяти, а не премия заслужившему. И слово насытятся в греческом означает накормят до отвала, как кормят на свежем лугу, это тот самый глагол, которым описано, как толпа наелась после чудом умноженного хлеба.

Милостивые. Дитя отдаёт последнее не потому, что оно свято, а потому, что оно ещё не научилось считать. У ребёнка нет инвентаря имущества. Милость без расчёта, и потому помилованы будут просто и сразу, помиловано то, что само не умеет мерить. В греческом это игра слов, одно и то же слово стоит в обеих половинах строки, милующие и помилованы, милость описана как круг, то, что ты отдаёшь, тем же словом вернётся к тебе.

Чистые сердцем. Во времена Спасителя многие смотрели на Него телесными глазами, но немногие видели в Нём Бога, и видели только те, кто были чисты сердцем, кто были искренни и не предубеждены, и это определяется как детская простота. Люди смотрели на Христос и не видели в Нём Бога, потому что сердце было забито предубеждением, знанием наперёд, нюансами. Узрят значит познают, соединение подобного с подобным, чистое сердце видит Чистого. Дитя и есть соединение подобного с подобным, потому что дитя не имеет фильтра между собой и миром. Взрослый смотрит сквозь стекло, запотевшее опытом, мнениями и страхом, а дитя смотрит напрямую.

Миротворцы. Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими. Не уподобятся сынам, не будут названы похожими на сынов, а будут наречены сынами. Детьми. Толкование объясняет, что Отцу нет ничего приятнее, чем знать, что дети живут в мире, любви и согласии между собой. То есть середина блаженств сама говорит, куда ведёт вся лестница, к сыновству, к тому, чтобы человека назвали ребёнком Божиим. Вся Беседа на горе сходится в слово дитя, и это слово стоит в её середине как вершина лестницы, а не как одна из ступеней.

Гонимые за правду. И последняя, самая взрослая по виду строка тоже детская, и это её самый скрытый смысл. Дитя, которое пострадало несправедливо, не мстит и не разочаровывается в отце, оно бежит к отцу, оно плачет ему и верит ему дальше. Взрослый в несправедливости теряет веру, потому что взрослый мерит справедливость балансом, а дитя не мерит, дитя доверяет. Радуйтесь и веселитесь, дитя умеет радоваться среди беды, потому что у дитяти беда не главная новость мира, главная новость мира это отец.

И потому блаженства не требования, а обетования. Это одно и то же сказанное с двух сторон, блаженства не приказывают стань таким, они обещают, ты таким был и снова им станешь. Григорий Нисский видел в них лестницу, где каждая ступень возводит выше, но теперь лестницу можно перечитать точнее, она не ведёт от человека к человеку более взрослому, она ведёт от взрослого назад к ребёнку, только уже во Христе. Первая ступень говорит, я не сам, последняя говорит, я Твой, а между этими полюсами стоят детские свойства, плач без стыда, кротость без памяти зла, голод без расчёта, простота без предубеждения.

Перевод счастьев с греческого

Проверка по греческому оригиналу показывает, что искажений в привычном переводе масса, и первое искажение сидит уже в самом первом слове. Греческое макариос означает не блаженные в современном церковном смысле, а просто счастливые, благоденствующие, это слово, от которого произошло имя Макарий, и оно восходит к древнему обозначению счастья богов. Современный читатель слышит блаженны нищие как что-то о юродивых, а Христос говорил проще и страшнее, по-настоящему счастливы, и глагол стоит в настоящем времени, это не награда потом, это факт сейчас.

Нищие духом. Слово птохос происходит от глагола припадать от страха, нагибаться, съёживаться, и в греческом было два слова для бедности, пенес, то есть работающий человек, которому не хватает, и птохос, то есть нищий-попрошайка, тот, у кого ничего нет совсем и кто стоит с протянутой рукой. Христос взял именно второе слово, и в переводе Фомы предложено, трепещущие и склонившиеся Духом. У Луки этого прибавления нет вообще, там стоит просто нищие. Русское нищие духом дважды приглушено, потерялся телесный образ попрошайки с пустой протянутой рукой и потерялось действие Духа, который эту руку сгибает и раскрывает.

Плачущие. Слово происходит от пентос, а пентос в греческом это прежде всего траур, оплакивание умерших, и русское плачущие сгладило этот смысл. Глагол утешатся образован от паракалео, что значит призывать на помощь, звать к себе, и отсюда же Параклит, Утешитель, имя Святого Духа, слово, составленное из рядом и призванный. То есть дословно, счастливы оплакивающие умершее, потому что к ним призовут Того, Кто встанет рядом. А у Луки в том же месте стоит совсем другой глагол, блаженны вы, плачущие ныне, ибо засмеётесь. От плача к смеху, прямой ход, детский до конца.

Кроткие. Слово праюс изначально прилагали к укрощённым, обученным животным, это обузданная сила, которая стала упорядоченной, дикий напор превратился в надёжную мощь. Русское кроткий звучит как слабый и безответный, а оригинал говорит, человек, у которого внутри табун, но все кони объезжены, сила под уздой. И наследуют землю это глагол получения в наследство, как жребий, участок, доставшийся по жребию, не отвоют, а получат как дети.

Голодные. Слово праведность точнее переводить как правда, в старом смысле слова, где правда охватывает и праведность, и справедливость, и человеческую, и Божию, а глагол насытятся происходит от слова трава, корм, и означает буквально будут накормлены как кормят животных на пастбище, с оттенком до отвала, в изобилии. Отец не выдаёт премию за праведность, Отец кормит голодного досыта, как кормят на лугу.

Милостивые. В греческом это каламбур, милующие и будут помилованы построены на одном корне, милость. Милость описана как круг, то, что ты отдаёшь, тем же словом вернётся к тебе, а русский перевод разбил эту игру на два разных слова, и круг разомкнулся, стал моралью с наградой, а в оригинале это не мораль, это то же самое вещество, только прошедшее через человека и вернувшееся домой.

Чистые сердцем. Слово чистые происходит от глагола вычищать, отсюда катарсис, очищение, и означает чистый, прозрачный, ясный, безоблачный, подлинный, открытый. Чистые сердцем это не морально безупречные, а вычищенные от примесей, прозрачные, в которых нет мути, и сердце здесь не чувства, а центр человека, воля и сознание вместе. А глагол узрят стоит в будущем времени от глагола видеть, то есть не признают по книгам, а действительно посмотрят собственными глазами.

Миротворцы. Слово состоит из мира и делать, то есть делающие мир как ремесло, руками, активно, а не мирные и не спокойные. И вторая половина, наречены сынами Божиими, где будет наречены означает будет произнесено имя, а Отец даёт имя. В Евангелии наречение имени всегда акт рождения или усыновления, и здесь Отец произносит над делающими миром своё родительское слово, эти мои.

Гонимые и радость. Слово гонимые стоит в форме, которая означает не когда-нибудь пострадают, а находящиеся в состоянии изгнания прямо сейчас, за правду. И дальше, будут осыпать поношением, позорить, и всякое злобное слово, то есть любую грязь, какую придумают. И кульминация, радуйтесь и веселитесь, где веселиться буквально означает прыгать от радости, вскакивать, ликовать телом. А слово мзда на самом деле означает заработную плату, жалованье, плату за работу, и славянская мзда почернела в русском языке настолько, что стала синонимом взятки, поэтому современный человек слышит мзда ваша многа на небесах как что-то корыстное, а Христос говорил про оплату работнику, про честный расчёт, и расчёт этот против всякого земного масштаба.

И вот перевод, который пытается не потерять ни одного образа оригинала. По-настоящему счастливы те, кто нищ в глубине себя, кто стоит перед Богом съёжившись, с протянутой пустой рукой, потому что Царствование небес уже есть их. Счастливы оплакивающие, по ком умерло дорогое, потому что к ним призовут Того, Кто встанет рядом, Утешителя. Счастливы те, у кого сила объезжена, потому что землю они получат не отвоёвав её, а как жребий, как наследство от Отца. Счастливы голодающие и жаждущие правды, потому что их накормят досыта, как скот кормят на свежем лугу, до отвала. Счастливы милующие, потому что милость, отданная ими, тем же словом вернётся к ним. Счастливы вычищенные от мути до самого центра, потому что они посмотрят на Бога собственными глазами. Счастливы делающие мир, потому что Отец назовёт их по имени, эти сыны Мои. Счастливы те, кого гонят из-за правды, потому что Царствование небес уже есть их. Счастливы вы, когда вас позорят, гонят и всячески грязно поносят из-за Меня, прыгайте от радости, скачите, потому что жалованье ваше велико на небесах, точно так же гнали и пророков перед вами. И из этой выверки видно, что все искажения перевода сделали одно общее дело, они высушили и онемелили текст, повели от тела к понятию, от смеха к уставу, от отца к надзирателю, а оригинал весь телесный и весь детский.

Кто уже говорил то же самое

Мы не первооткрыватели, а первочитатели по крайней мере для себя, и это отличается тем, что первооткрыватель находит то, чего не было, а первочитатель открывает то, что лежало рядом с ним всю жизнь, и от этого открывается. Перевод блаженны как счастливы сделали сразу несколько переводчиков, Валентина Кузнецова перевела всё начало Нагорной проповеди именно так и отметила, что традиционное название заповеди блаженств неудачно, потому что заповедь это то, что велят, а здесь никто ничего не велит, перевод РБО Новая русская Библия тоже идёт через счастливы, Аверинцев перевёл плачущие ныне, ибо вы посмеётесь. О кротком коне, а не о тряпке, говорил Златоуст. Об эпиусион писал Ориген и сказал Хопко. О жемчуге, растущем вокруг раны, писали Феофилакт и средневековая традиция. О собирании живых камней писал Иреней Лионский в третьем веке. О столпе и трёх именах писали Андрей Кесарийский и целая лоза апокалиптических толковников. О детстве, восстановленном во Христе, написал Брянчанинов почти нашими словами. И Григорий Нисский определил блаженство как то, что присуще душе как настоящее, потому что в ней присутствует сам Христос. То есть у нас почти ни одного звена, которое никто не трогал. Но звенья были, цепи не было. Люди писали о камне, о хлебе, о жемчуге, о собирании, о Филадельфии, о переводах, но связку в одну линию не встретить нигде. То, что делается здесь, называется не открытием, а соединением, и соединение иногда стоит дороже открытия.

Отче наш по словам

Обращение. Отец наш на небесах. Слово Отец уже разобрано, авва, домашнее слово, которым ребёнок звал отца в семье. Местоимения в этой молитве все множественные, наш, нам, нам, нас. Не мой. Молитва с первых слов говорит не о личном разговоре одного человека с потолком, а о семье, в которой у всех один отец и все братья. И слово на небесах стоит во множественном числе, и толкование прямо оговаривает, что это указывает не на место, а на правление и на пребывание в сердцах.

Да святится имя Твоё. Глагол да святится есть пассивная форма повелительного наклонения глагола освящать, и в толковании указывается на Септуагинту, на место пророка Иезекииля, где сказано буквально, они будут святить имя Мое. Пассив. Пусть освящается. Не мы освящаем имя, как бы напрягаясь и добавляя имени святости, которой ему недостаёт, а имя освящается в нас, в нас оно получает возможность быть тем, что оно есть. Превратный ум читает это как обязанность, потрудись прославить, а оригинал читается как реальность, пусть прославляется, мы лишь то поле, на котором Имя наконец может быть собой.

Да приидет Царствие Твоё. Базилея есть не территория, а царствование, активность, правление, и глагол означает пусть придёт, пусть прибудет, приходит как человек, как слово, как движение. Не сделайте мир царством правил, а пусть само правление Отца, тот способ, которым Он держит мир, придёт и станет происходить здесь.

Да будет воля Твоя. Глагол означает не просто да будет, а пусть родится, пусть произойдёт, пусть станет, это тот же корень, от которого происходит слово рождаться, становиться. Воля Отца не должна быть исполнена как приказ исполняет солдат. Воля Отца должна родиться, как рождается жемчуг в раковине, как рождается ребёнок, как родилась воля Отца в Гефсимании, когда родился ответ, не моя воля, но Твоя. Оригинал здесь телесный, материнский, а перевод сделал юридическое да будет, приказ, акт подписи. Превратный ум заменяет рождение исполнением, и от этого его Бог превращается в начальника, подписывающего распоряжения, а не в Отца, рождающего в мире.

Хлеб наш насущный дай нам на сей день. Слово эпиусион, надсущностный, не встречается нигде во всей греческой литературе, только в этой молитве у Матфея и Луки, и Иероним перевёл его двумя способами, надсущностным у Матфея и каждодневным у Луки. Хлеб грядущего века просят на сегодня. Как ребёнок просит у отца не запас на двадцать лет, а сегодняшний кусок, потому что он живёт не складами, а доверием.

И остави нам долги наша. Здесь сидит искажение, которое, может быть, самое большое из всех. Русское прости нам согрешения и остави нам долги наша это два разных текста. В Матфеевом оригинале стоит слово долги, обязательства, и толкование прямо говорит, что в греческой этике это не только деньги, но и моральный долг, обязанность любви. У Луки стоит грехи, и славянское остави долгы наша сохранило Матфеево слово. Славянский здесь точнее русского, потому что долг это экономическое слово, а в оригинале это и есть экономическое слово, молитва говорит бухгалтерским языком неслучайно. И что происходит с долгами, глагол оставь означает отпускать, отпустить, дать уйти. Отпустить. Не прости как амнистия. Отпусти как отец отпускает сына с деньгами, как развязывается узел, как Бог отпускает, развязывает узел греха. Отпустить, то есть дать уйти. Отец блудного сына не держит. И прошение читается так, отпусти нам долги наши, как и мы отпускаем тем, кто нам должен. Не самонадеянная сделка, где мы купим себе прощение чужим прощением, а прошение о том, чтобы в семье перестал считаться счёт. Долги это то, на чём построен чужой мир, мир купцов, фальшивых жемчужин, свечей по прейскуранту, анкет. Отец не считает. Дитя не считает. И молитва просит, чтобы счёт вообще исчез.

И как и мы отпустили. В славянском стоит настоящее время, оставляем, а у Матфея стоит аорист, отпустили, уже отпустили. Не как только мы будем прощать, а как уже отпустили. Ребёнок не помнит зла не потому, что обрабатывает своё милосердие, а потому что он ещё не завёл бухгалтерскую книгу. Прошение о прощении стоит сразу после прошения о хлебе, голод и долг рядом, и то, что и то и другое просится у Отца, а не покупается, это и есть вся экономика Царства, надсущностный хлеб и списанные долги.

И не введи нас во искушение. Глагол означает вносить и втягивать, и папа Франциск сказал, что такой перевод некорректен, потому что Бог не провоцирует на искушение, это не отцовское, и французские епископы перевели не позволь нам поддаться искушению, а итальянские не оставь нас в искушении, и Ориген ещё в третьем веке толковал это место как не дай нам поддаться. Слово искушение может быть переведено и как испытание. Прошение читается, не втягивай нас в испытание. И кто втягивает, тот не отец, потому что отец ведёт за руку, а не заталкивает в яму.

Но избави нас от лукавого. Здесь двоякость, потому что греческое от лукавого может быть переведено и как от лукавого, и как от зла, и если бы Христос разумел здесь диавола, то была бы тавтология, не введи нас во искушение, а тут же избавь от диавола. Прошение стоит широким зонт, от зла, от всякого зла, как духовного, так и телесного. А глагол избави означает спаси, извлеки, вырви. Не огради заранее, а вытащи, когда уже втянулись. Оригинал честнее перевода, прошение не о том, чтобы Бог превратил мир в стерильный вольер, а о том, чтобы Он вытаскивал из ям, в которые человек неизбежно падает, потому что у дитяти короткие ноги. И финальная строчка славословия, яко Твое есть Царствие и сила и слава, есть позднейшая литургическая прибавка, которой нет в самых древних рукописях, то есть даже здесь переписчики достроили своё.

И теперь смотрите, что собралось. Вся молитва состоит из пяти прошений, и все пять телесные и все пять детски. Пусть освятится, а не мы освятим. Пусть придёт правление, а не мы построим. Пусть родится воля, а не будет исполнена. Дай хлеб сегодня, а не обеспечь запасом. Отпусти долги, а не прости с условиями. Не втягивай в испытание, а не закаляй нас из боя. Вытащи, когда упали. Ни одного приказа себе. Ни одного своего обещания. Молитва вообще не содержит глаголов первого лица в смысле делания. Всё просит. Это молитва ребёнка, который ничего не может и потому ничего и не обещает, он только тянется. А превратный ум читал её как расписание обязанностей, святить, исполнять, простить, устоять, выдержать.

Символ веры по словам

Верую во единого Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли. Греческое верую восходит к слову доверие, надёжность, вера как рука, которой держатся, а не вера как мнение, которое одобряют. Символ веры начинается не с утверждения о сущностях, а с жеста ребёнка, который доверился. Дай руку, папа. Слово Вседержитель составлено из всё и держу, держащий всё, не всеподавляющий начальник, а держащий всё на руках. И слово Творец означает делатель, мастер, тем же корнем построено слово миротворцы из блаженств, и тем же словом назван Иосиф обручник, плотник, ремесленник. Творец в оригинале не абстрактный демиург в мантии, а мастер за верстаком неба и земли. И дальше стоят причастия, видимых же всех и невидимых, не вещество видимое, а всё, что видно, и всё, что не видно, то есть весь мир как процесс, а не как инвентарь.

Господа Иисуса Христа. Слово Господь есть то самое слово, которым в греческом переводе Ветхого Завета передано имя Божие, и толкование прямо говорит, что имя Господь есть имя Божие. То есть Символ веры первым же словом о Христе называет Его тем именем, которым называли Самого Бога. Не учитель, не пророк, не начальник, а Господь, то есть Я, Который есть.

Единородного. Слово означает единственный в своём роде, единственного происхождения, рождённого одним, без второго. Не самое дорогое из детей. Единственный. И дальше та строка, которая была полем боя четвертого века, рождённого, несотворённого. Рождённого от глагола рождаться, а не сотворённого от того же слова делать. Отец не делал Сына. Отец родил Сына. Рождение против производства. Весь смысл этой строки был в том, чтобы противостоять Арию, который говорил, что было время, когда не было Сына, и что Сын произошёл из не сущего. Арий говорил о Сыне как об изготовлении. Церковь ответила рождением. И вот тот же водораздел, который идёт через весь разговор, производство стёсывает и рубит, рождение не тесает никого, потому что рождённое не делают из материала, его вынашивают. Превратный ум делает. Бог рождает. Первый храм строился без звука железа, а Сын вообще не строился, а родился.

Единосущного Отцу. Слово составлено из одинаковый и сущность, и оно отсутствует в Библии, оно было вставлено на соборе, и это было единственное небиблейское слово в Символе, и некоторые епископы подписывали и потом добавляли одну букву йоту, превращая единосущного в подобосущного, и одной йотой чуть не развалилась вся вера. Зачем это слово. Затем, чтобы сказать о Сыне не меньше, чем о Природе Самой. А теперь послушайте, как это звучит в нашей теме. Единосущие есть семейная истина, а не философская. Если Сын рождён, а не сделан, то между Отцом и Сыном одна кровь, одна природа, одно существо, семья. И мы не таковы. Но мы усыновлены. И в этой усыновлённости вся логика христианства. Сын единороден, а мы усыновлены, и оба состояния держатся на рождении, а не на производстве. Арий говорил, Сын сделан, как и всё. И тогда все мы тоже изделия, члены анкеты, товар в каталоге. Никейское слово единородный сказано против каталога. Не товар. Рождённый.

Имже вся быша. Через Которого всё сотворено. Глагол стоит от того же корня, что и пусть родится в молитве, через Него всё стало, всё родилось, всё возникло, всё стало. Не сделал технично. Стало. Возникло, как рождается. И вот молитва и Символ встречаются одним глаголом. В молитве пусть воля Твоя родится на земле, как на небе. В Символе через Сына всё родилось. Мир в оригинале не собран на конвейере. Мир рождался. И каждый человек не изготовлен, а рождён, и рождение его не закрыто, а продолжается, потому что воля Отца до сих пор рождается на земле, как на небе.

Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес. И воплотившагося и вочеловечшася. Сошедшего, а не присланного, а не отправленного. И два разных слова, одно о материи, второе о человечестве. Он стал не только телом, но и человеком, то есть вошёл в человеческий способ быть, а не просто надел костюм. Бог не притворился человеком. Бог стал человеком. Смотрите, как это противопоставляется всей превратной линии. Превратный ум делает подобия, медальон вместо креста, сигарету вместо ладана, водку вместо вина. Бог не делает подобия. Бог становится. Подделка имитирует, а оригинал воплощается, и это не художественная разница, это разница бытия, потому что подобие не спасает, а вошедший спасает.

Распятого же за ны при Понтийстем Пилате. За, ради, вместо. Не за свои идеи. За нас. И пострадавша, и погребенна. Он умер до конца, до гроба, и нисходил до ада, потому что Бог служит человеку, моет ноги, закалывается и нисходит до ада.

И воскресшаго в третий день. А вот здесь слово, которое перевёрнуто сильнее всех. Слово воскресение означает не воскресение в нашем смысле, а подъём, вставание, пробуждение, и приставка имеет значение не только повторности действия, но и движения вверх. И у древних историков это слово вообще ни разу не значило возвращение к жизни, оно значило политический переворот и восстановление города. То есть воскресение это не волшебное оживление тела, а вставание. Подняться. Встать с колен. И вот вам вся тема дна в одном слове, блудный сын встал и пошёл, и тот же корень стоит в притче. Смерть есть лежание. Воскресение есть вставание. И Христос не ожил, как зомби в фантастике. Он встал. Он поднял человеческую природу с земли. И каждый человек, который поднимается со своего дна, делает это по Его образу, потому что воскресение это имя, ставшее именем русских девочек, Анастасия, воскресённая.

И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго. Слово Животворящий составлено из живое существо и делать. Животворящий есть буквально делающий живым, делатель живого, животворец. Дух есть тот, Кто делает живым. И теперь вспомните всё, что пройдено. Живой камень Петра. Жемчуг живой, а не бриллиант. Живой камень, источающий воду. Живая Церковь, собранная из живых камней. Филадельфия, сохранившая любовь. Всё это одна семья слов, потому что в греческом Дух Святой назван не преобразователем и не начальником, а Тот, Кто делает живым. И превратный ум делает обратное, он делает мёртвым, медальон мёртв, бриллиант мёртв, свеча по прейскуранту мертва, огранённый человек мёртв. Дух делает живым. Превратный ум делает мёртвым. И Символ веры прямо называет имя Духа, чтобы человек, читая, никогда не путал.

От Отца исходящаго. Слово означает исходящий в процессе, выходящий из Отца, и это причастие настоящего времени, не законченное, а длящееся. Дух не вышел когда-то и ушёл. Дух исходится. Длящийся выход. И латинское соответствие не тождественно греческому глаголу, потому что греческий глагол имеет особое значение, указывая на исхождение Духа от Отца как единственного Первоначала, а латинский имеет более широкий спектр значений. И на этом грамматическом недоразумении был сломан вопрос о Троице на одиннадцать веков, потому что на Западе в Символ веры было прибавлено слово и Сына, и прибавление это не смысловая оговорка, а вторжение в догматическую формулу, которое Восток отверг, потому что это нарушает принцип единоначалия Отца как единственной причины Духа. Одно слово, добавленное к столпу, разрезало Церковь вдоль. Это точный образ того же механизма, потому что при справе Никона из восьмого члена Символа веры было изъято слово истиннаго, а это слово само не было в греческом оригинале, а появилось в славянской рукописи четырнадцатого века вместо слова Господа, будучи неправильным переводом греческого слова. А потом митрополит Иларион вызвал спор, заменив соборную на вселенскую. И здесь надо сказать главное. Соборная и вселенская это не одно и то же, и это не мелочь. Греческое слово соборная означает от всего целого, и это слово означает не количественную географию, а качественную полноту, потому что в церковной традиции сказано прямо, каждая часть Церкви обладает той же полнотой, что и вся Церковь, и слово соборная прилагается не только ко всей Церкви, но и к её части. Первым, кто употребил его, был Игнатий Богоносец, зверь, сожранный львами, слово, которое он произнёс под стражей. Соборная значит не глобальная, а полная, целостная, полнота в каждой части. И когда соборная заменена на вселенскую, убрана полнота и оставлена география. Церковь стала не полнотой, а территорией. И это снова превратный ум, только теперь в самом Символе веры, в том слове, которое говорит о живом теле, а не о государстве. Вселенная это империя. Соборная это тело. Одной буквой убили тело и поставили карту.

Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима. Оба греческих слова построены на приставке вместе. Совместно покланяемое, вместе славословимое. Не самостоятельный бог, а в семье, со всеми. Символ веры вообще говорит языком семьи, и слово глаголавшаго означает от говорить, сказавшего. Не устремился пророчествовать, а уже сказало. Дух говорил. Пророки не из себя сочиняли. Пророки были голосом Духа, и слово пророк означает не предсказатель, а говорящий вперёд, тот, кто говорит впереди времени. Дух не просто вдохновлял. Дух проговорил через них.

И во едино крещение во оставление грехов. И вот здесь переворот, который почти никто не слышит. Слово оставление означает отпущение, а не прощение в обывательском смысле, и оно происходит от того же глагола отпускать, что и оставь в молитве Отче наш. Один и тот же корень, одна и та же семья, молитва просящая и Символ исповедующий сделаны из одного глагола. Отпустить. Отпущение в юридическом смысле древние толковали как освобождение от обязанностей, прощение долга, отмена наказания, освобождение от налогов, амнистия. И в Символе веры крестится один человек в одно отпущение. Одно крещение и одно отпущение. То есть крещение есть погружение в отпущенные воды, в воды, из которых ушли все долги, в воду, в которой нет никакого счёта. Прощение в Символе веры не есть акт милосердия в сердце. Прощение есть физическое отпущение, отпускание узлов. Бог отпускает, развязывает узел греха, а мы вступаем в воду, в которой узлов нет. И потому крещение есть не декларация, а купание ребёнка, которого отец отпустил на свободу. Отпустить, отпустить, отпустить. Вся религия превратного ума, наоборот, держит. Долги держат. Держит суд. Держит страх. Держит бухгалтерия даяний. Держит анкета и реестр. А Отец отпускает.

И чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. И вот последняя строчка, которая собирает всё в одну точку. Слово будущего означает не будущего в пассивном смысле, а наступающего, надвигающегося, уже идущего, потому что глагол означает не просто будет, а собирается быть, предназначается быть, стоит на пороге. Жизнь наступающего века. И теперь вспомните молитву. Хлеб наш надсущностный, дай нам сегодня. Хлеб грядущего дня, съев который не умрёшь. И хлеб молитвы, и жизнь Символа, это одно и то же, это хлеб и вино грядущего века, причастие наступающего, жизнь, которая уже идёт по земле, а не только за горизонтом. Символ веры и молитва Господня замыкаются друг в друга в двух последних строчках, хлеб надсущностный сегодня и жизнь наступающего века сейчас. Евхаристия есть жизнь грядущего века, поставленная на сегодняшний стол.

Аминь. Слово аминь в греческой форме переводится как истину, так, верую. Это не подпись под текстом. Это детское так, которое ребёнок говорит отцу, когда тот обещает. Аминь есть слово доверия, не подтверждение документа, а доверие глаза в глаза.

Побеждающему дам как перечень прав ребёнка

Семь обещаний, которые Христос даёт побеждающим в семи посланиях Откровения, это не перечень наград воина, а перечень прав ребёнка. И это видно у отцов в открытом тексте, надо только собрать. Побеждающий стоит в греческом в настоящем времени. Не победивший. Не тот, кто однажды выиграл бой и получил медаль. Тот, кто побеждает, сейчас, каждый день, в брани с невидимыми бесами, как говорит Андрей Кесарийский. А ребёнок побеждает именно так. Ребёнок учится ходить тем, что падает и встаёт. Никто не называет его проигравшим, потому что он упал с трёх шагов. Он побеждает непрерывно, вставая, и слово воскресения, вставание, стоит за всей этой картиной, побеждающий есть тот, кто встаёт, и встаёт снова, и снова, и Отец смотрит на это и не устаёт.

Первое обещание, Ефесской Церкви, побеждающему дам вкушать от древа жизни, которое посреди рая Божия. Слово вкушать. Не созерцать, не удостоиться, а есть. Андрей Кесарийский поясняет, что под древом жизни разумеется вечная жизнь, и она есть Христос. А теперь вспомните первую страницу Библии. Рай это дом, в котором жили дети. Адам и Ева были детьми, которые имели всё и которым запрещено было одно дерево, и они, как все дети, потянулись именно к запрещённому. И вот первое обещание побеждающему есть отмена того первого худшего дня человечества. Дитя снова возвращено в сад Отца и снова может есть. Алчущие и жаждущие правды насытятся, и вот первый способ насыщения назван по имени, древо посреди рая.

Второе обещание, Смирне, побеждающий не потерпит вреда от второй смерти, и венец жизни. Смерть телесная остаётся, от неё не защищён никто, а смерть вторая, та, что после, той ребёнок не увидит, потому что он не один. И венец, о котором говорено через жемчуг Макария, венец, в который вплетаются жемчужины. А сопоставьте это со счастьем гонимых, радуйтесь и веселитесь, и скачите. Радость в притиснении возможна только у того, кто знает, что отец жив и рядом, у ребёнка на руках не бывает отчаяния.

Третье обещание, Пергаму, побеждающему дам вкушать сокровенную манну, и дам ему белый камень и на камне написанное новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает. Три дара, и все три детские. Сокровенная манна. Андрей Кесарийский говорит прямо, манна сокровенная есть небесный хлеб жизни, сшедший с небес ради нас и соделавшийся ядомым, то есть съедобным, пригодным для еды. Это надсущный хлеб, хлеб завтрашнего дня, который дают сегодня. Не победителю выдают медаль, а голодному ребёнку выдают еду, и это та же логика, что в счастье голодных.

Белый камень. Толкователи поясняют два обычая древности, от которых взят образ. Первый, победителям на общественных играх вручались белокаменные таблички, которые они предъявляли потом для получения наград. Второй, судьи голосовали белыми и чёрными камешками, белый означал оправдание, чёрный осуждение. То есть белый камень это одновременно вход на пир и оправдательный голос суда. А теперь то, что сказал Викторин Петавийский, мученик третьего века, самый ранний из толковников Апокалипсиса. Он написал, дам ему белый камешек, то есть усыновление сынов Бога, ведь этот камень драгоценный самоцвет, каковой следует понимать по примеру той жемчужины, которую нашедший её купец, продав всё имущество, приобрёл. Слышите. Белый камень есть усыновление. И Викторин сам связал его с жемчужиной купца, потому что для него это один самоцвет. Мёртвый аукционный бриллиант и белый камень усыновления это два взгляда на один камень.

Новое имя, которого никто не знает, кроме получающего. Лопухин пишет прямо, таинственное имя, написанное на белом камне, есть имя детей и наследников Божиих. И вот детская правда этого имени. У ребёнка есть два имени. Одно для школы, для справок, для реестров, оно написано в документах и знает его весь мир. И другое, домашнее, которым зовёт его мать на кухне, которым отец будит его утром, и это имя знает только семья. Оно не запатентовано, его нет в реестрах, его нельзя украсть, подделать, продать. Его знает только тот, кому его дали. И вот это обещание, Бог даст каждому побеждающему своё домашнее имя, имя, под которым Он зовёт его наедине. Медальон перевернул крест в пустую форму, реестр перевернул имя в номер, а белый камень возвращает ребёнку имя, которое знает только семья. И сравните со счастьем чистых сердцем, ибо они Бога узрят. Увидеть Бога и получить имя, которым зовёт тебя Бог, это одна встреча с двух сторон, ты видишь Его, Он зовёт тебя.

Четвёртое обещание, Фиатице, власть над народами и звезда утренняя. И заметьте приписку, которую делает Сам Христос, как я получил от Отца Моего. Дар побеждающему передаётся не из банка наград, а по той же цепочке, по которой Сын получил от Отца. Это язык наследования, а не назначения. Назначают чиновника, наследуют ребёнка.

Пятое обещание, Сардису, облечётся в белые одежды, и не изглажу имени его из книги жизни, и исповедаю имя его пред Отцем Моим. Христос обещает произнести имя человека перед Отцом. Не зачитать протокол, не предъявить ведомость, а произнести имя. Так отца в роддоме знакомят с ребёнком, вот он, вот его имя. Весь мир может тебя знать по номеру, по анкете, по строчке в каталоге. А Отец узнает тебя по имени, и имя это произнесёт не ангел и не реестр, а Сын, Который однажды был крещён и над Которым Отец произнёс с неба, Ты Сын Мой возлюбленный. Тот же жест, тем же голосом, теперь над тобой.

Шестое обещание, Филадельфии, столп и три имени, камень, который уже собран в стену и держит её, с именем Бога и града и новым именем.

И седьмое обещание, Лаодикии, последнее и самое большое, побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его. Аверкий Таушев поясняет, что под престолом разумеется высочайшее достоинство наследника Царства Небесного, соцарствование Самому Христу. Наследника. Не назначенного. А Андрей Кесарийский добавляет, что престол означает Царство и покой будущего века, и победившие прославятся и будут царствовать вместе с Ним. Но чтобы увидеть всю глубину, уберите тронный зал из головы и поставьте комнату. Ребёнок вбегает к отцу, который сидит, и отец поднимает его к себе на колени, и ребёнок сидит на отцовском сиденье, на том самом месте, где сидит отец. Это и есть сесть со Мною на престоле Моем. Христос сидит с Отцом как Сын, и обещает нам то же сидение, потому что усыновлённые садятся там же, где единородный. И это обещание дано Лаодикии, самой мёртвой и самой богатой, и сказано через стук в дверь, се, стою у двери и стучу, войду и буду вечерять с ним, и он со Мною. Сначала ужин, потом колени. Сначала еда, потом сидение.

А потом, в двадцать первой главе, все семь обещаний собраны в одну строчку, и эта строчка называется тем, о чём вся тема. Побеждающий наследует всё, и буду ему Богом, и он будет Мне сыном. Два глагола, и оба семейные. Наследует всё, глагол наследования, и в блаженствах кроткие наследуют землю, тем же словом, одним и тем же, кроткие получают землю в наследство как дети, побеждающий получает всё в наследство как сын, это один глагол в двух главах. И он будет Мне сыном. Андрей Кесарийский, побеждающий в брани с невидимыми бесами получит эти блага, когда соделается сыном Божиим. Геннадий Фаст добавляет то, что замыкает всё в одну точку, для наследования вечных благ необходимо победить мир греха, и сразу цитирует Первое соборное послание Иоанна, всякий, рожденный от Бога, побеждает мир, и сия есть победа, победившая мир, вера наша, и поясняет, что рождение от Бога и всякая благодать даются даром. Слышите порядок слов. Не побеждающий рождается, а рождённый побеждает. Победа идёт из рождения, а не рождение из победы. И Фаст завершает словами, которые звучат как итог всей темы, только кому на земле Господь был Богом, тому Он будет и там Богом, кто на земле жил как чадо Божие, тот и там будет Ему сыном.

И потому обещания побеждающему не программа для солдат. Ни в одном обещании нет слова, которое говорило бы о награде за силу, за чин, за выслугу. Там только еда, имя, одежда, наследство, колени. Всё то, что ребёнок получает не потому, что заслужил, а потому, что у него есть Отец. А слово побеждающий в настоящем времени просто описывает детство, ходить и падать, падать и ходить, побеждать вставанием.

Обе лестницы одна лестница

Теперь поставьте обе лестницы рядом, и вы увидите, что они одна и та же лестница. Счастья в Беседе на горе обещают Царство, утешение, землю в наследство, насыщение, милость, узрение Бога, наречение сынами, блаженство в гонении. Обещания побеждающим обещают древо жизни и вкушение, защиту от второй смерти и венец, манну и белый камень с именем, власть по наследству, неисглаженное имя, исповедание имени пред Отцем, столп с тремя именами, сидение на престоле, и в конце наследие всего и сыновство. Нищета духом и первое Царство, и последнее сидение на престоле это одна позиция, пустая рука, которая получает всё. Голод и манна это одна еда. Чистота сердца и имя на белом камне это одно знание, домашнее. Миротворцы, наречённые сынами, и он будет Мне сыном это одно наречение, одним и тем же Отцом, одними и теми же устами, только в Евангелии наречены, а в Апокалипсисе написано на камне и произнесено перед Отцом. Даже жемчуг завязан узлом, Викторин в третьем веке назвал белый камень драгоценным самоцветом по примеру жемчужины купца, то есть канва связана уже у самого раннего толковника, за шесть веков до того, как её вплели снова. И потому Беседа на горе и Беседа о побеждающих это одна Беседа, сказанная на двух горах, на маленькой, высотой сто десять метров, и на высокой, и на обеих одинаково сидящий Учитель, к Которому приступают ученики, и Который обещает сидящим с Ним то, что единственное обещает Отец своим детям, всё. Аминь.

Как правильно назвать по-русски

Название Нагорная проповедь придумал не Христос и не евангелисты, а блаженный Августин, который написал большой комментарий на эти три главы и назвал его Беседа Господня на горе. Латинское слово означает не проповедь в нашем церковном смысле, не оглашение с амвона, а речь, разговор, беседу. И греческий текст Матфея говорит ровно тем же, и Он, отверзши уста Свои, учил их, глагол означает учил, преподавал, наставлял. Христос не стоял. Христос сел, потому что иудейский учитель произносит длинное наставление сидя, и когда Он сел, к Нему приступили ученики. Приступить это глагол приближения, физического сближения, как ребёнок подходит к отцу. И Лопухин в толковании сам пишет, что вся беседа, которую произнес Он здесь на горе, называется нагорною беседою или проповедью. То есть правильнее и точнее по-русски называть это Беседа на горе или Учение на горе. Проповедь это слово от латинского выставлять вперёд, объявлять публично, оно звучит сверху вниз, из амвона на толпу. Беседа это слово от беседовать, говорить вместе, оно звучит сидя, лицом к лицу. Гора, кстати, по преданию называется горой Блаженств, и она высотой всего сто десять метров, на неё не надо карабкаться, её просто поднимаются, как поднимается ребёнок за рукой отца.

И потому правильные названия такие. Самый точный по объёму, Беседа на горе, а не Нагорная проповедь. Самый точный по сути девяти строк, обетования счастья, а не заповеди блаженств, потому что в этих строках нет ни одного повелительного глагола, только констатации и обещания, и глагол стоят в настоящем времени. Обетование это обещание дара, а не приказ, и это слово родное для церковного русского языка, оно стоит в самом Символе веры и в Благовещенском ангельском слове, радуйся. Самый детский и тёплый, восемь счастьей или девять счастьей, потому что последние строки о гонимых большинство счётчиков считают за два блаженства. Все три сдвига идут в одну сторону, от приказа к дару, от амвона к сидящему, от юридической формулы к ребёнку, которому уже сказали, счастливы вы, уже.

Молитва и Символ как одна семья

Теперь посмотрите, что получилось, потому что здесь всё встаёт на свои места. Оба текста, молитва и Символ, в оригинале построены на одном и том же словаре, и словарь этот телесный, семейный, детский. Отец. Дитя. Рождение. Отпускание. Долги. Хлеб. Вода. Жизнь. Вставание. И каждое слово в оригинале живое, а каждое слово в переводах и в употреблении раз за разом превратилось в понятие. Молитва превратила пусть родится воля в да будет исполнена воля, а от этого Бог стал начальником, подписывающим распоряжения. Перевела отпустить в прости, а от этого потеряла аорист, потеряла отпущение долга как действие, потеряла взаимность, потеряла экономику без счёта. Перевела надсущностный в насущный и тем самым убила грядущий век в ежедневной еде. Символ веры перевёл веру в декларацию, а не в доверие. Перевёл воскресение и скрыл вставание. Перевёл Животворящего и почти потерял делателя живого, что прямо назвало Дух тем, Кто делает живым, против всех, кто делает мёртвым. Перевёл исходящего и вступил в грамматическое недоразумение, из которого выросло Филиокве и разрез Церкви вдоль. Перевёл соборную в вселенскую и потерял полноту, а только оставил географию. Перевёл оставление в прощение и почти потерял отпущение долга, то есть всю экономику без счёта. Перевёл жизнь будущего века в пассивное будущее и потерял наступающий век. И даже слово Аминь потеряло доверие и стало подписью под текстом, а не взглядом в глаза.

Но есть в этих двух текстах и одно целое, которое не переврано и не испорчено, а просто лежит под наносами. И молитва, и Символ есть описания одной семьи. В молитве мы говорим наш, нам, нам, нас. В Символе веры на соборном греческом стоит первое лицо множественного числа, веруем, исповедуем, чаем, а в богослужении это превращено в единственное число, верую, исповедую, чаю, и первоначальный текст соборной формулы использовал формы первого лица множественного числа. Оба главных текста христианства написаны во множественном числе, не в единственном. И это множественное число есть не грамматическая фигура, а семья. Мы. Отец наш. Наши долги. Наш хлеб. Наше крещение. Наше воскресение. И это семья и есть Церковь, единую святую соборную и апостольскую, не как глобальную организацию, а как полноту в каждой части, как семью, в которой есть хоть один отец и хоть один ребёнок. Церковь есть не территория, а соборная полнота, а если есть хотя бы один отец и хотя бы один ребёнок, то это и есть семья.

И теперь всё складывается. В молитве есть пять прошений, и все пять детски, потому что они просительные, а не приказные. В Символе веры есть двенадцать членов, и все они утвердительные, потому что они не прошение, а исповедание того, что уже есть. Молитва говорит то, чего просим. Символ говорит то, что есть. Молитва говорит, что хлеб надо дать сегодня. Символ говорит, что хлеб грядущего века уже есть. Молитва говорит, что долги надо отпустить. Символ говорит, что отпущение уже есть в крещении. Молитва говорит, что воля Отца пусть родится на земле. Символ говорит, что через Сына всё родилось, и от этого воля Отца может рождаться дальше, потому что рождение не заканчивается исполнением, оно продолжается, и это и есть всё то собирание, о котором говорено, время разбрасывать камни и время собирать камни, время производить и время рождать, время делать и время быть рождённым.

И в этом смысле молитва и Символ есть не два разных документа, а одна семья, описанная с двух сторон. Молитва есть голос ребёнка перед Отцом. Символ есть голос семьи перед миром. И потому оба в оригинале детски, семейны, телесны, экономически конкретны, а не духовно абстрактны. Превратный ум делает из молитвы набор инструкций, а из Символа набор формул. Оригинал делает из молитвы писк ребёнка, а из Символа исповедание семьи. И потому перевод обязан быть детским, а не взрослым. Перевод обязан говорить телом, хлебом, водой, рождением, отпущением, вставанием, животворением. И когда перевод становится взрослым, деловым, юридическим, философским, то превратный ум сидит в самом переводе, потому что он и есть взрослый, а дитя не переводится, дитя слышится.

И последняя вещь, ради которой всё это стоит. В оригинале молитвы восемь глаголов, и все восемь говорят не о том, что мы делаем, а о том, что происходит по воле Отца. Все восемь страдательного или пассивного повелительного. Все восемь говорят не о наших усилиях, а о том, что делает Отец. И потому молитва Отче наш в оригинале не есть программа деятельности. Молитва есть позволение Отцу делать то, что Он делает, потому что ребёнок не приказывает отцу. Ребёнок тянется. Ребёнок просит. Ребёнок открывает пространство, в котором Отец может быть Отцом. А Символ веры есть не набор догматов, а рассказ о рождении. О рождении Сына от Отца. О рождении Церкви от Духа. О рождении человека в крещении, во отпущении, во вставании. Символ веры есть рассказ о том, что всё в этой истории живое, рождённое, рождающееся, животворящее, наступающее. Ничего не сделано. Всё родилось. И потому превратный ум, который всю свою историю превращал живое в мёртвое, рождённое в сделанное, семью в учредение, встречу в каталог, снова проигрывает в этих двух текстах, потому что в них нет ни одного слова, которое говорит о производстве. В них есть только рождение. И потому эти два текста и есть живой камень, и потому они и есть хлеб, и потому они и есть дверь, которую никто не затворит, потому что Отец, Который в них открывается, рождает, а не производит, отпускает, а не держит, живит, а не убивает, восставляет, а не сокрушает, и слово Аминь, истину, так, есть слово ребёнка, который сказал Отцу, что верит. Аминь.

Заключение

Если свести весь этот документ к одной мысли, то она простая и проверяемая каждым. Превратный ум берёт живое и сохраняет его форму, а содержание убирает, и так получается мёртвая форма, которая выглядит как оригинал, а не даёт того, что даёт оригинал. Проверка всегда одна, спросить не что это за форма, а живое ли за ней, встречается ли за ней кто-то, Отец есть или нет. Отец никогда не подменяет живое мёртвым, Сатана всегда предлагает мёртвое под видом живого, и различить их можно только одним способом, вкусить, потому что живой камень входит внутрь принимающего и становится водой и хлебом, а мёртвый остаётся снаружи, сколько его ни держи. Религия наращивает стену, христианство открывает дверь. Блаженства в оригинале не приказы, а обетования счастья, и вся их лестница есть портрет дитяти перед Отцом, пустая рука, открытые слёзы, объезженная сила, голод без расчёта, милость без счёта, прозрачность без мути, мир, который делают руками, имя, которое произносит Отец, радость посреди гонения. Обещания побеждающему это те же обетования на другой горе, еда, имя, одежда, наследство, колени, всё, что ребёнок получает не потому, что заслужил, а потому, что у него есть Отец. И побеждающий в оригинале стоит в настоящем времени, он побеждает тем, что встаёт, как встаёт ребёнок, который учится ходить. Молитва Господня и Символ веры в оригинале написаны во множественном числе и построены на одном словаре рождений и отпусканий, они есть голос ребёнка перед Отцом и голос семьи перед миром, и в них нет ни одного слова о производстве, там есть только рождение. А потому итог всей цепи звучит так, Бог сходит, а не человек карабкается, тело есть храм, а не темница, закон написан на сердце и исполняется любовью, а не внешним принуждением, дети Божьи не нуждаются в надзирателе, потому что у них есть Отец, и блаженство есть не награда за подвиг, а данность ребёнка в доме Отца, где всё уже стоит на столе до его прихода. Аминь.