Когда мы сможем вновь любить

Бердянск. Третья дамба. Нависающий над узкой полосой пляжа обрыв дышит в затылок заблудившимися в его глиняных трещинах сквозняками. Свинцовое с фиолетовым отливом небо провисло настолько низко, что мы идем, касаясь его влажного брюха. Пустынный пляж уводит во влажный туман, сквозь который чернеют остовы ржавых посудин — забытые металлические скелеты, навсегда вросшие в камни.
Запах моря — тяжелый, соленый — вяжет горло, не давая выдохнуть. Белые барашки пены вгрызаются в ракушняк, стягивая берег в пучину, но берег незыблем, он отдает себя по частям, а чайки режут фиолетовый кисель истошными криками.
Мы идем рядом и молчим. Наше молчание плотнее песка. Это молчание о городах за нашей спиной, где вместо людей бродят обесточенные тени, а единственным доступным наслаждением осталась тишина. Там, между разрушенными кварталами, бродит гибридным привидением война.
— Ты слышал про того хирурга? — тихо говорит она, не поворачивая головы. — Он сегодня опять весь день пилил ноги. Грибники в лесополосе набрали урожай минных осколков.
— Слышал, — ответил я, глядя, как волна смывает наши следы. — А у шоссе так и ржавеют танки. Выгоревшие, черные, как мертвые навозные жуки в пыли. Наш мир разорвали напополам! Нас разорвали, ты понимаешь?
Она останавливается у самого уреза ледяной воды. Ветер натягивает её куртку, превращая фигуру в упругий парус.
— И ведь те, кто остался в том счастливом «до», и те, кто проснулся в этом рубленом анонсами и заголовками «после», до сих пор продолжают суетиться, — её голос подхватывает низкий гул моря. — Наверху делят свой липкий гешефт, а мы пытаемся склеить силикатным клеем разбитую чашку...
Она резко оборачивается. В её глазах — отражение свинцового прибоя и фиолетовых туч. Ветер швыряет в лица белые брызги, смешивая соль моря с солью на щеках.
— Скажи мне... — её губы дрожат от ледяной мороси. — Когда все эти тени растают? Когда мы перестанем собирать осколки? Скажи, когда мы сможем вновь любить?