Глава 36. Не так поняли

Координата «НЕ ТАК ПОНЯЛИ» оказалась самым населённым местом за всё путешествие.

Мы ещё не успели приземлиться, а к «Глаголу» уже тянулась очередь.

Люди держали в руках таблички.

Я НЕ ЭТО ИМЕЛ В ВИДУ.

ВЫ МЕНЯ НЕПРАВИЛЬНО ПОНЯЛИ.

Я ГОВОРИЛ СОВСЕМ О ДРУГОМ.

ВЫ ВЫРВАЛИ ИЗ КОНТЕКСТА.

ЭТО БЫЛА ИРОНИЯ.

ЭТО НЕ ЛИРИЧЕСКИЙ ГЕРОЙ, А Я.

ЭТО ЛИРИЧЕСКИЙ ГЕРОЙ, А НЕ Я.

Последняя пара мне особенно понравилась.

— Похоже, работать будем долго, — сказал капитан.

— Здесь можно отдельный том написать.

Муза посмотрела на очередь.

— А можно ничего не писать. Просто послушать.

Мальчишка уже успел взять чужую табличку.

Я НЕ ТАК СКАЗАЛ.

— Положи.

— Почему?

— Потому что это, скорее всего, правда.

Мы вышли наружу.

Первой стояла Авдотья Стасина.

Я сразу вспомнил её короткий ответ на мою рецензию к «Тайне века»:

«Очень приятно, что оно понято правильно».

Когда я впервые прочитал эту фразу, она показалась простой благодарностью.

Теперь увидел в ней целую проблему.

Если бывает «понято правильно», значит, возможно и «понято неправильно».

— Вот, — сказал мальчишка. — Наконец-то есть правильный ответ.

— Не спеши.

— Но автор же сказала.

— Она сказала, что моё понимание совпало с её замыслом.

— А это не одно и то же?

— Не всегда.

Муза подошла ближе.

— Объясняй.

Я вздохнул.

Допустим, автор написал стихотворение о расставании.

Читатель увидел в нём страх старения.

Автор говорит:

— Я об этом вообще не думал.

Значит ли это, что читатель ошибся?

Иногда да.

Если в тексте ничего такого нет.

А иногда нет.

Потому что текст действительно мог дать основание для такого прочтения.

То есть есть по крайней мере три разных вещи.

Что автор хотел сказать.

Что реально написал.

Что прочитал читатель.

Иногда они совпадают.

Иногда расходятся.

— А кто главный? — спросил мальчишка.

— Текст.

Муза подняла бровь.

— Смело.

— Сейчас объясню.

Автор имеет особое знание о замысле.

Читатель имеет особое знание о собственном восприятии.

А текст — это то место, где они могут проверить друг друга.

Если читатель утверждает:

«Здесь герой ненавидит море»,

а в стихотворении герой говорит, что море его спасает, — проблема у читателя.

Если автор утверждает:

«Я прекрасно передал нежность»,

а половина текста звучит как угроза, — возможно, проблема уже у автора.

То есть автор не абсолютный хозяин эффекта.

А читатель не абсолютный хозяин смысла.

Оба связаны текстом.

— Как судьи? — спросил мальчишка.

— Скорее свидетели с разных сторон.

Капитан добавил:

— И каждый уверен, что видел лучше.

— Вот именно.

Мы пошли дальше.

Перед нами стояла Ольга Шиллер.

Её история была особенно полезной для этой планеты.

Сначала у меня был только текст.

Я написал рецензию.

Потом Ольга рассказала предысторию.

Долгую.

Десять лет любви, существовавшей в мечтах, надеждах, письмах, стихах, фотографиях, ежедневных приветствиях.

Без встреч.

Без телефонных разговоров.

Без видеосвязи.

После её рассказа стихотворение стало другим.

Не потому что изменилось хоть одно слово.

Изменилась информация вокруг него.

— Значит, первая рецензия была неправильной? — спросил мальчишка.

— Не обязательно.

— Но ты же тогда не знал всего.

— Читатель почти никогда не знает всего.

Вот это было важно.

Если для правильного понимания стихотворения обязательно знать всю биографию автора, текст становится зависимым от справки.

Но стихотворение должно уметь жить и без досье.

Дополнительная информация может расширить прочтение.

Иногда изменить.

Иногда даже разрушить красивую версию читателя.

Но это не означает, что первое чтение было бессмысленным.

Оно просто происходило с тем объёмом данных, который был доступен тогда.

Муза сказала:

— Значит, чтение тоже имеет дату.

Я вспомнил предыдущую главу.

— Да.

Сегодня прочитал одно.

Завтра узнал факт.

Через год пережил похожее.

Через десять лет вернулся к стихотворению.

И это уже четыре прочтения.

Текст тот же.

Читатель — нет.

Информация — тоже нет.

На площади стояла машина.

Над ней:

ПРОВЕРКА ПОНИМАНИЯ

— Наконец-то! — обрадовался мальчишка. — Сейчас всё узнаем.

Он сунул внутрь лист.

Машина зажужжала.

На экране появилось:

ЧИТАТЕЛЬ СЧИТАЕТ, ЧТО СТИХОТВОРЕНИЕ О ЛЮБВИ.

Потом:

АВТОР СЧИТАЕТ, ЧТО СТИХОТВОРЕНИЕ О СВОБОДЕ.

Потом:

ТЕКСТ СОДЕРЖИТ ЛЮБОВЬ, ПОТЕРЮ, ДОРОГУ И ОТКРЫТОЕ ОКНО.

И внизу:

РЕЗУЛЬТАТ: НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ ДЛЯ ССОРЫ.

Я рассмеялся.

— Отличная машина.

Мальчишка нахмурился.

— А я хотел узнать, кто прав.

— Вот поэтому она хорошая.

Следующий человек спорил с собственным читателем.

— Вы всё поняли наоборот.

— Но у вас прямо написано...

— Это метафора.

— А я понял буквально.

— Нельзя же так.

Я слушал и думал: а ведь это один из самых частых конфликтов в литературе.

Автор хочет свободы образа.

Но требует точности прочтения.

Читатель хочет свободы прочтения.

Но требует ясности текста.

И оба иногда хотят больше свободы себе, чем другому.

— Как это исправить? — спросил мальчишка.

— Никак.

— Почему?

— Можно только разговаривать.

Вот тут и пригодилась наша старая формула.

Встреча.

Отклик.

Понимание.

Обмен.

Изменение.

Улучшение.

Если читатель написал, что увидел, автор может ответить:

— Я имел в виду другое.

И это не приказ.

Это новая информация.

Читатель может сказать:

— Интересно. Но вот эти строки привели меня сюда.

И тогда автор уже видит собственный текст чужими глазами.

Это и есть обмен.

Не:

кто победил.

А:

что каждый теперь знает больше.

Мы подошли к следующей станции.

Там сидела Ирина Горст.

Когда-то она предложила правку к стихотворению.

Очень конкретно.

Даже сама написала возможный вариант четверостишия.

Потом призналась, что «посамовольничала немного».

А после моего ответа обрадовалась, что я не обиделся.

Я тогда написал:

«Обижаться сейчас не выгодно, т.к. за это не платят.)»

Мальчишка засмеялся.

— Хорошо сказал.

— Практично.

Но теперь я увидел в этой истории другое.

Ирина заметила недостаток в чужом тексте.

А потом сказала, что у неё самой тоже есть слабые места, только она не всегда понимает, как их исправить.

Вот это было почти идеальной моделью читателя.

Чужое иногда видно лучше собственного.

— Почему? — спросил мальчишка.

— Потому что к своему привык.

Как человек не замечает запах собственного дома.

Как перестаёт слышать шум холодильника.

Как может десять раз прочитать опечатку и не увидеть её.

Автор знает, что хотел написать.

Поэтому мозг часто подставляет нужное вместо того, что действительно стоит на странице.

Читатель этого замысла не знает.

Он получает только результат.

Иногда поэтому видит точнее.

— Значит, читатель умнее автора? — спросил мальчишка.

— В конкретном месте — может быть.

— А автор?

— В другом.

— Опять никто не победил.

— Какая у тебя страсть к соревнованиям.

Муза улыбнулась.

— Потому что людям проще понять мир, если есть победитель.

Но литература часто устроена иначе.

Можно читать одно стихотворение десятью способами.

И несколько прочтений будут обоснованными одновременно.

Не потому что смысла нет.

А потому что смысл многослойный.

Как дом с несколькими окнами.

Из одного видно реку.

Из другого — двор.

Из третьего — соседний дом.

Все смотрят из одного здания.

Но видят разное.

— А если один говорит, что из окна видно море, которого там нет?

— Тогда он, скорее всего, уже смотрит не из этого дома.

Вот граница.

Свобода прочтения не означает отсутствие текста.

Можно придумать красивую интерпретацию, которая вообще ничем не поддерживается.

Тогда это уже не чтение произведения.

Это собственное произведение читателя.

Возможно, хорошее.

Но другое.

На земле появилась линия.

Слева:

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ.

Справа:

ФАНТАЗИЯ ЧИТАТЕЛЯ.

— Где граница? — спросил мальчишка.

— Двигайся.

— Куда?

— К тексту.

Он сделал шаг.

Линия сдвинулась.

— Опять?

— Ищи подтверждения.

Так мы и проверяем.

Какие слова?

Какие образы?

Какие повторения?

Какие связи?

Если версия держится на тексте — она имеет право жить.

Если держится только на желании читателя — это уже другой случай.

— А автор может неправильно понять свой текст? — спросил мальчишка.

Я посмотрел на Музу.

Она улыбалась.

Вот до чего мы дошли.

— Может не увидеть всего, что в нём получилось.

— Это да или нет?

— Да.

— Хорошо.

— Только не радуйся слишком.

Автор всё равно знает вещи, которых читатель знать не может.

Что было первым импульсом.

Почему выбрано это слово.

Какая строка появилась раньше.

Что вычёркивалось.

Кому посвящено.

Что он сознательно прятал.

А иногда и то, что сознательно не хотел сообщать.

Но результат после публикации уже существует отдельно от намерения.

Я вспомнил Светлану Зубову.

Рецензии помогли ей лучше понять собственные стихи.

Разве это не прямое доказательство того, что автор иногда узнаёт что-то о своём тексте от читателя?

Не потому что читатель стал автором.

Потому что появился второй взгляд.

Мальчишка вдруг спросил:

— А если автор говорит: «Вы поняли не так», надо спорить?

— Не обязательно.

— А что сказать?

— «Расскажите, как вы это видите».

— И всё?

— С этого может начаться самое интересное.

Вот где рецензия превращается в разговор.

Не в оценку.

Не в экзамен.

В исследование.

Я увидел ещё одну табличку:

ПОНЯТЬ НЕ ТАК — НЕ ВСЕГДА ОШИБКА.

А рядом вторую:

НО НЕ ВСЯКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ РАВНОЦЕННА.

Я прочитал обе.

— Отлично.

Капитан подошёл.

— То есть вы опять построили систему, где всё зависит от обстоятельств?

— От текста.

— Почти то же самое.

Мы двинулись дальше.

Последняя площадка была пустой.

Посреди стояло только кресло.

На нём лежал мой текст.

Без названия.

Я сел.

Начал читать.

Через минуту рядом появился второй я.

— Это о страхе, — сказал он.

— Нет. О свободе.

Появился третий.

— Вообще-то это о старении.

Четвёртый:

— О любви.

Пятый:

— О власти.

Шестой:

— О человеке, который просто хочет, чтобы его услышали.

Я встал.

— Хватит.

Муза засмеялась.

— Почему?

— Потому что это уже невозможно.

— Добро пожаловать в читательскую аудиторию.

И тут я понял простую вещь.

Как только публикуешь текст, ты теряешь возможность сопровождать каждого читателя.

Нельзя стоять у него за плечом и объяснять:

— Здесь смейся.

— Здесь я говорю не о себе.

— Это символ.

— Это не символ.

— Здесь не надо искать второй смысл.

— А здесь надо.

Текст остаётся один.

Читатель — один.

И между ними происходит то, что произойдёт.

Автор может потом узнать результат.

Если читатель ответит.

Но контролировать его заранее невозможно.

— Тогда зачем стараться быть понятным? — спросил мальчишка.

— Чтобы увеличить вероятность нужной передачи.

— Но гарантии нет?

— Нет.

— Никогда?

Я посмотрел на него.

— Даже фраза «закрой дверь» иногда заканчивается вопросом: «Какую?»

Капитан кивнул:

— Особенно если дверей двадцать семь.

Мы засмеялись.

И вдруг вся планета начала дрожать.

На экране «Глагола» появилась тревога:

ОБНАРУЖЕНО СООБЩЕНИЕ.

АДРЕСАТ ПОНЯЛ ЕГО ИДЕАЛЬНО.

— И что плохого? — спросил я.

Следующая строка:

НО АВТОР ЭТОГО НЕ ИМЕЛ В ВИДУ.

Мы замолчали.

Мальчишка первым спросил:

— Так кто тогда ошибся?

Экран не ответил.

Вместо этого появилась новая координата:

СЛУЧАЙНЫЙ СМЫСЛ

Муза посмотрела на меня.

— Вот теперь будет интересно.

— Почему?

— Потому что иногда автор создаёт не то, что собирался.

— Ошибку?

— Не обязательно.

— А что?

Она улыбнулась.

— Иногда — находку.

«Глагол» начал набирать высоту.

Внизу оставались авторы, читатели и их бесконечные споры о том, кто кого понял правильно.

А я думал о другом.

Наверное, настоящее понимание начинается не тогда, когда двое обязательно видят одно и то же.

А тогда, когда каждый достаточно точно сообщает другому, что именно он увидел.

Сергей Бухдрукер