Глава 32. Сколько людей помещается в одном поэте

Координата «ОДИН И ТОТ ЖЕ ЧЕЛОВЕК» оказалась зеркальным городом.

Не в переносном смысле.

Там действительно всё было из зеркал.

Дома.

Фонари.

Остановки.

Даже скамейки.

Я вышел из «Глагола» и сразу увидел себя раз двадцать.

В одном зеркале — серьёзный.

В другом — сердитый.

В третьем почему-то моложе.

В четвёртом выглядел так, будто только что сказал глупость и ещё не понял этого.

— Мне уже не нравится эта планета, — сказал я.

— Почему? — спросила Муза.

— Слишком много меня.

— А мне кажется, наконец достаточно.

Мальчишка бегал между отражениями и показывал пальцем.

— Сергей, смотри! Здесь ты писатель.

— Здесь поэт.

— Здесь рецензент.

— Здесь человек, который спорит.

— Здесь человек, который устал.

— Здесь вообще какой-то дядька.

— Последнее особенно точно, — сказал капитан.

Я решил не реагировать.

На центральной площади стоял Александр Виленский.

Вернее, сначала я увидел одну его версию.

Шумную.

Хулиганскую.

С прибаутками.

Гротеском.

Намеренной грубоватостью.

Странными афоризмами.

Самоиронией.

Такой авторской страницей, которая ещё до стихов как будто предупреждает:

если вы пришли за благоговением, вы ошиблись дверью.

А потом я вспомнил его «Исход».

И всё изменилось.

Там был другой голос.

Ночная улица.

Туман.

Пустота.

Луна.

Попытка уйти от суеты.

Не балаган.

Не шутка.

Не карикатура.

Тихий человек, которому нужно место, где никто не трогает душу.

— Это точно один автор? — спросил мальчишка.

— Точно.

— А какой настоящий?

Я уже хотел ответить.

Потом остановился.

Вот она, ловушка.

Мы постоянно ищем «настоящего» человека так, будто все остальные его состояния — маски.

Смеётся — маска.

Сердится — маска.

Шутит — маска.

Молчит — маска.

Пишет нежно — маска.

Пишет грубо — маска.

И где-то под всем этим якобы должен сидеть один окончательный человек.

Как паспортная фотография души.

Но почему?

Может быть, все они настоящие.

— Даже если противоречат друг другу? — спросил мальчишка.

— Люди именно так и устроены.

— Плохо устроены.

— Зато интересно.

Мы прошли к следующему зеркалу.

Там был Адымов.

У него уже сами названия сборников играли словами.

«ЧелоВечность».

«НаблюДАя».

«Вой-на».

«ХолоДАло».

Он как будто разбирал слова на детали и собирал заново.

А в стихотворении «Дантес, Сальери и Иуда» уже был совсем другой регистр.

Не языковая шутка.

А большой ряд культурных символов.

Зависть.

Творчество.

Предательство.

Судьба художника.

История как повторяющийся сюжет.

— Значит, один человек может играть и быть серьёзным одновременно? — спросил мальчишка.

— Не одновременно.

Муза поправила:

— Почему не одновременно?

Я посмотрел на неё.

Да.

В этом как раз одна из особенностей хорошей иронии.

Человек может шутить и одновременно сообщать серьёзную вещь.

Иногда потому и шутит, что иначе говорить слишком тяжело.

Юмор не всегда отменяет боль.

Порой обслуживает её.

Как хороший официант.

Приносит на стол аккуратно, чтобы не расплескать.

— Красиво, — сказал капитан.

— Запиши.

— Уже.

Дальше стояла Татьяна Кофанова-Захарова.

Я привык думать о ней как о человеке, который умеет разбирать строки.

Считать слоги.

Слышать ударения.

Показывать техническое место.

То есть почти редактор.

Но потом она написала мне:

«О, Сергей! Вы возвращаете меня к жизни!»

И стало видно другое.

За критиком был человек, который боялся обидеть.

Который почти решил замолчать.

Которому мой нормальный ответ оказался важнее, чем я ожидал.

И я снова поймал себя на привычке.

Мы быстро присваиваем человеку роль.

Этот — строгий.

Этот — смешной.

Этот — сентиментальный.

Этот — умный.

Этот — странный.

Этот — неприятный.

А потом удивляемся, когда он выходит за пределы нашего ярлыка.

— Значит, ярлыки плохие? — спросил мальчишка.

— Удобные.

— Это не ответ.

— Они полезны для быстрого ориентирования и вредны, если принять их за человека целиком.

— А поэт?

— С поэтами особенно опасно.

— Почему?

— Потому что у нас есть тексты.

— И что?

— И мы начинаем думать, что тексты всё объяснили.

Вот здесь город зеркал стал темнее.

На стенах появились надписи:

АВТОР ПИШЕТ О СМЕРТИ.

Значит, мрачный.

АВТОР ПИШЕТ О ЛЮБВИ.

Значит, влюблён.

АВТОР ПИШЕТ О ВЕРЕ.

Значит, верующий именно так, как говорит герой.

АВТОР ПИШЕТ ГРУБО.

Значит, грубый человек.

АВТОР ПИШЕТ ОДИНОКО.

Значит, одинок.

Я уже знал, что это опасная дорожка.

Текст говорит.

Но не всегда о биографии.

Стиль показывает что-то.

Но не всё.

Даже сотня стихотворений не равна человеку целиком.

— А что тогда можно узнать об авторе по стихам? — спросил мальчишка.

— Что он умеет писать эти стихи.

— И всё?

— Не всё. Но это единственное, в чём можно быть абсолютно уверенным.

Муза улыбнулась.

— Осторожно, Сергей. Ты становишься аккуратным.

— Возраст.

— Или предыдущие главы.

Мы подошли к ещё одному зеркалу.

Там был я.

Сначала тот, кто пишет любовное стихотворение.

Потом тот, кто разбирает чужой ритм.

Потом тот, кто пишет книгу.

Потом тот, кто отвечает человеку шуткой.

Потом тот, кто может долго рассуждать о понимании.

Потом тот, кто иногда хочет просто сказать:

«Хорошее стихотворение. Спасибо».

Мальчишка смотрел внимательно.

— А какой из них ты?

— Все.

— Одновременно?

— Наверное.

— Но один же может спорить с другим.

— Постоянно.

— Тогда как ты принимаешь решения?

Я посмотрел на него.

Вот это был уже не литературный вопрос.

Внутри одного человека действительно могут жить разные голоса.

Один хочет рискнуть.

Другой — осторожничать.

Один простить.

Другой — напомнить.

Один начать новое.

Другой — закончить старое.

Один говорит:

напиши резко.

Другой:

не обижай.

Третий:

вообще не отвечай.

И в какой-то момент один из них получает право действовать.

Потом остальные обсуждают последствия.

— Это уже похоже на собрание, — сказал капитан.

— Именно.

— Кто председатель?

Я задумался.

— Иногда никто.

— Вот поэтому у людей столько проблем.

Мы засмеялись.

Но мысль осталась.

Может быть, зрелость — это не когда внутри остаётся один голос.

А когда человек умеет услышать несколько и всё-таки принять решение.

Не уничтожить противоречия.

Управлять ими.

Поэт, возможно, просто лучше слышит внутренний хор.

И иногда превращает его в текст.

— Тогда стихотворение может быть спором автора с самим собой? — спросил мальчишка.

— Конечно.

— Даже если написано одним голосом?

— Особенно тогда.

На площади появилось новое зеркало.

Оно было треснуто.

На одной половине — улыбающийся человек.

На другой — усталый.

Между ними трещина.

Я вспомнил Александра Вокинреча.

Его мысли о том, что стихи, чувства, мысли стираются.

Что приходится ковыряться в дырявой памяти.

И его стихотворение с вопросом:

нужен ли я ещё кому-то?

Может быть, ещё одна особенность поэзии в том, что она позволяет разным версиям одного человека оставить след.

Сегодня ты пишешь:

«Я всё могу».

Через год:

«Я ничего не знаю».

Ещё через десять лет открываешь оба текста и понимаешь:

оба были честными.

В своё время.

— Тогда истина меняется? — спросил мальчишка.

— Состояние меняется.

— А человек?

— Тоже.

— Тогда это всё ещё один человек?

Я посмотрел на свои отражения.

Очень хороший вопрос.

Что делает человека тем же самым?

Имя?

Тело?

Память?

Характер?

История?

Другие люди, которые узнают тебя?

Если через тридцать лет ты думаешь иначе, выглядишь иначе, хочешь другого — почему всё ещё говоришь «я»?

Может быть, потому что мы умеем связывать свои версии в одну историю.

Вот здесь литература снова вмешивалась.

Старые тексты помогают видеть непрерывность.

Даже если человек сильно изменился, остаётся маршрут.

Вот здесь был я.

Потом здесь.

Потом здесь.

Не один неподвижный портрет.

Траектория.

— Значит, человек — это не точка? — спросил мальчишка.

— Скорее линия.

— А поэт?

— Линия, которая оставляет подписи по дороге.

Муза кивнула.

Мне понравилось.

Мы пошли дальше.

В последнем зале не было зеркал.

Только сцена.

На ней лежали разные маски.

Комическая.

Трагическая.

Строгая.

Глупая.

Влюблённая.

Циничная.

Молчаливая.

Мальчишка взял одну.

— Значит, всё-таки маски?

— Иногда.

— А как узнать, где маска, а где человек?

Я хотел дать умный ответ.

Не получилось.

Потому что маска тоже может быть частью человека.

Юмор — маска, но человек действительно умеет смеяться.

Строгость — маска, но человек действительно может быть строгим.

Нежность — маска, но человек действительно способен любить.

И иногда маска показывает не меньше, чем лицо.

Просто не всё.

— Тогда нельзя судить человека по одному тексту? — спросил мальчишка.

— Вот это точно.

— По десяти?

— Осторожнее.

— По сотне?

— Всё равно не целиком.

— Тогда вообще никак?

— Можно узнавать.

— А закончить?

— Наверное, нет.

Вот и ответ.

Человек не произведение, которое однажды прочитал и понял.

Он постоянно дописывается.

Сегодняшняя глава не отменяет вчерашнюю.

Но меняет её значение.

Как и в книге.

Я вдруг вспомнил читателей, которые входили в роман с двадцать третьей главы.

Может быть, с людьми происходит так же.

Мы встречаем человека с тридцать второй.

Потом узнаём пятую.

Потом восемнадцатую.

А первая иногда вообще остаётся неизвестной.

И всё равно говорим:

«Я его знаю».

На панели «Глагола» загорелась новая координата.

Капитан прочитал:

«ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПРИДУМАЛ СЕБЯ».

Я замер.

Это название уже однажды почти появлялось.

После главы о голосе без паспорта.

Тогда я его удалил.

Мне показалось слишком рано.

Теперь оно вернулось.

— Похоже, дождалось, — сказала Муза.

— Чего?

— Пока ты поймёшь, что человек не просто обнаруживает себя.

— А что ещё?

— Иногда строит.

Мальчишка уже бежал к «Глаголу».

— А можно себя придумать кем угодно?

— Нет, — сказал я.

— Почему?

Я посмотрел на зеркальный город.

На десятки настоящих и возможных версий одного человека.

— Потому что реальность всё равно проверит конструкцию.

Капитан запустил двигатели.

Зеркала начали уменьшаться.

Моих отражений становилось всё меньше.

Двадцать.

Десять.

Пять.

Два.

Одно.

А потом исчезло и оно.

Остался только я.

По крайней мере, на эту минуту.

Сергей Бухдрукер