Глава 30. Поэт говорит на чужом языке

Утром я понял, что «Глагол» перестал меня понимать.

— Курс на следующую координату, — сказал я.

Корабль молчал.

— Я сказал: курс на следующую координату.

На панели появилась надпись:

N;o compreendo.

— Очень смешно.

Следом:

No entiendo.

Потом:

Не разумею.

— Муза!

Она вошла в рубку с таким видом, будто всё было нормально.

— Что случилось?

— Корабль решил стать полиглотом.

— Давно пора.

— Он меня не понимает.

— Значит, ты теперь читатель.

— В каком смысле?

— В прямом. Тебе дали текст, а язык тебе не принадлежит.

Мальчишка уже сидел у панели и нажимал кнопки.

— Не трогай!

— Почему?

— Потому что мы можем улететь неизвестно куда.

— А сейчас мы знаем куда?

Я посмотрел на координату.

На экране было:

ПОЭТ ГОВОРИТ НА ЧУЖОМ ЯЗЫКЕ

— Хорошо. Почти знаем.

Первым нас встретил Алег7.

Его страница и без того выглядела как маленький пограничный пункт.

Здравствуйте.

Estimado Lector.

Caro Leitor.

Русский.

Испанский.

Португальский.

Один и тот же жест — приветствие.

Но разный звук.

Разный ритм.

Разная культурная дистанция.

Я вспомнил его стихотворение на португальском, которое начиналось парадоксально: иногда нужно говорить ясно, но объяснять запутанно.

Мне понравилось это ещё тогда.

Потому что в общении именно так и бывает.

Слова могут быть простыми.

А понимание — нет.

Человек слышит фразу.

Но приносит в неё свой опыт.

Свои ожидания.

Свою тревогу.

Свои готовые мнения.

Информация ещё не дошла, а интерпретация уже ждёт её у двери.

— Это как у нас? — спросил мальчишка.

— Где?

— Ты говоришь одно, а я понимаю другое.

— У нас это особенно часто.

— Значит, я полиглот?

— Нет. Ты ребёнок.

Муза усмехнулась.

— Разница не всегда заметна.

Мы пошли дальше.

На дороге висели указатели.

Каждый был написан на трёх языках.

Но странность была в другом.

Я понимал слово — и не всегда понимал оттенок.

Например, любовь.

Любовь.

Amor.

Amor.

На бумаге почти одинаково.

Но за каждым словом — не только словарь.

Песни.

Интонации.

Семья.

Религия.

Ругательства.

Ласка.

История.

То, как это слово произносила мать.

То, как его говорил любимый человек.

То, как оно звучало в старой песне.

— Значит, перевод невозможен? — спросил мальчишка.

— Если бы был невозможен, мы бы сейчас не разговаривали о переводе.

— Тогда возможен?

— Да.

— Полностью?

— Нет.

— Опять.

— Опять.

Перевод — странная работа.

Нужно передать то, что по определению не совпадает полностью.

Если бы всё совпадало, перевод был бы заменой одного набора слов другим.

Но тогда не понадобился бы переводчик.

Хватило бы таблицы.

Мы подошли к следующей станции.

Там стоял Александр Георгиевич Воробьёв.

Перед ним — английский текст Эмили Дикинсон.

Рядом — русский.

А между ними лежали словари.

Morn.

Receptacle.

Bode.

Он оставлял варианты значений прямо под переводом.

Мне это понравилось.

Читатель видел не только результат.

Он видел следы выбора.

— Почему он не выбрал молча? — спросил мальчишка.

— Потому что иногда важно показать, что слово имело несколько дорог.

— А переводчик выбрал одну?

— Да.

— Значит, остальные потерялись?

Я задумался.

Вот это и есть цена перевода.

Чтобы текст начал жить на другом языке, нужно выбрать.

Но каждый выбор закрывает соседние двери.

Если английское слово допускает два оттенка, русский перевод может потребовать один.

Можно попытаться сохранить двусмысленность.

Но не всегда.

Можно объяснить в примечании.

Но тогда стихотворение перестаёт быть только стихотворением.

Вокруг него появляется мастерская.

У Воробьёва эта мастерская была видна.

И это очень подходило к нашему путешествию.

Он как будто говорил:

вот текст.

Вот мой вариант.

А вот инструменты, которыми я пользовался.

Смотрите сами.

— Значит, переводчик не прячет швы? — спросил мальчишка.

— Хороший иногда и показывает.

— А хороший перевод должен быть незаметным?

— Не обязательно.

— Тогда какой хороший?

Я вздохнул.

— Тот, который даёт другому языку жить, не уничтожая исходный голос.

Муза посмотрела на меня.

— Это ты у Владимира Морозова подглядел.

— Не подглядел. Усвоил.

У Морозова была прекрасная формула про два голоса.

Хороший перевод должен позволить услышать оба.

Не один вместо другого.

Не переводчика, который полностью заслонил автора.

И не автора, пересаженного в чужой язык настолько буквально, что он перестал дышать.

Два голоса.

Вот тут и возник третий.

Я это уже чувствовал.

Автор.

Переводчик.

И то, что получилось между ними.

Не копия.

Не оригинал.

Отдельное произведение.

— Значит, переводчик тоже поэт? — спросил мальчишка.

— Если переводит поэзию — часто да.

— Почему «часто»?

— Потому что мало знать оба языка.

— А что ещё?

— Слышать.

— Что?

— Всё, что не написано в словаре.

Ритм.

Пауза.

Темп.

Неловкость.

Музыка.

Умышленная шероховатость.

Ирония.

Тишина.

Иногда — эпоха.

Мы пошли дальше.

Навстречу шёл Алекс Чернобай.

Русский язык.

Белорусский.

Переводы.

Любовные тексты.

Те же чувства, но другой голос.

Я попробовал мысленно произнести одну и ту же фразу сначала по-русски, потом по-белорусски.

Она не стала другой по смыслу.

Но стала другой по телу.

Другой звук.

Другая мягкость.

Другой ритм.

— Вот! — сказал мальчишка. — Значит, чувство меняется.

— Не обязательно чувство.

— А что?

— Способ, которым оно выходит наружу.

Это было важно.

Язык не просто переносит мысль.

Он участвует в её форме.

Человек может на одном языке говорить резко.

На другом — мягче.

На одном языке шутить легко.

На другом искать слова.

На одном — признаваться.

На другом — прятаться.

Не потому, что он стал другим человеком.

Но потому, что у каждого языка свои привычные дороги.

Я вспомнил вопрос, который уже возникал у нас:

остаётся ли поэт тем же человеком, когда пишет на другом языке?

Ответ оказался неприятно сложным.

Да.

И нет.

Тот же человек.

Но другие возможности.

Другие ограничения.

Другой тембр.

Другой запас ассоциаций.

Как музыкант, который пересел с фортепиано на гитару.

Мелодию можно узнать.

Но руки уже делают другое.

— Тогда билингв пишет двумя личностями? — спросил мальчишка.

— Нет.

— Двумя голосами?

— Возможно.

— А если тремя языками?

— Не начинай.

Муза засмеялась.

Мы вышли на площадь.

Посреди стояли два микрофона.

Я сразу узнал сцену из главы про перевод.

Один микрофон — оригинал.

Другой — перевод.

На полу лежали два листа с именами.

Я вспомнил рецензию Владимира Морозова.

Он увидел именно то, что я хотел показать:

два голоса.

И главную задачу хорошего перевода — не потерять ни один.

Теперь я смотрел на эти два микрофона иначе.

Раньше думал:

автор говорит.

Переводчик передаёт.

Теперь понял:

переводчик тоже говорит.

Но его задача странная.

Говорить так, чтобы слышали ещё и другого.

— Это как ведущий? — спросил мальчишка.

— Нет.

— Как актёр?

— Иногда.

— Как музыкант?

— Тоже.

— Как зеркало?

Муза кивнула.

— Только зеркало, которое неизбежно меняет свет.

Вот это было точно.

Любой перевод что-то меняет.

Вопрос не в том, меняет ли.

А в том, что именно.

И что сохраняет.

На стене появилась таблица.

СЛОВО — СОХРАНЕНО

РИТМ — ЧАСТИЧНО

РИФМА — ИЗМЕНЕНА

ОБРАЗ — СОХРАНЕН

ИНТОНАЦИЯ — ПОД ВОПРОСОМ

КУЛЬТУРНАЯ АССОЦИАЦИЯ — НЕ ПЕРЕНЕСЛАСЬ

— Плохой перевод? — спросил мальчишка.

— Не знаю.

— Но столько потерь.

— Иногда без потерь невозможно.

— Тогда как выбирать?

— Что важнее сохранить.

— Кто решает?

— Переводчик.

— Опять власть.

— И ответственность.

Вот это слово тоже постоянно возвращалось.

Переводчик принимает решения за чужой текст.

Очень деликатная власть.

Почти чужое имущество.

Можно сделать красивее.

Но имеешь ли право?

Можно исправить неровность.

Но вдруг она была намеренной?

Можно упростить.

Но тогда исчезнет плотность.

Можно сохранить буквально.

Но русский текст станет мёртвым.

Каждый вариант имеет цену.

Я вдруг подумал, что перевод вообще очень похож на общение.

Один человек говорит.

Другой принимает.

Потом пересказывает третьему.

И уже здесь начинается искажение.

Не злое.

Не обязательно ошибочное.

Просто человеческое.

Мы все немного переводчики.

Когда рассказываем чужую мысль.

Когда объясняем разговор.

Когда пересказываем книгу.

Когда говорим:

«Он имел в виду вот это».

Вот тут особенно опасно.

Потому что иногда мы уже не переводим.

А подменяем.

— Тогда надо всегда говорить дословно? — спросил мальчишка.

— Нет.

— Почему?

— Потому что дословность тоже может исказить.

Он вздохнул.

— У вас всё может исказить.

— Добро пожаловать в язык.

Капитан передал по связи:

— Возвращайтесь. У нас проблема.

— Какая?

— На панели три одинаковые команды.

— Какие?

— «Домой».

— И что?

— Они на разных языках.

Мы вернулись.

На экране:

Домой

Casa

Casa

Мальчишка засмеялся.

— Два одинаковых.

— Не совсем.

В одном языке casa — дом.

В другом — тоже.

Но звучание уже разное.

И даже одинаковое слово может жить в другой системе.

Я вдруг понял, что перевод иногда обманывает не различием, а сходством.

Нам кажется:

слово знакомо.

Значит, смысл тот же.

А потом оказывается — почти.

И это «почти» иногда важнее всего.

Муза подошла к панели.

— Куда нажмём?

— На русский.

— Почему?

— Я сейчас думаю по-русски.

— А если бы думал по-португальски?

— Нажал бы туда.

— Значит, язык — это дом?

Я посмотрел на слово.

— Один из домов.

— А поэт?

— Путешественник между комнатами.

— Слишком красиво.

— Запиши.

— Уже записала.

Мы дали команду.

Но «Глагол» не двинулся.

На экране появилась новая строка:

ПЕРЕВОД ВЫПОЛНЕН

Потом:

СМЫСЛ НЕ ГАРАНТИРУЕТСЯ

Капитан выругался.

Я рассмеялся.

Вот это и была вся глава.

Слова можно перевести.

Понимание — нет.

Его всё равно приходится строить заново.

Человек может прочитать идеальный перевод и ничего не понять.

А может знать язык плохо — и вдруг услышать главное.

То есть язык нужен.

Но недостаточен.

Как и текст.

Как и рецензия.

Как и ответ.

Понимание всегда происходит между.

Я посмотрел на мальчишку.

— Кажется, у нас снова появился ответ на главный вопрос.

— Чем поэт отличается?

— Да.

— Ну?

— Он умеет слышать, как смысл меняется, когда меняются слова.

Муза покачала головой.

— Слишком узко.

— Тогда шире.

Я подумал.

— Поэт внимательнее к тому, что теряется при передаче.

Она кивнула.

Вот это было лучше.

Потому что поэзия вообще живёт там, где обычной информации недостаточно.

Можно передать сообщение:

Я тебя люблю.

Информация понятна.

Но человек всё равно пишет сто стихотворений.

Зачем?

Потому что смысл не исчерпан сообщением.

Интонация.

Страх.

Надежда.

Память.

Желание.

Потеря.

То, как именно сказано.

Вот где начинается поэзия.

И вот почему перевод поэзии так труден.

Нужно передать не только то, что сказано.

Но и то, как оно существует.

На панели появилась новая координата:

НЕ СЛОВА

Капитан посмотрел на меня.

— Это ещё что?

Я пожал плечами.

— Похоже, следующий вопрос.

— Какой?

Я уже знал.

— Если смысл живёт не только в словах, то где ещё?

Мальчишка первым пристегнулся.

— Полетели.

«Глагол» развернулся.

А за нами остались три языка, два микрофона и один смысл, который так и не захотел жить только в словаре.

Сергей Бухдрукер