Глава 24. Автор, который не всё знал о своём

Автор, который не всё знал о своём стихотворении

Координата **«АВТОР НЕ ЗНАЕТ»** оказалась маленькой.

Настолько маленькой, что капитан сначала пролетел мимо.

— Где планета? — спросил я.

— Была.

— Где?

— Слева.

— Я ничего не видел.

— Вот поэтому и пролетели.

Развернулись.

Подлетели снова.

Теперь я заметил крошечную точку.

Ни океанов.

Ни гор.

Ни городов.

Только маленький дом.

На двери табличка:

**АВТОР.**

Я постучал.

Никто не ответил.

Открыл.

Внутри сидела Светлана Зубова.

Перед ней лежало собственное стихотворение.

Она читала его.

Потом ещё раз.

И ещё.

— Странно, — сказала она.

— Что?

— Будто не совсем моё.

Я хотел спросить, почему, но на столе уже лежало её реальное сообщение мне:

**«Сергей, спасибо большое за ваши замечательные рецензии, я очень тронута. Они даже помогли мне лучше понять свои стихи.»**

Я тогда ответил:

**«Мы ремесленники.)»**

Шутка.

Но сейчас она вдруг перестала быть шуткой.

— Как это вообще возможно? — спросил мальчишка. — Автор написал стихотворение и сам его не понял?

— Не обязательно не понял, — сказал я.

— А что тогда?

— Может быть, понял не всё.

Мальчишка нахмурился.

— Но он же автор.

— И что?

— Он сделал.

— Человек может сделать стол и не знать, сколько раз за ним потом будут признаваться в любви.

— Это другое.

— Почему?

Он не нашёлся.

Муза взяла стихотворение Светланы.

— Автор знает, откуда пришёл текст.

— Да.

— Знает, что чувствовал.

— Возможно.

— Знает, что хотел сказать.

— Иногда.

— А знает, что услышит другой человек?

Я покачал головой.

— Вот.

На стене появилась схема:

**ЗАМЫСЕЛ ; ТЕКСТ ; ЧИТАТЕЛЬ**

Я уже видел подобные.

Но тут между стрелками что-то мигнуло.

Появилась ещё одна:

**ЧИТАТЕЛЬ ; АВТОР**

— Этого раньше не было, — сказал я.

— Было, — сказала Муза. — Ты просто не замечал.

И тут дом начал расти.

Одна комната.

Вторая.

Третья.

В каждой сидел автор со своим текстом.

Кто-то перечитывал.

Кто-то спорил.

Кто-то исправлял.

Кто-то вообще смотрел на стихотворение так, будто увидел впервые.

Во второй комнате была Ольга Шиллер.

Я уже читал её стихи и когда-то написал рецензию.

Потом она ответила.

И произошло то, что меня всегда особенно интересовало.

Она рассказала то, чего в самом стихотворении не было.

За текстом стояла история.

Долгая.

Любовь в мечтах, надеждах, письмах.

Годы.

Фотографии.

Чужие стихи, которые присылались друг другу.

Посвящения.

То есть я сначала увидел произведение.

А потом автор приоткрыла дверь за произведение.

И текст изменился.

Физически — нет.

Ни одного слова в нём не прибавилось.

Но читать его после этого я уже не мог так, как раньше.

— Значит, биография объясняет стихотворение? — спросил мальчишка.

— Иногда помогает.

— Значит, надо всегда спрашивать автора, что с ним было?

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда литература превратится в следственное дело.

Капитан одобрительно кивнул.

— Наконец-то разумная мысль.

Я продолжил:

— Стихотворение должно уметь жить само. Но ответ автора может открыть слой, которого читатель не видел.

— А если автор расскажет что-то, чего в тексте вообще нет?

— Тогда это будет информация об авторе.

— Не о стихотворении?

— Не обязательно.

Муза улыбнулась.

— Начинаешь различать.

Это было важно.

Я уже однажды почти попался в ловушку:

прочитал лирическое «я» и захотел увидеть за ним паспорт настоящего человека.

Но стихотворение — не протокол.

И ответ автора — тоже не инструкция к единственно правильному чтению.

Он просто ещё один источник света.

Иногда направленный туда, куда читатель не смотрел.

В третьей комнате сидела Авдотья Стасина.

На столе лежала «Тайна века».

А рядом её ответ:

**«Очень приятно, что оно понято правильно.»**

Мальчишка обрадовался:

— Вот! Значит, всё-таки бывает правильно!

— Бывает совпадение с авторским замыслом.

— Это и есть правильно.

— Для замысла — да.

— А для текста?

Я замолчал.

Муза посмотрела на меня.

— Давай. Выкручивайся.

— Не буду.

Потому что тут действительно была проблема.

Если автор говорит:

**«Да, именно это я имел в виду»,**

это очень важное свидетельство.

Но означает ли оно, что только такое чтение допустимо?

Нет.

Текст после публикации уже вступает в отношения с другими людьми.

Он может вызвать ассоциацию, которой автор не планировал.

Может напомнить читателю событие, которого автор не переживал.

Может соединиться с чужой памятью.

И это не обязательно ошибка.

Но и бесконечной свободы нет.

Я уже знал.

Текст ставит границы.

Читатель не может честно обнаружить в нём всё что угодно.

Получалось странно:

**автор имеет особое право говорить о своём замысле, 
но не абсолютное право командовать всеми будущими прочтениями.**

— Это как ребёнок? — спросил мальчишка.

— В каком смысле?

— Родители знают, зачем его родили. Но потом он всё равно живёт сам.

Я посмотрел на Музу.

— Это ты ему сказала?

— Нет.

— Тогда я начинаю его опасаться.

Мы пошли дальше.

Дом уже превратился в настоящий лабиринт.

На каждой двери было написано:

**ЧТО АВТОР ХОТЕЛ СКАЗАТЬ?**

За одной дверью сидел человек и подробно объяснял стихотворение.

За другой — пожимал плечами.

За третьей — рассказывал совершенно другую историю.

За четвёртой — говорил:

— Не знаю. Просто пришло.

Я остановился.

Вот это было особенно интересно.

Поэты часто говорят:

**«Строка пришла».**

**«Стихотворение написалось само».**

**«Я только записал».**

Красиво.

Романтично.

Иногда даже похоже на правду по ощущению.

Но что это значит?

Что автор не участвовал?

Конечно, участвовал.

Он выбрал слово.

Или не выбрал первое.

Оставил строку.

Выбросил другую.

Опубликовал.

Назвал.

Поставил точку.

Даже если первоначальный импульс возник неожиданно, дальше начинается работа.

— Значит, Музы нет? — спросил мальчишка.

Муза резко повернулась.

— Осторожнее с формулировками.

— Я просто спросил.

— Спрашивай уважительно.

Я рассмеялся.

— Муза есть. Просто иногда она приносит сырьё.

— Я приношу вдохновение.

— А потом автор занимается производством.

— Слово «производство» мне не нравится.

— Мы ремесленники.

Она фыркнула.

И именно тут я снова вспомнил Светлану Зубову.

Её фраза была простой:

**рецензии помогли лучше понять свои стихи.**

Вот где находилась настоящая загадка.

Не в том, что автор чего-то «не знал».

А в том, что произведение может оказаться **больше первоначального сознательного замысла**.

Не мистически.

Совершенно по-человечески.

Мы ведь постоянно делаем вещи, последствия которых шире нашего намерения.

Говорим фразу и только по реакции другого понимаем, как она прозвучала.

Шутим — и вдруг обнаруживаем в шутке серьёзную мысль.

Рассказываем историю — и слушатель замечает повтор, которого мы сами не видели.

Пишем стихотворение — и чужой взгляд подсвечивает в нём связь между двумя образами.

— Значит, читатель может учить автора его собственному стихотворению? — спросил мальчишка.

— Иногда.

— Наглость.

— Иногда полезная.

В следующей комнате стояло зеркало.

На нём было написано:

**РЕЦЕНЗИЯ.**

Я подошёл.

Увидел себя.

— И что?

Муза встала рядом.

— Рецензия ведь тоже зеркало.

— Для автора?

— Да.

— Кривое?

— Часто.

— Тогда зачем оно нужно?

— Потому что своё лицо без зеркала ты вообще не увидишь.

Вот это было неприятно убедительно.

Можно спорить с отражением.

Можно сказать:

не такой я.

Свет плохой.

Зеркало плохое.

Угол не тот.

Но совсем без отражения остаётся только собственное ощущение себя.

А оно тоже не абсолютно.

Я подумал о тысячах рецензий на Стихи.ру.

«Прекрасно».

«Замечательно».

«Восхищён».

«Спасибо».

Добрые слова нужны.

Иногда человеку достаточно знать, что его услышали.

Но другая рецензия делает больше.

Она говорит:

**Вот что произошло со мной, когда я прочитал.**

И это уже данные.

Не истина.

Не приговор.

Но данные.

Автор получает возможность сравнить:

что хотел передать —

что передал —

что услышали.

В инженерии это называется обратной связью.

В литературе почему-то часто принимают за вторжение в личную жизнь.

— Потому что стихотворение иногда и есть личная жизнь, — сказала Муза.

Она снова оказалась права.

Когда человек показывает чертёж, можно спокойно сказать:

здесь ошибка.

Когда показывает стихотворение о боли, одно неловкое замечание может прозвучать как:

**твоя боль плохо оформлена.**

Поэтому критика требует не только слуха к строке.

Нужен ещё слух к человеку.

Я посмотрел на зеркало.

И вдруг оно заговорило.

Моим голосом.

— Сергей, а ты сам умеешь принимать то, что читатель увидел в твоём тексте?

— Конечно.

— Всегда?

— Почти.

— А если он понял не так?

— Объясню.

— А если его вариант интереснее твоего?

Я промолчал.

Зеркало повторило:

— Если его вариант интереснее твоего?

— Тогда…

Я не договорил.

Потому что ответ мне не понравился.

Автору приятно, когда его понимают.

Ещё приятнее — когда восхищаются.

Но что делать, если читатель приходит и говорит:

**«Я увидел в вашем тексте вот это».**

А ты вдруг понимаешь:

да.

Там действительно это есть.

Хотя я об этом не думал.

Кому теперь принадлежит находка?

Читателю?

Автору?

Тексту?

Мальчишка подошёл к зеркалу.

— А может, никому?

— Как это?

— Может, она появилась только потому, что они встретились.

Вот опять.

Этот ребёнок становился опасным.

На панели «Глагола» сработал сигнал.

Дом начал уменьшаться.

Комнаты складывались.

Двери исчезали.

Последним осталось зеркало.

На нём появилась надпись:

**АВТОР СОЗДАЛ ТЕКСТ.**

Потом ниже:

**ЧИТАТЕЛЬ СОЗДАЛ ПРОЧТЕНИЕ.**

И ещё ниже:

**КТО СОЗДАЛ СМЫСЛ?**

Я ждал ответа.

Экран мигнул.

Появилось:

**ТРЕБУЕТСЯ ВТОРОЙ УЧАСТНИК.**

Капитан включил двигатели.

— Куда теперь?

Я посмотрел на новую координату.

Она состояла из двух слов:

**ЧУЖАЯ ПАМЯТЬ.**

И сразу вспомнил стихотворение Александра Вокинреча.

Его слова о дырявой памяти.

О стихах, чувствах и мыслях, которые тоже забываются.

О попытке ловить эхо прошлого.

Мне вдруг стало интересно:

если автор способен забыть собственный текст,

а читатель его помнит —

**у кого тогда хранится произведение?**

«Глагол» развернулся.

Впереди уже поднимался какой-то старый берег.

И на нём кто-то пытался вспомнить то, что другой человек ещё не успел забыть.

**Сергей Бухдрукер**