Глава 23. Дверь, которая открылась со второго раза

У «Глагола» появилась дверь.

Ничего особенного, если не считать того, что вчера её не было.

Сегодня утром она стояла посреди коридора между рубкой и моей каютой.

Обычная деревянная дверь.

Ручка.

Замочная скважина.

Никакой надписи.

Я открыл.

За дверью была стена.

— Очень содержательно, — сказал я.

Закрыл.

Открыл снова.

Стена исчезла.

Теперь за дверью начиналась лестница.

— Муза!

Она выглянула из-за угла.

— Что?

— Иди сюда.

— Зачем?

— У нас опять что-то литературное.

Она подошла.

Я закрыл дверь.

Открыл.

За ней был сад.

— Вот видишь.

— Что?

— С первого раза была стена.

— Бывает.

— Со второго — лестница.

— Бывает.

— С третьего — сад.

— Сергей, ты же читаешь стихи.

— При чём здесь стихи?

Муза посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который уже почти понял, но решил сопротивляться из принципа.

Мальчишка прибежал босиком.

— Открывай ещё!

Я открыл.

Теперь там шёл дождь.

Прямо за порогом.

На полу лежал раскрытый зонт.

Над ним кружилась бабочка.

Я сразу вспомнил Абрамону.

Её «Зонт и Бабочка Бальмонта» я прочитал не один раз.

И не потому, что первое чтение было плохим.

Просто после первого осталось ощущение:

**я что-то видел, но не всё.**

Во второй раз стали связываться детали.

Зонт.

Бабочка.

Дождь.

Цветы.

Опасность.

Бальмонт.

Цикута.

Слова, которые сначала казались соседями, начали разговаривать друг с другом.

А под стихотворением была замечательная рецензия Натальи Шконды.

Она честно написала:

**стихотворение непростое для понимания. Прочитала несколько раз. Сложновато. Но читать хочется.**

Вот последнее было самым интересным.

Не:

**«Я всё поняла».**

Не:

**«Автор должен писать проще».**

А:

**«Сложно. Но хочется ещё».**

Абрамона ответила примерно так: лёгкие уже были, захотелось сложно-нежных.

Я тогда подумал:

вот ведь странность.

Обычно сложность считается препятствием.

Если дверь не открылась — плохая дверь.

Если инструкция непонятна — плохая инструкция.

Если дорога запутана — плохая дорога.

Но литература иногда работает наоборот.

Некоторые двери должны сопротивляться.

Мальчишка попытался пройти в дождливый сад.

Муза поймала его за воротник.

— Подожди.

— Почему?

— Первый закон сложного стихотворения.

— Какой?

— Не лезть туда, пока не уверен, что оттуда есть выход.

— А второй?

— Не верить людям, которые сразу уверены, что всё поняли.

Я усмехнулся.

— Это ты сейчас о ком?

— О человечестве.

Мы снова закрыли дверь.

— Давай проверим, — сказал я.

Открыл.

За дверью стояла комната.

Посреди комнаты — стол.

На столе — яблоко.

Красное.

Самое обычное.

— Ну? — спросил я.

— Яблоко, — сказал мальчишка.

— Отлично.

Муза подошла ближе.

— А если это память?

— Почему?

— Не знаю.

— А если любовь?

— Почему?

— Не знаю.

— А если кровь?

— Муза!

Она улыбнулась.

— Вот поэтому текст и должен сопротивляться.

Я понял, к чему она ведёт.

Если любое яблоко можно объявить чем угодно, чтение превращается в гадание.

Хорошая сложность не означает произвол.

Она всё равно оставляет следы.

Образ повторяется.

Связывается с другим.

Меняется.

Возвращается.

Противоречит.

Подсказывает.

То есть сложный текст — это не комната без света.

Скорее комната, где выключатели находятся в разных местах.

Один нашёл автор.

Другой — читатель.

Третий обнаруживается только после того, как включены первые два.

— А зачем всё это? — спросил капитан.

Он уже стоял за нами с кружкой.

— Что?

— Почему нельзя просто сказать?

Я хотел ответить красиво.

Муза опередила:

— Иногда можно.

— Тогда зачем сложно?

— Иногда человек не хочет сообщить мысль. Он хочет создать состояние.

Капитан отпил чай.

— А состояние нельзя сообщить просто?

— Иногда можно.

— Опять «иногда».

— Литература вообще плохо подходит людям, которые любят инструкции.

Я посмотрел на яблоко.

Наверное, дело было не только в сложности.

Дело было в **плотности**.

Одна строка может выполнять одну работу.

А может несколько.

Рассказывать.

Создавать картинку.

Отсылать к другому тексту.

Менять интонацию.

Прятать противоположный смысл.

Вызывать личную память читателя.

И тогда читать её приходится медленнее.

Я вспомнил Аимира.

Он писал, что при повторном чтении вдруг открываются новые вещи.

Причём сравнивал это с собственными песнями, которые в новой аранжировке начинают звучать иначе.

То есть мы снова вернулись туда же.

Повтор невозможен.

Второе чтение — уже не первое.

Но теперь возникал другой вопрос:

**а бывают ли тексты, для которых второе чтение не дополнение, а часть конструкции?**

Может быть, некоторые стихи и написаны так, чтобы не отдать всё сразу.

Как город.

В первый день турист видит площадь.

Во второй — улицы.

Через неделю узнаёт, где хороший хлеб.

Через год понимает, в каком дворе пахнет сиренью после дождя.

Город тот же.

Но доступ к нему разный.

— Значит, непонятный стих — хороший? — спросил мальчишка.

— Нет.

— Плохой?

— Тоже нет.

— А как узнать?

Вот тут стало трудно.

Можно написать бессмыслицу и объявить её глубиной.

Можно навалить символов и потребовать от читателя благоговения.

Можно так спрятать мысль, что даже автор потом не найдёт.

Сложность сама по себе ничего не доказывает.

Как и простота.

Четверостишие Александра Бергельсона иногда работает быстрее длинной поэмы.

Четыре строки.

Шутка.

Поворот.

И вдруг за шуткой стоит возраст, одиночество, память или смерть.

А у другого автора двадцать строк ведут тебя через целый лес символов.

Размер текста не равен размеру мира.

Сложность тоже.

Главный вопрос другой:

**есть ли за дверью что-нибудь, кроме следующей двери?**

Мальчишка задумался.

— А если мне нравится просто открывать двери?

— Тогда тоже хорошо.

— Даже если ничего не понимаю?

— Если тебе хочется продолжать — уже что-то происходит.

Муза подняла палец.

— Только не перепутай интерес с почтением.

— Это как?

— Не обязан восхищаться текстом только потому, что не понял его.

Вот это мне понравилось.

Иногда перед непонятным произведением человек автоматически решает:

**наверное, я недостаточно умён.**

А иногда всё наоборот:

текст действительно не сработал.

И читатель имеет право это признать.

Литература не экзамен.

Автор не экзаменатор.

Читатель не ученик, который обязан найти «правильный ответ».

Мы открыли дверь снова.

Теперь за ней стоял Азамат Бектемиров.

Вернее, не он сам, а мир его образов.

Груши.

Мясник.

Дракон.

Чёрные кошки.

Тело, превращённое то в плод, то в опасность, то почти в предмет.

Я вспомнил, как читал его текст.

Он вовсе не был сложным в том смысле, что я не понимал слов.

Наоборот.

Слова были понятными.

Но соединения — неожиданными.

Иногда поэт затрудняет чтение не редкостью слова.

А столкновением привычных вещей, которые в обычной жизни рядом не стоят.

Это тоже разновидность сложности.

Не лабиринт.

Удар.

— Значит, есть разные сложности? — спросил мальчишка.

— Конечно.

Я начал считать на пальцах.

— Сложность мысли.

— Раз.

— Сложность образа.

— Два.

— Сложность языка.

— Три.

— Сложность культурных отсылок.

— Четыре.

— Сложность потому, что автор сам не разобрался.

— Пять.

Муза рассмеялась.

— Вот последняя особенно распространена.

— А как отличить?

— Читать.

— Сколько раз?

— Вот теперь сам решай.

Дверь закрылась.

На ней появилась надпись:

**ПРОЧИТАНО.**

Потом рядом:

**ПОНЯТО?**

Две кнопки.

**ДА.**

**НЕТ.**

Я уже хотел нажать «ДА», но остановился.

В прошлой главе мы выяснили, что повторное чтение невозможно в строгом смысле.

Теперь становилось ясно ещё кое-что.

**Понимание тоже не обязательно заканчивается.**

Ты можешь понять текст сегодня.

Через год понять иначе.

Потом узнать что-то об авторе — и снова перестроить картину.

Услышать перевод.

Песню.

Чужую рецензию.

Ответ автора.

И каждый новый слой не всегда отменяет предыдущий.

Иногда просто добавляет ещё одну комнату.

Я снова открыл дверь.

За ней ничего не было.

Белое пространство.

Только один вопрос:

**А если автор сам не знает всего, что написал?**

Я посмотрел на Музу.

Она молчала.

Капитан поставил кружку.

Мальчишка тоже не смеялся.

Потому что вопрос оказался неприятно хорошим.

Если читатель иногда замечает в тексте то, чего автор сознательно туда не вкладывал, но что действительно поддерживается самим текстом, —

**кто тогда знает произведение лучше?**

Автор?

Читатель?

Или произведение после публикации начинает знать о себе что-то третье?

Я закрыл дверь.

На этот раз осторожно.

На панели «Глагола» загорелась новая координата:

**АВТОР НЕ ЗНАЕТ.**

— Ну что? — спросила Муза.

Я сел в кресло.

— Вот туда мне уже немного страшно.

Мальчишка улыбнулся.

— Значит, интересно.

Капитан дал тягу.

И дверь, которой вчера не существовало, осталась позади.

До следующего открытия.

**Сергей Бухдрукер**