Глава 21. Сто читателей сто берегов

Утром «Глагол» попал в странное место.

Сначала я решил, что за бортом туман.

Потом — что снег.

Потом — что капитан опять неправильно настроил экран.

Но когда мы подошли ближе, стало ясно:

это были страницы.

Тысячи.

Белые, серые, исписанные, пустые, надорванные, аккуратно сложенные, свернутые трубкой, приколотые к невидимым стенам.

Каждая страница куда-то вела.

— Библиотека? — спросил мальчишка.

— Нет, — сказала Муза.

— Архив?

— Нет.

— Тогда что?

Она показала вперёд.

На одной из страниц было написано:

**«Сто один мир. Авторский и сто читательских…»**

Я узнал эту фразу.

Это был Аимир.

После первой главы второго тома он написал мне:

**«Сто один мир. Авторский и сто читательских.... Ручей..»**

А потом добавил:

**«Поехали! — дальше.»**

Я тогда ответил ему четверостишием:

> Сто читателей — сто разных берегов, 
> Каждый видит свой мираж и свой ручей. 
> И пока рождается сто новых миров, 
> Путешествие становится живей.

Теперь эти берега почему-то действительно появились вокруг «Глагола».

Слева — один.

Справа — другой.

Вдали — ещё десятки.

И все были разными.

На одном стоял лес.

На другом — город.

Третий выглядел как вокзал.

Четвёртый — как пустая комната.

Пятый вообще напоминал старую кухню с чайником на плите.

— Как это возможно? — спросил я.

— Очень просто, — сказала Муза. — Ты написал одну главу.

— И что?

— Её прочитали разные люди.

— И?

— Теперь у каждого своя.

Я посмотрел на неё.

— Но текст же один.

— Текст — один.

— Значит, и смысл должен быть один.

Муза засмеялась.

— Сергей, если бы всё было так просто, ты бы уже закончил эту книгу.

Мы причалили к первому берегу.

Там стоял Аимир.

Не настоящий, конечно.

А тот образ читателя, который уже возник у меня из его ответов.

В руках у него почему-то был металлоискатель.

— Это ещё что? — спросил я.

— Он сам написал, что ты ищешь под поверхностью, словно металлоискателем.

— А почему металлоискатель у него?

— Потому что теперь он ищет у тебя.

Логично.

Он ходил по песку и время от времени останавливался.

— Здесь, — сказал он.

— Что здесь?

— Смысл.

— Где?

Он показал под ноги.

Я стал копать.

Ничего.

— Здесь нет никакого смысла.

— Для тебя нет.

— А для кого?

— Для него есть.

Мы пошли дальше.

На следующем берегу стояла какая-то женщина.

Она читала ту же самую главу.

Но вместо ручья, который я описывал, видела собственное детство.

На третьем берегу мужчина вообще не заметил того места, которое я считал главным.

Зато остановился на случайной фразе.

Я её почти не помнил.

Он — помнил.

— Так нельзя, — сказал я.

— Почему?

— Автор же должен знать, что главное.

— Автор знает, что главное для него.

— А читатель?

— Читатель знает, что главное для него.

— Тогда зачем вообще автор?

Муза пожала плечами.

— Хороший вопрос.

Я обиделся.

Ненадолго.

Потом вспомнил Августу Гальстер.

У неё зима шла как живая женщина — нарядная, весёлая, почти сказочная.

А Вера Сморчкова прочитала стихотворение и сразу вспомнила Петербург.

Захотела настоящего снега.

То есть Августа писала одну зиму.

Вера увидела другую.

Но без первой вторая не появилась бы.

Вот оно.

Автор не обязан передавать читателю готовый мир целиком.

Иногда он только открывает дверь.

А дальше читатель входит со своими воспоминаниями.

Мы подошли к следующей странице.

На ней был Алекс Чернобай.

Недавно он написал рецензию на моё стихотворение «На одном дыхании»:

**«Таких дорог — где миг как вечность, выше всех земных координат!»**

Я остановился.

— Вот это интересно.

— Что?

— Я писал стихотворение. А он вернул мне мою же мысль другой фразой.

— И что случилось?

— Я понял собственное стихотворение чуть иначе.

Муза кивнула.

— Вот теперь начинаешь понимать.

— Что?

— Читатель не всегда приходит за смыслом.

— А зачем?

— Иногда он приносит новый.

Я сел прямо на край страницы.

Это меня беспокоило.

Если читатель способен добавить к тексту то, чего автор туда сознательно не вкладывал, где граница?

Можно ли увидеть в стихотворении всё что угодно?

Нет.

Это я уже понял раньше.

Текст всё-таки сопротивляется.

Если в нём нет моря, нельзя уверенно утверждать, что автор описал кораблекрушение.

Если нет войны — не надо её туда затаскивать.

Если лирический герой говорит «я», это ещё не означает, что автор рассказывает свою биографию.

Но между буквальным текстом и произволом читателя находилась огромная территория.

Именно там, похоже, и происходила литература.

Мальчишка нашёл на берегу две ракушки.

Одну приложил к уху.

— Море.

Вторую.

— Тоже море.

— Они одинаковые?

— Нет.

— А звук?

Он задумался.

— Похожий.

— Вот, — сказала Муза. — Примерно так и с чтением.

— Очень научно, — сказал капитан.

— Мы вообще серьёзная экспедиция.

Потом мы увидели ещё одну страницу.

На ней был Владимир Морозов.

Он недавно написал рецензию на мою главу «Львы на другом языке».

Он увидел два микрофона, два имени, два голоса.

И сформулировал то, что мне самому понравилось:

хороший перевод должен дать услышать оба голоса, не потеряв ни одного.

Я остановился.

— Но я ведь именно это и хотел показать.

— Да.

— Значит, он понял правильно?

— Возможно.

— Почему «возможно»?

— Потому что «правильно» — опасное слово.

— Почему?

— Ты хотел одно. Он увидел это же. Это совпадение.

— И что плохого?

— Ничего. Это прекрасно.

— Тогда почему опасное?

— Потому что однажды другой читатель увидит не то, что ты хотел.

— И будет неправ?

— Не обязательно.

— Тогда кто прав?

Муза посмотрела на меня устало.

— Ты опять хочешь превратить чтение в суд.

Я замолчал.

Авдотья Стасина как-то написала мне после рецензии на её «Тайну века»:

**«Очень приятно, что оно понято правильно.»**

Это был другой случай.

Там автор сама подтвердила:

да, ты услышал близко к тому, что я хотела сказать.

И это тоже было ценно.

Но тогда выходило, что существуют как минимум два вида удачной встречи.

Первый:

читатель понял почти то же, что хотел сказать автор.

Второй:

читатель увидел нечто своё, но текст действительно позволял это увидеть.

И, возможно, был ещё третий.

Когда читатель вообще не понял автора, но после этого возник интересный разговор.

— А это тоже удача? — спросил мальчишка.

— Иногда.

— Даже если ошибся?

— Если после ошибки начался настоящий разговор — возможно.

Капитан усмехнулся:

— Очень удобная философия.

— Зато жизненная.

Мы двинулись дальше.

Страницы уже не лежали отдельно.

Они начали складываться одна на другую.

Авторский текст.

Рецензия.

Ответ автора.

Ответ на ответ.

Ещё один комментарий.

И постепенно получалось нечто новое.

Уже не стихотворение.

И не рецензия.

Что-то третье.

Я вспомнил свою формулу:

**авторский мир ; читательский мир ; общая реальность.**

Вот она была перед нами.

Не метафора.

Почти архитектура.

Текст построил первый этаж.

Читатель пристроил второй.

Ответ автора — лестницу между ними.

Если лестницы не было, дома стояли рядом.

Если была — начиналось движение.

Мальчишка ткнул пальцем в одну страницу.

— А это что?

Я посмотрел.

Там было сообщение без ответа.

Ещё одно.

Ещё.

Прочитано.

Но тишина.

— Это тоже мир? — спросил он.

Я задумался.

— Наверное.

— А общая реальность?

— Не знаю.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что произошло на другой стороне.

Молчание ведь тоже может означать всё что угодно.

Человек занят.

Не понравилось.

Не понял.

Не захотел отвечать.

Отложил.

Забыл.

Умер телефон.

Закрыл страницу.

Решил подумать.

Решил никогда больше не думать.

По одному отсутствию ответа нельзя установить причину.

Можно только установить факт:

**ответа нет.**

А значит, связь не подтверждена.

Я вдруг увидел всю эту Вселенную иначе.

Раньше мне казалось, что я путешествую по страницам поэтов.

Теперь становилось ясно:

страницы — это только координаты.

Настоящее путешествие начинается, когда кто-то отвечает.

А ещё интереснее — когда после ответа маршрут меняется.

Аимир начал читать дальше.

Владимир Морозов вернул мне формулу двух голосов.

Алекс Чернобай превратил мою дорогу в место, где миг становится вечностью.

Светлана Зубова вообще однажды написала, что мои рецензии помогли ей лучше понять собственные стихи.

То есть читатель прочитал автора.

Автор прочитал читателя.

И автор после этого увидел собственный текст иначе.

Кто тогда кого читает?

Я поднялся.

Перед нами открылось море.

На нём было множество берегов.

Сто?

Тысяча?

Не знаю.

На каждом кто-то держал одну и ту же страницу.

Но страницы выглядели по-разному.

На одной были подчёркнуты одни строки.

На другой — другие.

На третьей кто-то поставил вопросительный знак.

На четвёртой — восклицательный.

На пятой — ничего.

— И где оригинал? — спросил мальчишка.

Я показал на книгу в своих руках.

— Здесь.

— А настоящий смысл?

Я хотел показать туда же.

Но не показал.

Потому что уже не был уверен.

Капитан дал ход.

«Глагол» медленно вышел между берегами.

Я смотрел на них и думал:

может быть, произведение действительно пишет один человек.

Но книга начинается только тогда, когда в неё входят другие.

И если у текста сто читателей, у него действительно может появиться сто миров.

Однако меня тревожил следующий вопрос.

Если каждый читатель создаёт свой мир —

**как нам вообще удаётся понимать друг друга?**

На панели появилась новая координата.

Одно слово:

**СОВПАДЕНИЕ.**

Муза посмотрела на меня.

— Ну что?

— Поехали.

**Сергей Бухдрукер**